Эвтаназия Надежды.

Пробуждение было не мягким возвращением из царства Морфея, а жестоким, безжалостным вбрасыванием в ледяную купель действительности, лишённой милосердия и отсрочки. Это было похоже на то, как вырывают зуб без наркоза: внезапно, грубо, с хрустом рвущихся нервов. Звон, пронзительный и неумолимый, как удар заточенной стальной спицы прямо в барабанную перепонку, не будил - он выкорчёвывал сознание из чёрного, лавандового небытия. И свет - не свет, а ослепительная, белая казнь, вспыхнувшая сразу, тотально, без предварительных сумерек, выжигающая до тла последние приюты тени в уголках разума, в складках ещё не проснувшейся души. Они вскакивали со своих серых, казарменных лож, и тела их были тяжки и вязки, отравленные искусственным сном, но души уже вопили - беззвучным, предсмертным воплем одного лишь предчувствия. Воздух, вчера ещё пропитанный убаюкивающим, сладковатым запахом лаванды, теперь загустел и отяжелел. Он был насыщен испарениями четырёхсот пятидесяти шести индивидуальных адов: кислым, прогорклым потом абсолютного отчаяния. Сладковато-приторным, как разлагающиеся фрукты, дыханием паники, едкой, жгучей аммиачной нотой мочи внезапного, всесокрушающего ужаса. Это был запах загнанного в угол стада, в последний миг осознавшего близость ножа и запах собственной горячей крови. И явились они - розовые стражи. Вошли беззвучно, как тени, отбрасываемые чужим сознанием, и начали раздавать сложенные квадраты ткани. Комбинезоны. Зеленые, цвета неестественной травы, сшитые из грубой, шуршащей синтетики, звучавшей как шелест погребального савана. И на груди, и на спине - цифры. Чёрные, бездушные, жирные цифры. Номера. Последний, окончательный акт казни имени, личности, истории. Хадзимэ Хината протянул руку, и комбинезон сам упал в его ладонь, холодный и безжизненный. Руки его двигались отдельно от сознания, механически, как у автоматона. Взгляд, пустой и тяжёлый, упал на жирные, белые, лишённые всякого смысла цифры, выдавленные на зелёном поле: 456. Четыре. Пять. Шесть. Последний номер, крайний, замыкающий. Он прижал грубую ткань к лицу, и ему почудилось, будто не краска жжёт кожу, а сама цифра, раскалённая докрасна, как тавро, прожигает плоть, мышцы, добираясь до самой кости, чтобы выжечь и там своё чёрное клеймо. Он был последним. Не в переносном, поэтическом смысле, а в самом что ни на есть буквальном. Человек без таланта, пустотелое место, "просто Хадзимэ", занял самую нижнюю позицию в этом скорбном списке, этом инвентарном перечне человеческого отребья, сошедшегося на последнюю, безумную лотерею. И в той внутренней пустоте, что составляла саму суть его существа, что-то ёмко, тяжело, необратимо щёлкнуло. Щёлк - и машина судьбы приведена в состояние полной боевой готовности. Пустота обрела форму. Форму последнего номера. На другом конце этого адаптированного под общую могилу сарая, под ядовитым, люминесцентным светом, выхватывающим каждую пору на коже, Нагито Комаэда принимал свой комбинезон с руками, дрожащими от немыслимого благоговения. Не от страха — О, Боже, нет! — а от чистого, неразбавленного восторга. Ткань была той же - грубой, враждебной, пахнущей химией. Но он гладил её кончиками пальцев, как священную ризу, как драгоценный свиток с откровением. И его глаза, широко раскрытые, с безумным блеском в глубине зрачков, впивались в цифры: 001. Первый номер. Единица. Начало отсчёта. Точка, из которой разворачивается вся вселенная. Он засмеялся - тихо, про себя, но смех этот был наполнен такой пронзительной, почти мистической ясностью, что казалось, лишь он один способен видеть сквозь покровы реальности и различать истинный узор великого замысла. "Первый… — прошептал он губами, на которых застыла блаженная, просветлённая улыбка. — Как же это глубоко! Как метафизически совершенно! Начало всех начал в этом искусственном микрокосме надежды и отчаяния! Я - точка отсчёта. От меня всё пойдёт. Вся кровь, весь ужас, всё очищение, вся та великая надежда, что родится из этого кошмара…" Его пальцы сжимали ткань, и в этой дрожи было больше экстаза, чем в молитве фанатика. Их построили и повели. Зелёная река из четырёхсот пятидесяти шести нумерованных душ, пахнущая страхом и потом, потекла по бесконечным, выкрашенным в успокаивающие пастельные тона коридорам. Хадзимэ, плывя в самом хвосте этого скорбного шествия, не мог оторвать глаз от спины впереди. На той спине, на зелёном фоне, гвоздем, вбитым в плоть мироздания, была впечатана цифра 001. Она гипнотизировала. Она притягивала взгляд, как магнит. Она казалась сейчас осью, вокруг которой вращается всё. Он был 456. Последний. А впереди, небрежной, почти танцующей, легкой походкой, словно направляясь не на бойню, а на пиршество духа, шёл Первый. И между этими двумя цифрами колебалась, шумела, дышала вся остальная человеческая масса - ещё не осознавшая, что уже перестала быть совокупностью личностей, превратившись в статистический заполнитель, в расходный материал, в буферную зону между двумя полюсами новой, абсурдной и жестокой вселенной. Массивные, амбарного типа двери, похожие на врата в индустриальный ад или в чрево какого-то гигантского, механического Левиафана, раздвинулись с низким, скрежещущим звуком, от которого заныли зубы. Им открылось пространство, от одного вида которого дыхание перехватило даже у самых отупевших, самых отчаявшихся. Колоссальный зал. Цех огромных масштабов, где эхо от шага должно было лететь несколько секунд, ударяясь о далёкие, закопчённые стены. Грубый, серый бетонный пол, испещрённый глубокими трещинами, как морщинами на лице древнего, окаменевшего чудовища. Высота потолка была невообразимой, терялась в полумраке, где тускло мерцали какие-то лампы-звёзды. И впереди, в туманной, почти миражной дали, светились три зелёные лампочки, слагавшиеся в насмешливое, обманчивое слово: Ф И Н И Ш. А посредине, ровно на экваторе между стартом и этой насмешкой, стояла Она. Гигантская кукла. Девочка в жёлтом, слишком ярком платье, с двумя неестественно симметричными, тугими косичками и нарисованной, застывшей в вечной, идиотской улыбке гримасой на лице из раскрашенного пластика. Её глаза были не глазами - это были чёрные, пустые, всевидящие объективы, линзы, вбирающие в себя свет и не отдающие ничего. И по периметру всего зала, под самым потолком, на недосягаемой высоте, шли узкие, чёрные галереи, опоясывающие пространство, словно ярусы дантова ада. В их зловещем полумраке, едва различимые, замерли неподвижные, безликие фигуры в розовом. Стрелки. С длинными, тонкими, точными как циркуль винтовками, оснащёнными глушителями. Дула, холодные и круглые, как зрачки удава, были обращены вниз, в кишащую, зелёную, дрожащую массу плоти. Голос, тот самый, механически-весёлый, лишённый души, заполнил пространство, ударив по барабанным перепонкам: — Участники с первого по четыреста пятьдесят шестой! Добро пожаловать на первую игру! Она очень простая и очень весёлая! "Тише едешь… дальше будешь!" Добежать до финиша за пять минут, пока играет музыка! Но когда музыка замолкает и звучит "Красный свет!" - вы должны замереть! Если кукла заметит малейшее движение…вы будете исключены! Готовы? На старт! Ужас, густой, тяжёлый, плотный, как расплавленная ртуть, разлился по залу, проник в лёгкие, сковал конечности. "Исключены". После вчерашней ночи, после грёзы о свободе, после этой тюремной обстановки и масок с геометрией, это слово обрело свой окончательный, металлический, кровавый вкус. Вкус свинца, разрывающей плоти и внезапной, абсолютной темноты. Нагито Комаэда, номер 001, не двинулся с места сразу, когда зазвучал тот весёлый, пронзительный, до тошноты знакомый напев и кукла, с противным скрипом сервоприводов, повернула свою пластиковую голову к противоположной стене. Толпа, сдавленная в тиски страхом, на секунду замерла в параличе нерешительности, а потом рванула вперёред единым, безумным, многоголовым организмом, движимым единым инстинктом. Четыре сотни с лишним пар ног застучали по бетону, подняв облако едкой, серой пыли, смешанной с забытой здесь годами грязью. Это был не бег - это было паническое, слепое бегство стада, которое уже почуяло запах крови и услышало рычание невидимых волков. Но Нагито остался в середине этого живого потока. Он не бежал. Он наблюдал. Его глаза, сверкающие лихорадочным, почти священным экстазом, скользили по зелёным спинам, по чёрным номерам, выискивая не путь к спасению, а материал. Возможности. Трещины в человеческой броне. Он искал слабые точки: неустойчивые позы, дрожь в переутомленных коленях, слишком частое дыхание, нервный тик - всё то, что можно было бы использовать, как ключ к сломанному замку. Он был не игроком, а садовником, вышедшим на поле, чтобы проредить всходы, вырвать сорняки, чтобы сильные ростки могли тянуться к солнцу. Солнцу надежды. — КРАСНЫЙ СВЕТ! Детский, леденящий душу, электронный голос прорезал зал, как лезвие. Музыка смолкла, оборвавшись на высокой ноте. Кукла рывком, с резким жужжанием моторов, обернулась. Толпа застыла в нелепых, мучительных, неудобных позах, в которых их застала тишина: один замер в полуприседе, потеряв равновесие, другой, поскользнувшись, застыл, почти падая, застывшая гримаса ужаса на лице, третий скрючился, втянув голову в плечи, словно пытаясь спрятаться в собственном теле. Тишина стала абсолютной, звенящей, давящей, наполненной лишь свистом собственной крови в ушах, сдавленным, хриплым звуком чьего-то прерывистого дыхания и гулким, мерным тиканьем невидимых часов, отсчитывающих секунды до финиша или до смерти. Глаза-объективы куклы, чёрные, бездонные, медленно, механически, с нечеловеческой точностью начали сканировать ряды. Они не видели людей - им были неведомы страх, боль, мольба. Они видели тепловые сигнатуры, микродвижения, нарушения заданного контура, колебания в миллиметрах. В этой гробовой тишине раздался первый щелчок. Негромкий. Сухой, чёткий, деловой, безэмоциональный. Словно кто-то щёлкнул выключателем, гася ненужный свет. Человек с номером 102, застывший с неестественно вывернутой, подвернувшейся стопой, дёрнулся всем телом, будто его ударило невидимым, мощным током, и рухнул на бетон лицом вниз. Не крикнул. Не успел. Просто рухнул, как подкошенный. Из аккуратной, маленькой, почти незаметной дырочки в центре его зелёной спины, прямо между лопаток, медленно, неспешно, как густое, тёмное масло, начало расползаться тёмно-алая, почти чёрная влага. Она впитывалась в грубую ткань, образуя уродливый, быстро растущий цветок смерти, лепестки которого тут же начали стекать вниз, образуя на сером бетоне небольшую, но отчётливую лужу. Тело лежало неестественно, одна рука была подогнута под грудь, голова повёрнута набок, и из полуоткрытого рта уже сочилась алая пена, смешиваясь с пылью на полу. По толпе, всё ещё замершей, прокатился волнообразный, подавленный, всеобщий стон - звук, который издаёт раненый зверь, чувствуя приближение конца. Кто-то сдержал рвотный спазм, и слышно было, как слюна бурлит у него в горле. Кто-то зажмурился так сильно, что на висках выступили прожилки. — ЗЕЛЁНЫЙ СВЕТ! Музыка вновь взвизгнула, неестественно весёлая и громкая. Кукла повернулась спиной. И оставшиеся в живых, с новым, свежим, острым как бритва ужасом в глазах, бросились вперёд, обходя, перепрыгивая, спотыкаясь о новое неподвижное тело на своём пути, стараясь не наступить в липкую, тёплую лужу, уже начинающую темнеть по краям. Теперь в игре появилось новое, неписаное правило: нужно было не только замирать, но и не наступить в кровь, не споткнуться о труп, не вдохнуть слишком громко запах свежей смерти, плывший теперь по всему залу. И именно тут, в этот момент, начал свою истинную работу Нагито, номер 001. Во время следующего "Зелёного света" он не побежал вперёд, к призрачному спасению. Он начал маневрировать, как змея, скользя между людьми, ловко используя их тела как живые щиты и ориентиры, выбирая себе "клиента". Его взгляд, острый и оценивающий, упал на мужчину лет пятидесяти с номером 155, который во время предыдущей остановки замер, тяжело наклонившись вперёд, опираясь руками на колени. Поза была неустойчивой, шаткой. Малейший толчок - и равновесие будет потеряно. "Удобрение… — прошептал Нагито, и в его голосе звучала нежная, почти отеческая, заботливая интонация, как у садовника, выбирающего, какое растение пожертвовать ради общего блага. — Прекрасный, податливый кандидат. Его страх уже сделал его тяжёлым и неловким". Когда музыка вновь смолкла и оглушительно рявкнуло "КРАСНЫЙ СВЕТ!", Нагито оказался чуть позади и сбоку от 155. Сам Нагито замер с идеальной, статуарной, почти неестественной неподвижностью фанатика, абсолютно уверенного в своей высшей миссии. Каждая мышца его тела была под контролем. Но его правая рука, находившаяся в "мёртвой зоне" обзора куклы, скрытая телами других замерших участников, совершила лёгкое, точное, почти эфемерное движение. Не толчок - это было бы слишком грубо, слишком заметно для соседей. Это было направляющее, подталкивающее прикосновение кончиками пальцев к локтю человека. Нежное, как касание крыла бабочки. Но для человека, балансирующего на грани падения, чьи мышцы и так были напряжены до предела, этого мимолётного касания оказалось достаточно. Его тело, управляемое древними инстинктами, инстинктивно дёрнулось, чтобы восстановить утраченное равновесие. Плечо дрогнуло. Голова откинулась назад на сантиметр, и этот сантиметр оказался роковым. Глаза куклы мгновенно, со зловещим, высокочастотным жужжанием сервомоторов, сфокусировались именно на нём. Даже не на человеке - на точке нарушения спокойствия контура. Щёлк. Вторая пуля. Она вошла 155-му в основание черепа, чуть ниже затылочной кости. Звук попадания был глухим, влажным, словно кто-то шлёпнул по мокрому полотенцу. Его тело не рухнуло сразу, а странно, жутко обмякло, как будто из него мгновенно вытащили позвоночник - стержень всей конструкции. Он медленно, почти грациозно, осел сначала на колени, застыв в немой молитве, а затем повалился на бок, как огромная, зелёная тряпичная кукла. Кровь на этот раз била не так обильно - рана была маленькой и аккуратной, но изящная алая струйка тут же побежала из уголка его полуоткрытого рта, смешиваясь со слюной и пузырясь, рисуя на сером, пыльном бетоне короткий, замысловатый, жуткий иероглиф, знак внезапно прерванной жизни. Нагито, уже пригнувшись и используя тело соседа как живую ширму, наблюдал за этим с блаженным, глубоким, удовлетворённым вздохом, каким наблюдают за удачно завершившимся экспериментом. Его губы, бледные и тонкие, шептали беззвучные слова: :Да.. Да…Прекрасно. Процесс очищения идёт. Смерть слабого, дрожащего удобряет почву для роста сильного, стойкого, выносливого. Для роста…надежды. Из этого тлена должно пробиться нечто совершенное". Хадзимэ Хината, номер 456, находился в самом хвосте этой адской, безумной процессии. Его не охватила всеобщая, заразительная паника. Его охватило нечто иное, более страшное - леденящее, кристально ясное, почти философское отупение. Он видел падающих людей не как людей, а как падающие объекты, как отказывающие механизмы. Он слышал эти сухие, деловитые, безэмоциональные щелчки и научился различать в них едва уловимую разницу: щелчок в мягкие ткани, щелчок в кость. Он видел, как Нагито, этот зелёный, улыбающийся призрак с цифрой 001 на спине, перемещается в толпе не как беглец, спасающий свою шкуру, а как жнец, как сеятель, как тщательный садовник смерти. Он видел его манёвры, его расчётливые прикосновения, его взгляд, выискивающий слабость. И в его, Хадзимэ, внутренней пустоте, где раньше обитали лишь смутный стыд, чувство неполноценности и вечный вопрос "кто я?", теперь начало медленно, неотвратимо расти нечто чудовищное и новое - понимание. Холодное, безэмоциональное, аналитическое понимание механики чистого, неприукрашенного зла. Он не задавался извечным вопросом "почему?". Он наблюдал "как". И этого "как" - этого точного, расчётливого, почти инженерного подхода к убийству - было достаточно, чтобы привычный мир окончательно рассыпался в прах, утратив все свои знакомые очертания и законы. Он увидел, как Тэрутэру Ханамура, номер 089, отяжелевший не только от бедности и отчаяния, но и от несбывшихся кулинарных грёз, пытается бежать. Его тело, месяцами недоедавшее, плохо слушалось, движения были угловатыми и нескоординированными. Во время одного из "Красных светов" Тэрутэру замер, тяжело опираясь руками на дрожащие колени. Пот струился с его лба ручьями, заливая глаза солёной влагой. Его ноги, измученные, не привыкшие к такой нагрузке, дрожали мелкой, неудержимой дрожью, как струны на ветру. Он сам чувствовал эту дрожь, этот предательский тремор в собственных икрах и бёдрах, и пытался гигантским усилием воли остановить её, зажать, вжиться в холодный бетон, стать его частью. Его губы, бледные и пересохшие, шептали что-то беззвучное - может, молитву о спасении, а может, рецепт того самого феноменального супа, который он так и не успел приготовить для своей больной, одинокой матери, рецепт, так и оставшийся невоплощённым в его голове. Но мышцы, доведённые до предела возможностей, жили своей собственной, животной, биологической жизнью, неподвластной воле. Икру свела резкая, мучительная судорога. Нога дёрнулась - не просто задрожала, а совершила отчётливое, резкое движение вбок. Глаза куклы скользнули в его сторону. Не сразу. Как будто электронный мозг оценивал степень нарушения, вычисляя вероятность ошибки датчика. Щёлк. Пуля ударила Тэрутэру не в голову и не в сердце - видимо, снайпер счёл это слишком милосердным для такого явного нарушения. Она вошла ему в правый бок, чуть ниже последнего ребра, под острым углом, разрывая плоть, мышцы, прошивая насквозь кишечник и задевая почку. Звук был другим - глухим и мягким, словно плюхнулся в грязь тяжёлый мешок. Он не закричал. Он издал лишь один звук, похожий на глубокий, удивлённый, почти обиженный вздох - протяжное "О-о-о-ох…" - такой звук издаёт человек, которого внезапно и грубо толкнули в переполненном вагоне метро. Он отшатнулся, пошатнулся, посмотрел вниз, на быстро краснеющее, расплывающееся пятно на своём зелёном, некогда белом брюхе, и на его круглом, добродушном лице застыло выражение глубочайшего, почти детского обиды и полнейшего, абсолютного недоумения. "Но…я же просто хотел готовить…готовить прекрасные вещи…" - успела мелькнуть последняя, уже лишённая всякой логики мысль. Затем он рухнул сначала на колени, а потом, медленно заваливаясь, навзничь, на спину. Его глаза, широко открытые, округлившиеся от ужаса и непонимания, уставились в ослепительно яркие, холодные лампы на потолке, пока жизнь не ушла из них окончательно, оставив лишь мокрое, стеклянное, пустое недоумение. Абсолютный Повар, чьи руки могли бы творить чудеса вкуса, способные пробуждать забытые эмоции, испускал дух в постепенно расширяющейся луже собственной крови и кишечных соков. Запах был специфическим, сладковато-медным, с оттенком чего-то непереваренного и отвратительного - запах насильственно вскрытых внутренностей. Хадзимэ видел это. Он видел, как номер 089 превращается из живого, дышащего, мечтающего существа в окровавленный, неподвижный тюк, в предмет, в помеху на пути. И он видел, как в нескольких шагах от него Нагито, поймав его взгляд, встретившись с ним глазами, мимоходом, едва заметно - улыбнулся. Но это была не злорадная, не торжествующая улыбка. Это была просветлённая улыбка, улыбка посвящённого, делящегося тайным знанием с другим, возможно, единственным достойным этого знания. Улыбка, говорившая: "Ты видишь? Видишь, как это прекрасно и необходимо?" Потом его взгляд, словно ведомый неведомой силой, нашёл Махиру Коидзуми, номер 148. Она была уже почти у финиша, в самой передовой группе. Она двигалась не так, как другие - не панически, не судорожно, не сломя голову. Она двигалась с вымученной, невероятной концентрацией, будто вручную выверяя фокус на ходу. Каждый её шаг был измерен, словно шаг фотографа, выбирающего идеальную точку для кадра. Каждая остановка - выверена до миллиметра, тело замирало в четкой, почти неестественной неподвижности. Но в отличие от других, её взгляд был не прикован к затылку куклы в ужасе. Её глаза метались по сторонам, сканируя пространство, фиксируя - панику на лицах, дрожь в руках, точное расстояние до укрытий. Она инстинктивно искала лучший ракурс, даже здесь, даже сейчас, пытаясь задокументировать, осмыслить абсурдный хаос через призму наблюдателя. В её сжатых губах и напряженном, но не гордом, а сосредоточенном выражении лица читалась не многовековая выучка, а отчаянная, чисто человеческая воля к пониманию и порядку, попытка наложить рамку кадра на безумие. Она была так близка к спасению, что казалось, ещё одно усилие… Нагито заметил её. Его интерес, холодный, аналитический и безжалостный, вспыхнул с новой, ещё более мощной силой. Его безумный ум мгновенно оценил символический потенциал. "Абсолютный Фотограф…Тот, кто фиксирует реальность, кто ищет в ней правду… — пронеслось в его голове. — Какая идеальная жертва для алтаря надежды! Уничтожить взгляд, стирающий границы между красотой и уродством, между правдой и игрой...Смерть свидетеля, того, кто пытается осмыслить, — это не просто устранение. Это уничтожение самой попытки понять. Это удобрит почву для надежды, рожденной из чистого, неосмысленного хаоса! Надежда, взращенная на слепоте…о, это будет нечто по-настоящему великолепное!" Во время очередного "Красного света", когда Махиру замерла в своей методичной, дисциплинированной позе, Нагито, укрываясь за спинами других, дрожащих от напряжения игроков, наклонился. Он не толкал её. Он был слишком умен, слишком хитер для грубой, прямой силы. Его методы были тоньше. Он наклонился, будто поправляя шнурок, и его пальцы нащупали на бетонном полу небольшой, острый осколок, отколовшийся от трещины. Не камешек - осколок. Он поднял его, и, рассчитав траекторию с почти инженерной точностью, подкатил его легким, точным движением ноги. Осколок, звякнув один раз о бетон, совершил несколько негромких, сухих, отчётливых постукиваний, подпрыгнул и остановился, слегка, едва заметно, коснувшись носка её стандартного, грубого ботинка. Звук. Всего лишь слабый, сухой, короткий звук. Но в абсолютной, гробовой тишине, царившей в зале в эти секунды, и для сверхчувствительных микрофонов куклы, настроенных на малейший акустический сбой, этого оказалось достаточно. Пластиковая голова механической девочки повернулась на едва заметный, но роковой градус. Электронный зрачок, бездушный, точный как лазер, без колебаний сфокусировался именно на Махиру Коидзуми, номер 148. Фотограф поняла всё в тот же миг. Не инстинктом власти, а инстинктом человека, попавшего в кадр смертельной силы, против которой бессилен любой объектив. Она почувствовала на себе взгляд Системы, слепой, механический, не оставляющий места для композиции или смысла. И в её карих, всегда таких внимательных и оценивающих глазах, вместо панического страха вспыхнула острая, горькая ясность. Ярость не королевы, а реалиста, осознавшего полную абсурдность своего конца. Ярость против того, что её жизнь, её взгляд на мир, будут прерваны таким дешевым, лишенным всякой эстетики трюком. Она не закричала от ужаса. Она, всё ещё замершая, не нарушив позы, лишь слегка приоткрыла рот, и её взгляд, в последний раз скользнув по лицам тех, кто был рядом, выразил беззвучное, ясное: "Вот и всё… Снимок не получится". Это была не мольба и не приговор миру. Это было горькое, профессиональное разочарование. Щёлк. Пуля ударила её прямо в центр цифр 148 на груди. Удар был сильным, откинувшим её верхнюю часть туловища назад. Но она не упала сразу. Секунду, которая показалась вечностью, она стояла, выпрямившись, словно всё ещё пытаясь удержать в поле зрения последний в жизни кадр. Капля алой крови выступила у неё на губе. Затем её колени подкосились, и она рухнула не величаво, а тяжело и неловко, как падает оборудование из ослабевших рук. Смерть наблюдателя. Абсолютного Фотографа, искавшего правду в каждом кадре, сразил безликий снайпер в мире, где не осталось ни правды, ни красоты, ни смысла. Её тело, такое обыкновенное и человеческое, легло у самой черты финиша - не как преграда, а как беспорядочно отброшенный предмет, испортивший композицию. Хадзимэ видел и это. Он видел весь путь, всю цепочку: от расчётливого, холодного движения Нагито, подкатившего осколок, до последней, ясной и горькой секунды Махиру. И в его пустоте вспыхнула мысль. Если 001 - это активное начало, сеющее смерть, а смерть других - это условие игры, то смерть 148, свидетеля, пытавшегося анализировать, - это стирание самой возможности понимания. Его же, 456, роль в этом уравнении теперь казалась еще более абсурдной. Он, почти не глядя под ноги, перешагнул через тело Махиру, его взгляд скользнул по её номеру, а потом неизбежно поднялся и упёрся в спину Нагито, который пересекал финишную черту. Уничтожитель смыслов и создатель хаоса. И пустота между ними. На огромном табло зажглись цифры кроваво-красного света: 386. Семьдесят человек. Семьдесят зелёных комбинезонов. Семьдесят историй. В том числе - история сентиментального гурмана под номером 089 и история дотошного фотографа под номером 148. Семьдесят цифр стёрты. Осталось триста восемьдесят шесть. Игра только началась. ... Возвращение в общую спальню с её зелёными и бежевыми стенами было возвращением в иной, параллельный мир, в котором они провели всего одну ночь, но который теперь казался и прошлой жизнью, и вечностью. Тот же зал, те же бесконечные ряды ярусных нар, тот же спёртый, рециркулируемый воздух, но теперь всё здесь было насквозь отравлено, пропитано до самых бетонных стен новым знанием. Тишина, повисшая в помещении, не была благоговейной или уставшей. Она была гнетущей, вязкой, удушающей, как сироп, сваренный из чистого адреналина, шока и невыплаканных слёз. Она была наполнена звуками, которые не звучали, но отдавались в каждом сознании: эхом сухих, чётких щелчков; приглушённым хрустом падающих тел о бетон; последними, хриплыми вздохами; бульканьем крови в горле. Кто-то сидел на краю своей койки, уставившись в свои зелёные, запачканные пылью колени, и всё его тело мелко, неудержимо, как в малярийном бреду, тряслось, а зубы выбивали дробную, частую чечётку. Кто-то, как Ибуки Миода (номер 144), бился лбом о холодную металлическую спинку своей койки - монотонно, глухо, с отчаянным, тупым упорством, пытаясь физической, локализованной болью заглушить ту всеобъемлющую, душевную агонию, вышибить из памяти всплывающие кадры кровавой бойни. Микан Цумики (номер 103) рыдала, уткнувшись лицом в тонкое, безликое одеяло, но её рыдания были беззвучными, исторгаемыми из самой глубины разорванной души, лишь судорожные, конвульсивные вздрагивания её худой спины выдавали невыносимость происходящего. И в центре этого немого, бьющегося в истерике хаоса, как два противоположных, но неразрывно связанных полюса одного магнита, существовали двое. Нагито Комаэда, 001, сидел на своей кровати, приняв почти позу мыслителя. Он не дрожал, не плакал, не смотрел в пустоту с остекленевшим взглядом. Нет. Он разглядывал свои ладони - поворачивал их, изучал линии, отпечатки пальцев, будто впервые видел эти инструменты, эти проводники своей воли. На его бледном, осунувшемся лице играла лёгкая, задумчивая, почти блаженная улыбка. Он был спокоен. Более того - он был удовлетворён. В его глазах, обычно таких пустых и отстранённых, сейчас светился тот самый внутренний, фанатичный свет человека, который только что узрел неопровержимое, зримое подтверждение своей самой сокровенной, самой безумной теории. Надежда, выкованная в горне чужого отчаяния и политая обильно кровью слабых, казалась ему теперь не абстракцией, а чем-то близким, реальным, осязаемым, почти что физически ощутимым. Он чувствовал её рост в самой своей груди, удобренной сегодняшней жатвой. Хадзимэ Хината, 456, не сидел. Он стоял, прислонившись спиной к холодному, бездушному металлу стойки своей койки, будто ища в этой твердыне последнюю точку опоры в рушащемся мире. Его тело ощущалосим ватным, тяжёлым, чужим, но сознание, то самое сознание, что всегда упрекало себя в пустоте, теперь было холодным, острым и ясным. Его взгляд, тот самый привычно пустой, тяжёлый взгляд человека без дара, теперь приобрёл не просто фокус, а гипнотическую интенсивность. Он был пригвождён, прикован, припаян к фигуре Нагито. Он изучал его, как биолог под микроскопом изучает опасный, невиданный, мутировавший микроорганизм, пытаясь понять принцип его существования, чтобы найти противоядие или…чтобы воспроизвести его. В его внутренней пустоте не бушевала ярость Фуюхико, не плакало горе о Тэрутэру или Махиру, не металась аналитическая мысль Чиаки. Там было лишь это леденящее, кристаллизовавшееся понимание и один-единственный, навязчиво звучащий, как колокол, вопрос: "А что, если он прав? Что, если этот кошмар, эта бойня - и есть единственный, истинный способ? Способ чего? Рождения надежды? Очищения? Искупления? И если это так…то что это делает со мной? С тем, кто это видит и понимает?" Истерический, срывающийся на визг смех Кадзуити Соды (номер 067), гневное, бессильное, полное ненависти бормотание Фуюхико Кузурю (номер 008), подавленные, душащие сами себя всхлипы - всё это было лишь фоновым шумом для главной, немой, но оттого не менее яростной дуэли, которая велась без единого слова, одними лишь взглядами, в пространстве между койками 001 и 456. Фуюхико, чья ярость всегда была его движущей силой и главной слабостью, не выдержал этого молчаливого, давящего напряжения. Он встал. Медленно, как разъярённый бык перед броском. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели и кожа на них натянулась, готовая лопнуть. Он сделал один шаг, затем другой, целясь не в дверь, не в стену, а прямо в Нагито. Его лицо, обычно такое надменное и холодное, сейчас искажала примитивная, животная, всепоглощающая ненависть. Ненависть, замешанная на отчаянии и осознании собственного бессилия. — Ты… — его голос сорвался не на крик, а на хриплый, сиплый, сдавленный шёпот, но в гробовой тишине помещения его было слышно каждому, и каждый вздрогнул от этого звука. — Ты, сука. Ты их толкал. Я видел. Ты их убил. Твоими руками. Нагито медленно, как бы нехотя, оторвался от созерцания линий на своих ладонях и поднял голову. Но его глаза, светлые и безумные, прошли сквозь Фуюхико, как сквозь дымку, как сквозь несущественное препятствие. Они встретились со взглядом Хадзимэ. И Нагито улыбнулся. Улыбнулся именно ему, как единственному достойному собеседнику, как собрату по проникновению в суть вещей, как соучастнику великой тайны. — Видел? — переспросил Нагито, и его голос был мягким, заговорщицким, почти ласковым. — Интересно. А ты, Хадзимэ? Ты что видел? Все взгляды в комнате, включая воспалённый, полный слепой ярости взгляд Фуюхико, метнулись к Хадзимэ. Тот не моргнул. Не отвёл глаз. Не изменился в лице. Его голос, когда он наконец заговорил, был глухим, монотонным, лишённым каких бы то ни было эмоций - голосом машины, констатирующей факт. Но каждое его слово падало в тишину, как капля расплавленного свинца, прожигая пол и оставляя вмятины в сознании слушателей: — Я видел, как ты убил Махиру. Не кукла. Ты. Ты бросил камень. Ты толкнул того человека. Я видел твои глаза. Он не обвинял. Он констатировал. В его пустоте наконец кристаллизовалась первая конкретная, неопровержимая, твёрдая как алмаз истина: Вот он. Источник. Мотор этого безумия. Нагито ахнул - тихо, с неподдельным, почти художественным восхищением, каким ахают, услышав гениальную музыкальную фразу или прочитав строку великой, пророческой поэзии. — "Убил"? — переспросил он, и в его голосе зазвучала лёгкая, печальная, снисходительная укоризна, как к ребёнку, который ещё не постиг сложности мира. — О, Хадзимэ, как же ты прямолинеен, как груб в своих определениях! Я не убивал. Я…создавал условия. Я удобрял почву. Разве смерть слабого, дрожащего, неустойчивого - не есть естественный, великий закон отбора? Разве она не очищает пространство для сильного, для стойкого, для надеющегося? Я - дирижёр в оркестре отчаяния, из диссонанса которого должна родиться чистейшая мелодия надежды! А ты… — его глаза сверкнули лихорадочным, пророческим блеском, — Ты, номер 456. Ты - пустота, молчание, в которое всё сходится, всё вливается. И знаешь, из именно такой пустоты, Хадзимэ, из абсолютного нуля, и рождаются самые великие, самые яркие, самые абсолютные надежды! Этот словесный вихрь, эта философская эквилибристика на самой грани кощунства и прозрения, оказалась последней каплей, переполнившей чашу терпения Фуюхико. С низким, звериным рычанием, в котором смешалась вся ярость, всё отчаяние и жгучее желание физически раздавить, уничтожить, разорвать эту безумную, вещающую, улыбающуюся гадину, он рванулся вперёд. Его кулак, собравший в себя всю мощь, всю боль, всю униженную гордость наследника павшего клана, летел по короткой, прямой траектории прямо в блаженно улыбающееся, бледное лицо Нагито. Но удар не достиг цели. Пэко Пекояма (номер 009), бывшая тень, верная, готовая к смерти тень, материализовалась между ними в мгновение ока, нарушив все законы физики и восприятия. Она не блокировала удар силой против силы. Она приняла его на раскрытую, твёрдую как сталь ладонь, погасив инерцию и направление, а её пальцы, длинные, тонкие, железные и холодные, как клинки, мгновенно обхватили запястье Фуюхико, останавливая его намертво. Её голос был тихим, беззвучным почти, но в нём звучала ледяная, закалённая в тысячах часов безмолвных тренировок сталь, сталь, познавшая реальность, куда более жёсткую и беспощадную, чем любая уличная разборка или война кланов: — Фуюхико-сама. Нельзя. Любое движение - смерть. Она говорила не об игре в зале, уже закончившейся. Она говорила об Игре с большой буквы, в которую они все теперь были втянуты по самые уши. О невидимых, всевидящих глазах, следящих за ними даже здесь, в их временной казарме, в их убежище. О снайперах на вышках, которые, возможно, вовсе не покинули своих постов, а лишь сменили мишени с бегущих на отдыхающих. Нагито, не дрогнувший ни единым мускулом, не отклонивший головы ни на миллиметр, снова перевёл свой спокойный, изучающий взгляд на Хадзимэ, будто эта мелодраматическая сцена с попыткой насилия была лишь досадной, вульгарной помехой в их высоком, интеллектуальном диалоге. — Она права, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала нота усталости, усталости от примитивности, от грубости окружающего его мира. — Грубая, физическая сила здесь…бессмысленна. Примитивна. Наша игра, Хадзимэ, игра на выживание и на рождение надежды, - она куда тоньше. Глубже. Она ведётся не кулаками и не криками. Она ведётся душами. Она ведётся здесь. — Он постучал пальцем себе в висок, а потом в грудь, в область сердца. — И здесь. Хадзимэ молчал. Он больше не смотрел на Нагито. Он опустил глаза и стал разглядывать свою одежду. Грубую, зелёную, теперь уже пропахшую порохом и чужим страхом ткань на своих запястьях. Белый, жирный номер 456 на своей груди. Пустота внутри него теперь была заполнена до краёв, переполнена, как чаша. Но заполнена не страхом, не горем, не яростью или отчаянием. Она была заполнена знанием. Холодным, отчётливым, безэмоциональным знанием, как схема сложного, смертоносного механизма. Он понял правила. Не правила "Красного света, зелёного света", а правила всего этого. 001 - это сумасшедший пророк, апостол надежды, удобряющий её рост трупами и видящий в каждой смерти семя будущего торжества. 456 - это ничто, финальный свидетель, пустое, но отражающее зеркало, в котором это безумие видит само себя. А между ними - 384 других номера. Триста восемьдесят четыре человеческие жизни, которые теперь были не именами, не лицами, не судьбами с историями, а просто переменными в гигантском, чудовищном уравнении, расходным ресурсом, который будут методично, холодно вычитать, отнимать, пока не будет найден некий результат. Или пока не останется только 001 и 456. Пророк и пустота. Сеятель и почва. Надежда и её безмолвный, всепонимающий итог. Он медленно, очень медленно поднял голову. Его взгляд, тяжёлый, безразличный, лишённый всякой теплоты, обвёл выживших, этих бывших одноклассников, этих бывших "Абсолютов". Вот Фуюхико, сдавленный в тисках собственной, бесполезной ярости, как благородный тигр в тесной, грязной клетке. Вот Чиаки (номер 033), её обычно сонные, полудремлющие глаза теперь широко открыты, в них мечется и бьётся, как птица о стекло, её блестящий, аналитический ум, пытающийся безуспешно наложить строгую логику видеоигр на эту кровавую, абсурдную бессмыслицу и терпящий сокрушительный крах. Вот Кадзуити, чья истерика уже перегорела и перешла в тихое, надрывное, бесконечное всхлипывание, как у потерявшегося ребёнка. Все они. Все номера. От 001 до 456. Хадзимэ увидел их такими, какими они стали на самом деле: не бывшими одноклассниками, не носителями громких титулов "Абсолютов", а зелёными, нумерованными, взаимозаменяемыми единицами в гигантской, бездушной, безостановочной машине, имя которой - Игра. И он понял, что он - не один из них. Он последний номер. И его роль, его функция в этой машине, ещё не сыграна до конца. Она, быть может, только начинается. Игра, эта чудовищная, изощрённая пародия на спасение, на искупление долгов, только началась, только сделала свой первый, кровавый глоток из чаши, в которой плавают четыреста пятьдесят шесть душ. Но главные действующие лица, её ось, её незыблемые полюса, уже проступили из хаоса и дыма, обозначив себя номерами, которые отныне значили бесконечно больше, чем любые имена, титулы или прошлые заслуги. 001. И 456. Безумная, активная, сеющая смерть и видящая в ней семена надежда. И пассивная, всевпитывающая, безмолвно вопрошающая пустота. Всё остальное - лишь топливо для адской печи, которую уже растопили докрасна и в которую будут подбрасывать человеческие жизни, одну за другой, пока не сгорят дотла все, кроме, быть может, этих двоих. Или пока один из них не поглотит другого, не растворит в себе, завершив тем самым уравнение, итог которого пока неведом никому, даже Нагито с его пророческим безумием. Тишина в спальне сгущалась, превращаясь в нечто осязаемое, и в этой тишине уже слышался отдалённый, но неумолимый отсчёт времени до следующего раунда.