Шкатулка Р.

Артур любил свою работу. Запах старой бумаги, тихий шорох страниц, умиротворённый пейзаж — особенно если снежный — за окном. Независимо от количества посетителей и их запросов, он уходил домой с роем приятных мыслей. Для чего старенькая бабушка после книг по садоводству вдруг взяла «Мадам Бовари»? Вряд ли задумалась об измене своему дедушке, если таковой имелся, но, может, захотела пережить трепет запретных чувств через кого-то другого? А может, никакой загадки не было, и книгу у неё попросил внук — для школы. Артуру нравилось представлять эти и любые другие истории о своих читателях, но ещё сильнее ему нравилось иметь дело с книгами. В тот серый декабрьский день Артур разбирал книги, отданные библиотеке через благотворительный фонд. Обычно книги там были специфические: либо что-то узконаправленное, либо интересное массовому читателю, но недолговечное, вроде журналов. Но иногда попадались старинные тома, и Артур обожал подолгу рассматривать их, искать заметки на полях и размышлять о людях, которые их сделали. Были таковые и в этой партии, но Артур не успел на них остановиться. Его внимание привлекло нечто похожее на коробку, обтянутую выцветшим бархатом темно-зеленого цвета. Он взял находку в руки, погладив мягкий бархат большим пальцем. И не спешил открыть, наслаждаясь таинственностью, которую он хранил. Что там? Безделушка или что-то грандиозное? Артур открыл коробку и обнаружил с пару десятков ячеек с записками, а на крышке значилась буква Р. Он взял плотную жёлтую бумажку, подписанную номером один, из первой ячейки и развернул её, погружаясь в короткий текст, написанный аккуратным, чуть наклонным почерком. «1 декабря. Мясо сегодня снова отвратительно. Повар утверждает, что это лучшая телятина в округе, но я готов поклясться, что жую подошву собственного сапога. Служанка Алиса, обычно такая расторопная, умудрилась сжечь мою лучшую рубашку. Оправдывается, мол, простите, отвлеклась на вид за окном — снег так красиво падает. Тут согласен, но теперь придётся заказывать новую рубашку у портного, а он вечно тянет. Других даже не рассматриваю — испортят ткань на этапе выкройки. Что ещё… Я обещал Кларе не жаловаться, но проклятый бар сводит меня с ума. Шум оттуда слышен даже в дальней комнате. Не понимаю, зачем открывать питейное заведение в двухстах шагах от усадьбы. Хандра накатывает волной. Иногда думаю — а не уехать ли куда-нибудь? Но куда?» Артур зачитался. Тон записки был ироничным, немного циничным, но в то же время искренним и живым. Он нетерпеливо раскрыл следующую записку. «2 декабря. Проснулся поздно — опять не мог уснуть из-за музыки. Завтрак — яичница, кофе. Проверил псарню — лай собак бодрит лучше кофеина. Заглянул в конюшню — Гектор, мой гнедой, выглядел обиженным. Видимо, на то, что я не брал его на прогулку уже три дня. Вечером перебирал старые бумаги в бюро. Наткнулся на её письмо. Всего несколько строк, вежливых и холодных. Прошло уже пять лет, а сердце по-прежнему сжимается. Любовь — странная штука. Даешь ей место в душе, а она не уходит, даже когда пытаешься её прогнать. Больше настроения писать нет. Даже подумал, что зря это всё затеял, но Клара посоветовала рассказывать хоть что-нибудь, чтобы не утонуть в собственных мыслях.» Артур положил листки на стол, чувствуя легкое головокружение. Он никогда не испытывал ничего подобного. Романы, которыми он восхищался прежде, теперь казались плоскими и надуманными. Ведь перед ним был живой человек, его повседневные заботы, его боль. И этот человек писал очень давно, судя по состоянию чернил, качеству бумаги и стилю. Хотелось немедленно прочитать залпом всё, но Артур аккуратно сложил вскрытые записки и положил их обратно, ставя этот адвент-календарь себе на стол, справа от телефона. Он будет читать по одной записке в день — так, как писал их автор. И эта мысль очень взбудоражила. На следующий день Артур проснулся с непривычным чувством ожидания. И, едва пришёл на работу и совершил рутинный обход, достал бумажку с «3». «3 декабря. Клара наведалась с визитом. Привезла варенье из лепестков роз — её новое увлечение. Говорили о многом, в основном о её детях. Она снова спросила, не думаю ли я жениться. Ответил, как и всегда: «Пока я не встретил ту, которая смогла бы вытерпеть мой нрав и любовь к тишине». Правда, в глубине души понимаю: та, которую я мог бы полюбить, уже встретилась мне и ушла. Клара сказала, что я становлюсь затворником. Может, она и права. Но общество людей утомляет меня больше, чем одиночество. Завтра поеду в город — нужно решить вопрос с этим проклятым баром. Хотя, что я могу сделать? Купить эту землю и закрыть его? Возможно, это не самая плохая идея.» Артур улыбнулся, представляя Р., который грустит об утраченной любви, пытаясь говорить о ней с иронией, жалуется на бар и делится своими мыслями с, видимо, подругой, Кларой. Она знала намного больше записок, но даже их Артуру уже почти хватило, чтобы не влюбиться, но очень сильно увлечься. Сильнее с каждым днём. Остроумие и тихая меланхолия Р. находили отклик в душе Артура, который и сам предпочитал книги людям и давно смирился с одиночеством. В следующие две недели Артур узнал, что Р. пытался быть вегетарианцем (но не смог отказаться от сочных стейков своего соседа), занимался охотой (но не любил убивать животных и быстро перестал) и разводил в своём пруду декоративных карпов. Р. рассказывал о книгах, которые читал («перечитывал «Мидлмарч» — как же Элиот тонко чувствует человеческую душу»), о прогулках по зимнему лесу, о визитах соседей, о своем псе по кличке Цезарь, который боялся грозы, о любимом кресле у камина, о том, как учился играть на виолончели, но забросил, потому что «звуки были похожи на стон раненого животного». А еще иногда он вспоминал ту самую любовь — всегда аккуратно, через упоминание обыденных вещей. Запах лаванды, с которой было её мыло, мелодия, которую она тихо напевала. Особенный свет зимнего утра — похожий на тот, что был в день их последней встречи. Артур, никогда не испытывавший настоящей романтической привязанности (его чувства к литературным героям не в счёт), ловил себя на странном ощущении. Он ждал этих ежедневных встреч с нетерпением, перечитывал записки и начал представлять Р. — не конкретную внешность, а скорее атмосферу: высокий, с внимательными глазами и ироничной улыбкой. Руки с длинными пальцами, испачканными чернилами. Тихий голос, сетовавший на мелочи, но молчащий о важном. Например, он ни разу не говорил о семье или о себе по-настоящему. Сколько ему, любит ли свою жизнь (если забыть о проклятом баре), о каком будущем мечтает. Конечно, записки не были его дневником, но Р. умалчивал о многом. Но это не помешало Артуру влюбиться в этого человека, жившего много лет назад. В тень, в эхо, в чернильные строчки на пожелтевшей бумаге. И это было безумием. Чем ближе календарь подходил к концу, тем сильнее Артур чувствовал тревогу. Как жить после приключения, как смириться с молчанием, которое непременно последует, когда записки кончатся? Он уговаривал себя, что Р. — лишь один из персонажей, просто его книга оказалась самой удивительной из всего, что попадало в руки Артура. Но пройдёт время, от Р. останутся лишь воспоминания — его личные и те, которые появились у внезапного чтеца его откровения, — и Артур вернётся к своей обычной скучной жизни с книгами и другими героями. Только верилось в это с трудом. «24 декабря. Сочельник. Клара с семьей приехали, дом наполнился детскими голосами. Приятно, но утомительно. Подарил племяннику набор для выжигания — надеюсь, он не спалит амбар. Племянницам куклы ручной работы. Сам получил от Клары тёплый шарф и новые перчатки. Вечером, когда все уснули, сидел у камина и думал о разном. Что останется от меня после смерти? Я прожил неплохую жизнь, временами был почти счастлив. Умирать пока не готов, да и менять что-то тоже. Тоска усиливается, когда думаю о ней, поэтому стараюсь не думать. Когда мы только расстались, пару раз хотел её разыскать, спросить, почему она ушла, но гордость не позволила. А может, семья. Они давно не имеют надо мной никакой власти, но я всё ещё сын своих родителей и зачем-то берегу род. Как будто безобидная швея могла ему навредить. Единственный, кто кому-то навредил в этой истории, я. Но не уверен, что могу что-то исправить». Артур с сожалением погладил бумагу, словно пытался утешить автора записки. Хотелось бы ему сказать Р., что всё ещё можно изменить — всегда можно, если хотя бы попытаться, — но и сам Артур был не из храбрых, особенно если дело касалось чего-то личного. Окажись Р. прямо перед ним, Артур максимум похвалил бы его художественный стиль. «30 декабря. Последняя записка завтра. Мне нравилась эта маленькая традиция, хоть и не всегда хотелось писать о том, что происходило. Ничего особенного. Просто некоторые вещи лучше оставить в голове. Что ещё сказать. Как будто я выдохся, иссяк. Или просто не происходит ничего особенного. В начале важным казался завтрак и рутина, сейчас же толку нет — к чему повторять, сколько раз я пил кофе на этой неделе и как на меня смотрят кони или собаки. Может, и не помогло совсем? Или я просто чувствую особо сильное одиночество в праздники». Хотелось остановиться на этой мысли — «скоро всё кончится», — но Артур не стал. Так же, как и весь предыдущий месяц, перечитал записку, положил её обратно и доработал свой день. Утром 31 декабря он проснулся до рассвета. Библиотека не работала и ему некуда было спешить, но он неспешно сделал кофе и сел у окна, планируя начать день так же, как и последние недели. Он взял шкатулку, стоящую рядом с небольшой ёлочкой на столе и достал последнюю записку. «31 декабря. Сегодня я съел последнюю мандаринку из привезённой Кларой коробки. Разложил кожуру на каминной полке — пусть пахнет. Повар, к всеобщему удивлению, приготовил идеальный ростбиф. Как будто прочитал мои прошлые жалобы. Утром ездил в город. Купил землю, на которой стоит бар. Чёрт знает зачем. За полтора месяца я так привык к нему, что уже не уверен, что хочу тишины. Подумаю об этом в следующем году, а пока просто немного подправлю репертуар — им отчаянно не хватает Фицджеральд и Синатры. Эта записка — последняя. Шкатулка заполнена. Не знаю, чего я ожидал. Облегчения? Просветления? Чувствую лишь пустоту. Она начала поглощать меня вчера и совсем накрыла сегодня. Не хочется оставлять записку такой, опять жалобной (как, кажется, первая; впрочем, я не перечитывал ни один из дней), но менять что-то не в моих правилах. Клара сказала бы, что это отвратительное правило. Может, изменю его в следующем году, но вряд ли. Завтра коробку уберут в кладовку. Клара говорит, что такие вещи должны пережить своих хозяев. Возможно, когда-нибудь её найдёт чья-то чужая рука. Возможно, нет. Это уже не имеет значения. Важным был сам процесс. Я не стал другим человеком. Мясо по-прежнему может быть жёстким, служанки — неловкими, а настроение — скверным. Но я, кажется, научился с этим жить. Не сопротивляться хандре, а принимать её как погоду. Как сегодняшний снег за окном — он просто идёт, и это красиво. Лампа коптит. Нужно будет почистить стекло. Завтра. На этом всё.» Артур перечитал текст ещё раз. Затем ещё. Не было никакого откровения, никакого послания сквозь века, только будничная констатация конца. И в этом была какая-то особенная притягательность. Р. просто перестал вести записи. Прошёл своеобразную терапию и вернулся к обычной жизни. Может, и Артур так сможет. Первые январские дни прошли в привычной библиотечной рутине, но теперь она окрашивалась новым оттенком. Артур больше не ждал новой записки, но мысли его постоянно возвращались к Р. Теперь он сам представлял, как описывал бы свою рутину (отмечая, что рассказывать ему совсем нечего — особенно когда так мало посетителей). 7 января. Он написал бы, что после выходных библиотека как будто заскучала, и Артур обходил любимые читальные залы с особым вниманием, оглядывая каждую из полок и напоминая себе, что где лежит. Ещё он сказал бы, что нужно купить для этого места больше растений — книги и цветы так замечательно сочетаются. И напоследок сказал бы, что ему бы хотелось рассказать все эти вещи кому-нибудь лично. 10 января Артур всё ещё мысленно описывал свой день и делился впечатлениями о новой книге, которую читал («для современной прозы вполне неплохо, учитывая, что сейчас все пытаются шокировать»), но, пиши он отчёт вечером, ему было бы рассказать ещё больше. Обычно Артур знал всех, кто приходил за книгами — библиотека была небольшой, но единственной на несколько районов, но почти под закрытие библиотеки пришёл новый человек. Парень лет двадцати пяти, с тёмными, чуть вьющимися волосами и в очках. Он огляделся, точным жестом смахнул снег с плеча и направился к стойке. И в этом движении — в сдержанной пластике, в том, как он чуть склонил голову, — Артур ощутил иррациональное чувство узнавания. Он никогда не видел Р., но представлял его именно так. — Здравствуйте, — голос у молодого человека был тихим, но чётким. — В конце ноября вам должны были передать книги моего деда, но вместе с ними по ошибке, кажется, отдали кое-что ещё. Шкатулку ручной работы в зелёном бархате. Брови Артура дёрнулись в удивлении, а потом он открыл дверцу полки за собой и достал искомый предмет, ставя его на стойку. И мысленно похвалил себя за то, что не оставил находку дома. Словно чувствовал, что однажды за ней придут. Незнакомец выдохнул с заметным облегчением. — Слава богу! Мать прожужжала мне все уши этой шкатулкой. Не поймите неправильно: я тоже очень ценю память, но все эти записки мы уже видели; некоторые он читал мне сам. — Сам? — не сдержался Артур. — Он жив? — А вы их читали? — вопросом на вопрос ответил собеседник. — Простите, не удержался. Но на лице внука Р. не было осуждения, только любопытство. — И что вы о них думаете? Что он думал? Он думал, что увлёкся призраком, нашёл родственную душу в прошлом веке. Но теперь понимал, что это, возможно, было лишь началом истории. — Что они удивительны. Как и человек, который их написал. Стыдно признаться, но я страшно увлёкся, — Артур посмотрел на собеседника с лёгкой тревогой, но тот, очевидно, не уловил двузначности этого слова, — вашим дедом. И даже переживал; да и сейчас ещё переживаю — что записки кончились. — Вы читали их как адвент-календарь? — улыбнулся внук Р. — Каждый день по записки? Пару лет назад, когда дед ещё был жив и отдал мне эту шкатулку, он сказал, что это безделушка, но мне так понравилось проживать каждый день с ним, что с тех пор я иногда веду записи в дневнике. Конечно, они не такие хлёсткие и объёмные, как были у него — никто в нашей семье не говорит так, — но мне нравится иногда останавливаться и задумываться о том, что происходит в жизни. Слушая, Артур рассматривал внука Р., но теперь узнавание только усиливалось: перед ним стоял не ворчливый и далёкий Р., а некто ещё более привлекательный как собеседник. И, может, кто-нибудь ещё. — Артур, — он протянул руку, устав про себя называть этого человека лишь чьей-то роднёй. Ему требовалось своё собственного имя. — Роман. Назвали в честь деда, — усмехнулся собеседник, добавив: — Он был прекрасным человеком. — Не сомневаюсь. Роман забрал со стойки шкатулку, положил её в принесённый с собой рюкзак, но уходить но не спешил. Он тоже рассматривал Артура, словно чувствовал его мысли и то, что им обоим была нужна компания. Он опустил глаза. — Для меня эти записки — голос деда, а вы прочитали их как книгу. Но тоже увидели человека. Разве это не удивительно? — он поднял голову. — У меня есть кое-что ещё. Много, говоря откровенно. Как и я, дед вошёл во вкус и писал много до самой своей смерти. В формате дневников. Обычно семья не любит этим делиться — это всё-таки личное, — но мне почему-то кажется, что такой человек, как вы — окружённый книгами и персонажами, — непременно их оценит. — Почту за честь, — не придумал ответа лучше (и не такого старомодного) Артур. — Тогда, может, как-нибудь за чаем? — Роман выглядел немного смущённым. — В каком-нибудь кафе. Или у меня дома — я живу в паре кварталов. Хотелось бросить всё и поглотить новые истории Р. как можно скорее, хоть Артур и знал, что не сможет ими насытиться. Роман не ошибся, назвав записки своеобразной книгой: в них действительно был сюжет, был герой. Но никакая самая длинная серия не могла удовлетворить аппетит Артура, если он был по-настоящему увлечён. Поэтому некуда было спешить. — Может, лучше в библиотеке? — Артур бегло осмотрелся, Роман повторил его жест. — Здесь тихо и пахнет книгами. Думаю, вашему деду понравилось бы. Словно хотя что-то сказать (а может, удивившись), Роман приоткрыл рот, а потом, коротко улыбнувшись, кивнул. — Нужно забрать тетради у родителей. Тогда вернусь завтра. Наверное, у вас куча дел и нужно будет спланировать перерыв для чтения? — Совсем нет, скорее наоборот: нужно планировать визиты читателей, и обычно они очень редки, — посмеялся Артур. — Так что приходите в любое время. Я буду очень сильно ждать, — и, чтобы это прозвучало не так странно, добавил: — С чаем. Пожалуй, у нас получится уютный читальный клуб. — Звучит славно. Дедушка точно оценил бы. Роман кивнул, взгляд его стал тёплым и твёрдым. — Я вернусь, — просто сказал он, а затем ушёл. Когда дверь за ним тихо закрылась, Артур обернулся к пустым стеллажам читального зала. Он любил и тишину библиотеки, и её шумные дни, но теперь к рутине добавилось сладостное ожидание новой истории, начавшейся с человека, которых жил много лет назад.