Зайчик: Тень зверей

      Я потянулся сбросить шапку, махом откинуть всё, что мешает бежать по нескончаемому лесу. Тяжёлый рюкзак скинулся с плеч и преследовать Алису стало гораздо легче. Меня тормозили ручки и карандаши в пенале, тетради в клетку и в линейку, а также рисунки на полях и лист бумаги с динозавром для Оли…       Оля! И вдруг в голове возник отчётливый образ: сестра, застывшая у окна в предзакатном свете. Её по прежнему детские ладошки прижались к холодному стеклу, а зелёные глаза метались по снежному полю в поисках меня. Оля глядит на тайгу и повторяет моё имя.       — Тоша! — ангельский голосок раздался в мыслях.       Я остановился, глубоко вдохнув, и понял вдруг, как всё это сумасбродно и глупо — раздеваться в лесу догола в погоне за рыжей чудачкой. Я воротился за рюкзаком, будто он был частью меня, и вспомнил вновь, как сестре было тяжко и тоскливо, когда меня не было дома, как она умоляла меня раз за разом вернуться после школы как можно быстрее. Что ж я за брат-то такой?! Бегаю по лесу, которым сам же пугал сестру, и веселюсь, когда её даже за порог выйти не дадут: сиди в клетке, Оля, да посматривай в который раз мультики, что ты посмотрела до самых дыр.       — Тоша! — повторила сестра.       — Да, Оленька? — с глупой улыбкой откликнулся её брат.       — Тоша, а куда… Куда так скачешь, чмошник?       Ранящее слово вдарило мне по голове, вышвырнув из приятной выдуманной картины в травящую канаву. Из вечной темноты за соснами, как дикари из пещер, вышли ухмыляющийся чёрно-жёлтыми зубами Семён и его гогочущая шайка.       — Ну здорово, Антошка! — как с падалью поздоровался Бабурин.       Тёмно-коричневая дублёнка, бежевый оплёванный шарф и чёрная норковая шапка-ушанка придавали ему ещё большей массы. Казалось, сейчас он проломит под собой землю, возьмёт меня за ногу и потащит прямо в ядро, мутузя моё лицо, как боксёрскую грушу. Справа стоял ещё один хулиган с острыми и грубыми чертами лица, похожий на настоящего гопника, на вид спортивного телосложения. Глядя на меня своими светло-карими глазами, он оскалил острые и, на удивление, чистые зубы в издевательской ухмылке толстых губ. На его голове сидела чёрная шапка, она закрывала лишь затылок, не скрывая побитого уха с шрамом, будто оставленным лезвием, и коротких тёмно-каштановых волос. На нём была чёрная кожанка, под которой виднелся синий спортивный костюм «три полоски», как и его штаны. Костяшки его рук были сбиты, а под ногтями была видна грязь. Левее же был парень азиатской внешности с раскосыми карими глазами, бурятёнок. Он был более хилый, чем его компаньоны. Под капюшоном фиолетовой куртки «The North Face» виднелись выбритые виски и густая чёрная чёлка. Его низ состоял из потрёпанных утеплённых джинсов и сапог с меховой обивкой.       После Сёмы вымолвил слово спортсмен:       — Хе-хе, не вышло быстро сдрыснуть, да?! — его голос был не столь низкий и противный, как у Бабурина. Однако от его речи отдавало жестокостью и беспощадностью, как от рычания хищного зверя.       — Очкарик-в-жопе-шарик, на! — раздался высокий и пакостный смех бурятёнка. Когда он открыл рот, я смог заметить, что у его верхней челюсти не было двух передних зубов, отчего в уши бросалось чёткая шепелявость.       Это жуткое трио вынуждало меня пятиться от страха, что они просто повалят меня на землю и запинают до полусмерти. Когда смрад палёных сигарет и их пота смешался в моём носу, я почувствовал кислоту во рту, словно я лизал батарейку.       — Алиса! — имя спутницы превратилось в сдавленное сипение. Деревья вокруг так и сдавливали меня всей оравой. Я пустил глаза в пляс, пытаясь найти спутницу. Так и молился увидеть лисичку за голым деревцем, ждал, что она придёт на помощь. Но только ветер ответил тишиной. — Где Алиса?! Что вы с ней сделали?! — Я вздрогнул, когда услышал свой неестественно свирепый и даже пугающий голос.       Ребята нахмурились, стали косо сверлить меня взглядами.       — Какая ещё Алиса? — Семён с отвращением сплюнул сквозь щель в зубах. — У тя чё, кукуха поехала? Не ссы, ща вмиг вылечим, — толстый стал ко мне подходить, пока я отступал, а потом резко толкнул меня, впечатав спиной в дерево. Я почувствовал, как у меня на мгновение сбилось дыхание и заболела спина. — Ну как? Полегчало?       Неужели… Неужели дружелюбная на вид Алиса специально заманила меня в ловушку к этим уродам? Нет, не верю. Не хочу верить! Гопник со злодейской ухмылкой подметил:       — Глядите-ка, пацаны! А здесь он не такой борзый, как в школе.       — Ага, — стал поддакивать шепелявый, — вылитый терпила, на.       Пока те двое поливали меня грязью, Бабурин возвысился передо мной и поднял левый кулак с перстнем-печаткой с каким-то геометрическим символом. Его кулак казался размером с футбольный мяч, он точно мог выбить мне все зубы, залив рот кровью. Семён с бешеным презрением и ненавистью сказал мне сквозь зубы:       — Ты, сука приезжая, не на того руку поднял.       Толстый было уже замахнулся, но тут другой хулиган в кожанке издал оглушительный свист, и первый тут же опустил занесённую руку. Это было неожиданно — главный в банде оказался не Бабурин. Они с бурятёнком слушались этого гопника с крепкими и острыми зубами. Бить не стали. Видимо, хотят сначала помучить.       — Слышь, Гандон Батькович! — обратился ко мне главарь, а потом указал куда-то вниз, дёрнув головой. — Ни это, случаем, твоя Алиса?       Рядом с нами стояла Жулька, которая тявкнула, стоило главному взглянуть на неё. Он сел на корточки и стал спокойно и дружелюбно подзывать её:       — Ой ты, батюшки. Алиса! Ко мне! Айда ко мне, сучка блохастая, — остальные мерзко загоготали. Дворняжка поджала хвост, насторожившись. Но всё-таки подошла. — Вот так, иди ко мне, иди-иди, дам кой-чего…       Он протянул руку, и собака стала принюхиваться к хулигану. Его ладонь стала гладить голову животному. Но не успела Жулька опомниться, как живодёр схватил её с садистской улыбкой и с размаху пнул тупым носом ботинка в живот так, что она полетела, скуля, в ближайший сугроб. Бедняжка кричала от боли и дёргала лапами туда-сюда, пока толпа несносных ублюдков смеялись во всё горло. Сердце обледенело, закололо.       — Ромка, — хохоча окликнул Семён живодёра, — она ж больше срать не сможет! Дай, теперь я. Второй раз ебану — минус на минус даст плюс, ха-ха!       Не успел урод приняться за Жульку, как её и след простыл. Зверёныш по имени Рома осадил Сёму, указав на приоритеты:       — Чего ты, баран? Втолкуй вон очкарику, где его место. Только без ограничений, на этот раз, так, чтобы он понял.       — Ага, за ним косяк, на, — сказал бурятёнок. — Этот лупоглазый, на, тебе при всём классе, считай, всёк.       — Да без бэ! — поднял ладони Бабурин, а потом демонстративно поднёс к моему лицу тот же кулак с кольцом. — Ща, парашник, я тебе этой печаткой так заряжу — клеймо на всю жизнь останется!       — Стой! — просипел я, а потом моя голова мотнулась, врезавшись в кулак Семёна. Красные искры брызнули из глаз.       — Бяша, подсоби! — толкнул меня Семён навстречу подонку с раскосыми глазами, и тот подставил подножку.       Я стал лицезреть, как весь мир прокрутился перед глазами вниз, и взору представилась серая скатерть неба. Я упал на острую корку льда, между лопатками раздалась тупая боль. Толстяк не дал мне шанса подняться, наступил на мою руку и стал на неё давить. Из моего горла вырвался болезненный стон, я скорчил соответствующее лицо.       — Слыхали, — обратился ко своим Семён, — как заныл? А ты, случаем, не педик? — он попытался сдержать смех.       Я стал часто дышать и задыхался, ощущая как внутри закипали обида с гневом. Область лица, на которую пришёлся Сёмин удар вместе с уход загудели, запульсировали, словно их окатили крапивным соком.       — Чего молчишь, Антошка? — подошёл ко мне Рома и ехидно ухмыльнулся. — Отвечай. Ты педик?       Злоба во мне стала неимоверно густой, концентрация была немыслимая. Как же хочется вас взять да по стенке размазать, подонки! Потемнело в глазах, словно кто-то впрыснул в них чернила. Я не знал, чем мне сейчас защищаться. Начну брыкаться — они прижмут меня к земле ещё сильнее, а затем изобьют. Врежу или пну кого-то — та же песня. Осталось только запугивать. Но чем? И в голову мне ниспослали сомнительную, но способную сработать ложь, которую я озвучил:       — Твари!!! Знаете, что мой… Мой отец…       — Тоже педик? — перебил меня Бяша.       — Красава! — Семён загоготал и по-дружески пихнул бурятёнка, продолжая оказывать давление на руку.       — Он айкидо занимался! Поняли? — продолжил я. — А ещё воевал! Таких, как вы, с закрытыми глазами убивает! Я только слово скажу — он…       Ромка поднял руку, остановив поток лжи, и сделал пару шагов вперёд. Семён, тяжело вздохнув и цокнув, отступил, дав мне возможность встать. Неужели Роман поверил? Или его смутило моё перекошенное от ярости лицо? Он с опущенными бровями подошёл ко мне и вполне серьёзно сказал:       — Воевал, говоришь? Мой батя тоже воевал. В Афгане. А твой?       — И… и м-мой, — ответил, сам не веря в свои бредни.       — Да? И в каких войсках, интересно? — тут глава банды завёл меня в тупик. Я же совсем не знаю, что там происходило, ведь не интересовался ни у кого.       — Да он фуфло гонит, Ромка, — из-за Ромы вылез Бяша и посмотрел на меня с недоверчивым выражением лица. — Бля буду, на!       — Думал, меня так просто развести? — заставил гопник покраснеть мои уши. — Я тебя, сучонка, насквозь вижу, — на его лице появилась гадкая улыбка. — Ты сам себе приговор подписал.       — Ха, — хрюкнув, Сёма усмехнулся, — в школе тебя эта кляча спасла, ну а теперь всё… Хана тебе!       — Во-во! — поддакивал Бяша. — Давай, Антошка, молись, чтобы твой труп по весне нашли, на.       — Заткнулись! — осадил всех зверёныш. — Сёма! Про Лилю — при себе оставь! А что до тебя… — он обратился ко мне. — Сидел бы ниже травы — был бы целочкой. Жирного стукнул — одно дело. Но про Афган пиздеть, где мой батя под пулями… долг Интернациональный… в Дашти-Марго, блядь, — сделав лицо попроще, Рома посмотрел на Бабурина, а потом на меня, как на прокажённого. — Сёма, ушатай-ка его.       Хулиганы вновь сомкнули кольцо, и я оказался напротив Семёна. Кровь стыла в жилах. Краем бокового зрения я увидел, как что-то двинулось у кустов, а потом забежало в них. Мне показалось? Ветки под напором ветра качались и касались друг-друга и этими шуршащими звуками как будто что-то шептали. Обнадёживали. Решив, что сейчас я стою перед дикарями очень глупо, я решил встать в боксёрскую стойку, которую мне показывал отец, когда учил меня драться, пока мамы не было рядом. Эту стойку — искренне, либо же с насмешкой — заценил шепелявый, который даже отошёл на шаг:       — Хера ты — Майк Тайсон, на!       Это была моя первая в жизни драка. Запомню её на всю жизнь. Если, конечно, она не оборвётся прямо сейчас, и я не сдохну. Вновь в кустах что-то зашевелилось. Вдруг клешни Ромы вцепились в мой портфель. Я не заметил, как он подкрался сзади, пока его закрывали Сёма с Бяшей.       — Манатки, Антошка. Махаться мешает. — было упёрся, не желая подчиняться мерзавцу, но он ловким движением выудил из-за пазухи нож-бабочку и, крутанув, подставил остриё к моему горлу. У меня спёрло дыхание, сердце будто пропало между лёгких. — Слышь, фраер, расслабься, а то больно будет.       Боясь двинуться на миллиметр, я лишь выдохнул клуб пара. Роман сдёрнул с меня рюкзак и стал вальяжно и спокойно его изучать внутри, противно скалясь. — Погляжу-ка я на твои секреты. Ты явно их держишь при себе, да? Например, сменку мою. Какая-то крыса у меня её взяла да подрезала. Не ты ли?       — Я н-ничего не брал! — громко отчеканил мой голос.       — Тихо! — рявкнул на меня Рома. — Я ещё держу нож у горла, — потом гопник опустил рюкзак открытым отделом вниз, распотрошив. — Так-так, что Петров от нас скрывает? Давайте посмотрим…       Учебники с тетрадями попадали вниз, иногда втыкаясь в снег. Хулиган с любопытством взглянул на упавшую кучу моих школьных принадлежностей. Что-то его очень заинтересовало — даже нож убрал в карман. Рома подобрал и демонстративно поднял к кронам деревьев что-то странное, напоминающее… маску. Потёртая и покрытая трещинами маска серого зайца с высунутым побледневшим языком. С образины уже слезал слой материала, а из щёк и ушей выпало достаточно много меха. Очень старая. Но откуда она у меня? Кто додумался её мне подбросить? Семён хохотнул:       — Новый год уже давным-давно прошёл, мудила. Или ты реально поехавший?       — Это не моё! — отрицал я.       — Да как не твоё, э? — встрял парень с раскосыми глазами. — В твоём портфеле лежала, на! Значит — твоё.       Ромка наблюдал за этой абсурдной сценой, ехидно улыбаясь.       — А знаешь что?.. — его взгляд мне сильно не понравился. Он явно что-то затеял. — Надень её.       — Зачем? — глядя на старую маску, я не хотел её чувствовать на своём лице. Но хулиган не отстал бы от меня ни за что.       — Надевай, говорю. И не пререкайся. Попрыгаешь перед нами, зайчик.       — Давай-давай, — сказал Бяша. — Или без штанов домой пойдёшь, на.       Чёрта с два я напялю это на себя! Продолжал стоять на своём и не склонился перед этими идиотами:       — Я вам что, клоун? Я сказал: не надену…       — Брыкаться будешь? — вдруг устрашающе нахмурил брови Рома. Но я не показал страх, и он просто пожал плечами. — Ладно, как хочешь. Сём, займись.       Шепелявый надменно посмеялся, а потом взял эту мерзость у главаря, по-шутовски поклонился и вручил Семёну. Тот подошёл ко мне и глумливо улыбнулся.       Как же убежать к полку сосен и елей, чтобы спрятаться от этих моральных уродов? Я глянул в сторону леса, в надежде найти там хоть какую-то деталь, которая поможет мне спастись. Кривые ветви просто покачивались вдалеке, не тянулись к злодеям и не собирались их схватить и утащить в чащу. Я понял одно — бежать некуда, меня точно догонят.       — Только учти, Сёма, — пригрозил своему товарищу Ромка. — Если он скакать не станет — ты сам за него поскачешь.       — Не стану, — усмехнулся толстый, взглянув на меня, как на что-то потешное. — Посмотри на это чмо. Думаешь, что он не станет, ха?       — Это, — подметил вожак, — как ты сказал, чмо тебе уже один раз в жбан зарядил.       — Ромка прав! — подстёгивал Бабурина Бяша. — Давай, толстый, восстанавливай авторитет, на.       — Или сам у нас запрыгаешь так, что титяндры отцепятся, — значит Сёма и вправду боится этого Рому.       Рыжий выругался под нос и злобно зыркнул на меня.       — Вот, — подставил Семён маску ко рту и смачно харкнул внутрь. — Это чтобы маска хорошо налезла!       Плевок смахивал на жирного раздавленного клопа. Все вокруг скривились. Рома хотел что-то сказать Семёну… но промолчал.       — Надевай, — пригрозил Бабурин, — быро! Не то урою!       Хоть маска мне изначально не понравилось, что-то в голове зашипело и намекнуло, что она… могла меня спасти. Надеть её — и всё поменяется, в один миг. Только нацепить на себя заячью образину и Семёна с компанией не станет, навсегда!       — «Нет, — подумал я, — брехня! Это просто страшная маска. Не может она мне ничего сделать! Только представлюсь ведённым дурачком перед этими бесчеловечными.»       Почему-то Ромкино недовольство Семёном меня расхрабрило. Я почувствовал что-то неладное в их окружении, старые разногласия или что-то вроде… Словно у них образовался новый порядок, которым не все были довольны. Этот самый кодекс, о котором говорила Полина. Явно в нём есть что-то ещё, помимо запрета драки при девочках. Мне бы сейчас расковырять рану, которую они недавно залатали. Пролезть бы в их головы, в их черепа, тёплые мозги.       — Знаешь что, Семён… — собственный голос — ровный и твёрдый — удивил меня.       Я сделал шаг вперёд, пристально вгляделся в липовое серебро Семёна в глазах и тихо, спокойно отчеканил:       — Иди на хуй.       Мир словно поставили на паузу, а через секунду разморозили. Все в этой шайке в своей степени обомлели. Бяша приподнял брови и поджал губы, словно почуял запах жареного. Ромка же стал глядеть менее поражённым взглядом то на меня, то на Бабурина. Зрачки Семёна расширились. Маска выпала из мясистых рук. Он отуплено переваривал услышанное, его мозг будто бы упал со стула и, сев обратно, попытался заторможено понять: «Мне показалось? Я ослышался?» Будто тужился решить в уме сложное уравнение дискриминантом. И, судя по пульсирующей вене на лбу, полученный ответ приводил его в бешенство. Он с пылающей яростью в глазах всмотрелся мне прямо в душу, стачивая зубы, а потом с трудом выкрикнул:       — Ты… Ты!.. ТЫ ТРУП!!!       В дебрях зазвенел ледок, срываясь с ветвей. Неподалёку вороны в испуге закаркали и полетели прочь. И тут я услышал шёпот из крон, нор и лесных берлог. Точно Алиса, притаившись в сугробе, словно суфлёр из будки, старалась достучаться до меня. Не испуганная, а с весёлым гневом в голосе, — так я представил этот тихий гул. Я уставился в проём между деревьями. Там мелькнуло рыжее пятно. Лиса — настоящая, обыкновенная лиса — выступила из-за кустарника. Я моргнул ошарашенно. Её пушистый хвост сновал по снегу, разбрасывая белую пыль. Горящие огоньки в её глазах будто бы согрели меня.       — На меня смотри, падла! — разъяренно вбил Семён кулак о ладонь, похрустев широкой костью.       Но я смотрел мимо, на лису, которая… улыбалась мне. Оскалившись, она рыла нору в сугробе, двигала лапами так, будто танцевала. Острая морда оскалилась, обнажив частокол желтоватых зубов. Лиса припала передом ещё ниже к земле. Сверкающие плошки глаз налились расплавленным серебром.       Я перевёл взгляд на перекошенное лицо Семёна. Он что-то рычал, его речь была невнятна, словно он забыл язык. Лиса ринулась к лесу и юркнула в норку неподалёку, её рыжий силуэт поглотила тьма. Оттуда позже на меня дохнуло шёпотом:       — СКАЖИ… СВИНЬЕ… ЗАТКНУТЬСЯ.       Я хлопнул рукой по щеке, прогоняя чужой голос. Однако суть сказанного залегло на подкорке. Подсказка — мой шанс. Я приказал Семёну:       — Заткнись, свинья!       Семён с глазами по пять копеек спрятал кривые жёлтые зубы, точно я только что дал команду послушной собаке, которая не станет сопротивляться. Или, словно Аллан Чумак, мне удалось загипнотизировать толстого, лишив его воли. Во рту раздался привкус Алисиной жвачки. Ягодный, терпкий. Словно вытянул карту из засаленной колоды, и та оказалась козырной. Как киношные титры, промелькнули вновь слова Полины, но сейчас они были уже об испорченным временем характере Бабурина. Пазлы сложились, козырь полетел в сальную физиономию. Будто бы даже не по своей воле, я стал говорить то, что было ведомо лишь самому Бабурину:       — Сдаётся мне: ты не просто так перевёлся в новую школу. Сбежал, да? Как крыса сбежал. Знаю по себе, что сверстники бывают жестокими с непохожими на них. С теми, кто толще их, например. Слабее. Переведясь сюда, ты вначале стал играть душку, чтобы всем понравиться и не испытать то, что тебя сильно задело, а потом уже, из-за неизбежности и собственных обид, ты присоединился в эту шайку и стал отыгрываться за старые обиды. Стал издеваться над другими, как когда-то издевались над тобой, — я увидел, как дёрнулся кадык уже не такого борзого Семёна. — Ты натянул на себя волчью шкуру, чтобы казаться перед остальными тем, кем ты не являешься. Но с того времени прошло достаточно лет, чтобы смириться. А ты продолжаешь мстить, как ранимый ребёнок. И твоих дружков это надоело. Но ты не хочешь успокоиться. Ты просто одержим желанием отомстить. Обижаешь слабых, видя в них себя самого, — лес затаил дыхание, ожидая кульминации. — Напомнить тебе, кем ты был? Напомнить, кто ты есть?       Семён стоял, как олень при свете фар, и еле-еле смог позвать своих:       — П-пацаны…       Бяша шагнул было к приятелю, хотел заткнуть меня, но Ромка осадил его, хлеснув властным взглядом. Тот ретировался, сунув руки в карманы. Рома посмотрел на меня с хищной улыбкой, предвкушая конец моего монолога:       — Продолжай, Тоха.       Семён беспомощно озирался. Он не мог поверить ни в сказанное Ромой, ни в то, что я его только что прочитал, как книгу. Я продолжал нагнетать специально для Сёмы:       — Знаешь кем ты будешь всегда? Второе имя — настоящее имя, — которое тебе дали одноклассники…       — Отк-куда… т-ты?.. — Бабурин смотрел на меня, как человек, парализованный страхом перед смертью с косой.       Теперь Ромка и Бяша смотрели на Семёна, как на добычу. Казалось, что они даже облизывали свои сухие треснутые губы. И ветер тоже облизывался, гоняя вдоль дороги мои разбросанные тетради.       — Свинья!!! — мой громогласный крик эхом полетел по лесу, лаская уши деревьям и оврагам.       Эхо повторило, удвоило, утроило возглас. Рома оскалился, блеснув зубами. Руки Семёна упали по швам, глаза намокли, нос зашмыгал, что понравилось бурятёнку, показавший свой провал между зубами. Я воспользовался преимуществом, встал в стойку, перевёл всю силу в правый кулак и ударил Бабурина со всего маха. Этот удар был гораздо сильнее, чем первый раз в школе. До хруста впечатал кулак в испуганную физиономию. Прыщавая щека заплясала под костяшками, как поверхность киселя. Охнув, Семён плюхнулся на заледеневшую дорогу. Держась за ушибленное место, он не понимал, что произошло и как так вышло. Глядя на него, я понял, что улыбаюсь. Точно Ромка, стоявший рядом в изумлении от увиденного. Это взбесило Бабурина, он резко вскочил на ноги и, скорчив яростную гримасу бросился на меня с кулаками. Но я, разгорячённый игрой в снежки, ловко увернулся. Сёма полетел на снег, неудачно приземлился прямо на кучу свежих собачьих какашек и обиженно взвизгнул. Шах и мат…       — Ай, — громко хлопнул в ладоши Рома, — красава, Тоха! Думал, ты сосунок, а вон как жирдяя уделал!       Семён противно захныкал, осознав всю гибельность своего положения:       — С-сука! Чё я бабушке теперь скажу? Она меня убьёт, когда увидит!       — Чего ты там скулишь? — сплюнул на бывшего товарища колючей насмешкой. — Тебя с параши не слышно!       Тщетные потуги Семёна снегом отчистить дублёнку вызвали у Бяши приступ веселья, заставив показать пальцем на моего униженного задиру. Я тоже улыбнулся. Криво, зло.       — Ха-ха! — показал шепелявый пальцем на моего униженного задиру. — Мастёвый, на!       — Давай, — прогонял Сёму Ромка ни с каплей сочувствия и дружелюбия, — скачи теперь, как зайчик. Только подальше, а то от тебя уже дерьмом несёт! Фу!       Бабурин преданно хрюкнул и хмыкнул:       — Идите вы все на хер!       Его красные зарёванные глаза остановились на мне. Не успел я стереть улыбку с губ, как Семён налетел коршуном, вцепился мне в лицо скрюченными пальцами с обгрызенными ногтями. Я пнул куда-то в слой жира под дублёнкой, заставив толстого прокряхтеть. Но он не отступил и… И мир перед глазами лишился чёткости, расплылись контуры чёрных деревьев, затуманились лица одноклассников. Но мне был виден силуэт Бабурина, который надменно ухмыльнулся, держа мои очки напоказ.       — А чё на это скажешь, сука?       Я рванулся на Сёму. Хотел лишь забрать очки, но совершил ошибку. Он отпрянул назад и потряс жиром, когда пытался удержать равновесие. А мне не повезло, я не устоял на ногах и шмякнулся лицом в снег. Я приподнялся и задрал голову. Семён, скорчив мстительную рожу, поднял ногу и хотел мной поставить печать на земле. Но триумф длился недолго. Раздался Ромин голос, а потом он плечом влетел в Сёмину тушу, сумев его повалить неподалёку. Роман успел встать в отличии от Бабурина, не ожидавшего такого поворота событий. Тут на подмогу гопнику подбежал Бяша, и я услышал знакомый до боли звук: на Семёна посыпались смачные оплевухи.       — Крысой был — крысой и остался! — с презрением вымолвил главарь. — Сейчас не по-пацански поступаешь, гнида! Гони линзы назад!       — Дерись по понятиям, на! — через пинок говорил шепелявый.       Судя по охам и кряхтению Семёна, на уговоры друзей — уже бывших — он не поддавался:       — Вы чё т-творите?.. Ой, бля! На лоха позорного меня променяли… Ой-ой! Да пошли вы в жопу! Тоже мне друзья… Хрю-у-у-у-у!       Крупная фигура, барахтающаяся в снегу, кое-как смогла вырваться из-под града тумаков и бросилась наутёк, быстро растаяв в потёмках. Рома, запыхавшись, прокричал угрозы отступившему Семёну:       — Завтра в школе тебя выцепим, Хрюндель! Эдик узнает — шею тебе свернёт! А если не он, так я тебе горло перережу, слышишь!       — Точно-точно! — поддакивал Бяша. — За базар ответишь, на!       Затем они стали швырять вслед Бабурину глыбы льда, ветки, всё, что было под рукой. А потом, как малые дети, крикнули, запричитали глумливо: «Свинья!»       Захрустел снег. Ребята приблизились ко мне, Ромка протянул мне руку, чтобы я смог подняться. Приняв руку помощи, я встал и взглянул на два лица, прибавившие в резкости.       — Мои очки… — отчаянно выдохнул я.       Ромка выругался:       — М-ля… Жирдяй стащил…       — Зато мы ему всыпали от души, на! — сказал полный оптимизма Бяша. — Завтра во-от с таким фуфелом припрётся, отвечаю, — он гортанно загоготал. Гиены в «Короле льве» обзавидовались бы этому смеху.       — Ну и дела, — Рома почесал затылок. — Тоха, ты без очков хоть что-то видишь?       — Н-немного, — ответил с запинкой я.       — Значит, совсем не видишь, — он полез в карман. Из мглы выдвинулась рука с красным прямоугольником — Рома предлагал мне сигарету. — Угощайся, — мои глаза прищурились, силясь различить марку табака, хотя я совсем не разбирался в сигаретах. — Это Магна, если что. Такие не куришь? Мажор?       Ни разу не курил, да и начинать не хотелось. Интересно, будут ли со мной общаться, если не перенимать все их привычки?       — Нет, — поколебавшись, я покачал головой, — Просто не курил раньше… не хочу начинать.       Бяша — мне удалось увидеть — поднял бровь и фыркнул:       — Спортсмен, что ли? Ха!       — А ты в глаза долбишься? — отчеканил Роман. — Не видел, как он Семёну чётко вмазал?       — Да базара ноль. Мортал Комбат, на. Тоха у нас Рокки Бальбоа.       — Тогда уж Иван Драго, — Ромка открыл пачку и достал одну белоснежную сигарету, подцепив позже губой. — Фух. Не намокли… Курим одну на двоих, гони жигу.       Бурятёнок суетливо шарил по карманам в поисках зажигалки.       — Тоха, — обратился ко мне Рома, — что я сказать хотел… Ты не обессудь. Ну, за всё, что было. Мы тебя на вшивость проверяли, а то очки эти, ещё и маска, — Бяша чиркнул здоровенной «Тбилиси», и Ромка смачно затянулся. Затем он бегло посмотрел на меня виноватым взглядом, его голос притих. — Хотя, чё я… На место тебя поставить хотели, из-за Семёна, а то он вновь стал ныть, как истеричка. Даже когда мы все к принципам новым прижились, он плевался и продолжал по старым жить. Заколебал всех и… В общем, прости. Гадко поступили, — он выдохнул едкий клуб дыма и передал сигарету своему другу. — Знаю, ты, поди, уже в курсе, но меня Ромка зовут, — он пожал мне руку, сильно, до боли сдавив пальцы. Его сорванные сухие мозоли на ладошке говорили, что он носит спортивный костюм не просто так. — Не очкуй, если что, Свинья получит по заслугам. Он сильно влип.       От дыма я закашлялся:       — Ага… — мне надо было забрать вещи, которые ещё не замело посыпавшим снегом. Поплёлся к портфелю. — Пойду пока сумку соберу, а то темнеет.       Я нагнулся за выпотрошенным рюкзаком и его содержимым, надеясь, что новые приятели исчезнут, когда я повернусь. Но они так и остались стоять, передавая друг другу сигарету. Два высоковатых силуэта с блуждающим между ними огоньком на фоне сосновых столбов. Они ждали, пока я соберу учебники, и перешёптывались. Говорил в основном Ромка — Бяша лишь шмыгал носом и одобрительно мычал.       И тут, среди припорошенных снегом тетрадей, я вновь увидел ту старую, потрёпанную временем заячью морду из папье-маше. Пустые дыры глаз, в которых может быть что угодно, любые глаза, но маска… она как будто хотела именно мои. Откуда она взялась и что забыла в моём портфеле? Я подобрал её так осторожно, словно боялся, что она цапнет меня за палец. Просто новогодняя маска с заиндевевшим плевком на внутренней стороне. Только что-то в ней было не так. Что-то копошилось внутри, под коркой старых газет…