Под сенью кипарисовых аллей

      Октябрь 1817 года       Марианна находилась в кабинете Коррадо, когда Джакомо сообщил о приходе дона Ринальдо. Супруги переглянулись, Коррадо озадаченно — он не ждал управляющего конюшнями, и его появление могло говорить о внезапно возникших проблемах, а Марианна — многозначительно улыбаясь.       — Разумеется, просите его.       За камердинером закрылась дверь и Марианна, весело поблескивая глазами, попросила у мужа позволения остаться.       При виде дона Ринальдо, князь удивленно приподнял бровь, а Марианна ласково улыбаясь, поприветствовала его, всем видом демонстрируя одобрение.       — Дон Ринальдо, у вас какое-то дело?       — Да, — дон продолжил. — Разрешите повидать вашу гостью, госпожу Годже.       Коррадо повернулся к супруге, словно прося разъяснений, прекрасной княгине оказалось довольно этого жеста. Она поспешила ответить:       — Безусловно, госпожа Годже будет рада видеть вас!       Она дернула шнурок, и спустя несколько мгновений в кабинет заглянул камердинер.       — Джакомо, пожалуйста, пригласите сюда горничную госпожи Годже, любезно попросила княгиня.       ***        Он следовал за горничной-османкой по коридору левого крыла дворца. Где-то в середине длинного коридора, она отворила дверь и пропустила его. Оказавшись внутри покоев, он остался ждать у входа, в то время как служанка отправилась предупредить Годже.       До него донесся сладковатый цветочный запах — такой же исходил от ее волос вчера у ограды, когда они стояли, вплотную приблизившись. Он до головокружения глубоко вдохнул, желая напитаться им.       К нему вышла другая помощница и жестом пригласила его.       В небольшой уютной комнате, стены которой были украшены миниатюрами, располагался диван перед ним — изящный столик и два невысоких стула по обе стороны от него. Годже сидела на диване, на ней было домашнее платье, верх которого был скрыт теплой шалью.       Она произнесла что-то по-османски и обе горничных удалились. Было заметно, что красавица неспокойна: голос звучал отрывисто, лицо было напряжено, нежные пальцы в беспокойстве сжимали края шали.       — Простите, я не хотел пугать вас.       — Нет, — с жаром воскликнула она и, смешавшись излишней горячности, тихо произнесла. — Я нисколько не напугана, напротив, я очень рада вам. Присаживайтесь, пожалуйста.       Он подошел ближе, но остался стоять, неожиданно вспомнив, что забыл поздороваться, но момент приветствия был упущен.       — Как вы себя чувствуете?       — Очень хорошо, благодарю вас, дон Ринальдо, — она взяла себя в руки, голос вновь зазвучал плавно и нежно. — Спасибо, что пришли проведать меня.       Он решил не томить ее и себя.       — Я считаю за честь быть знакомым с вами, госпожа Годже.       Она неуверенно улыбнулась, будто с первых секунд угадав, к чему он клонит.       — Вам покажется странным, что я так спешу, ведь для вас прошло лишь два месяца со дня нашей встречи. Но для меня прошло два года — я полюбил вас с первого взгляда. Вы сидели в саду Хюмайунабада в прелестном золотистом наряде, ваши волосы были распущены, вы играли на лютне и были немного грустны, но я не видел девушки прекраснее.       Годже опустила пунцовеющее лицо — он говорил, что она была красива! Волна радости и истинно женского ликования омыла ее измученное сердце. Хоть в чем-то она была до сих пор сильна. Ободренный ее реакцией Ринальдо продолжил:       — Мне тридцать семь лет, и еще два года были бы для меня слишком долги.       — Но это совсем не так, вы еще молоды, сударь, — так же не поднимая головы, прошептала Годже, в жалкой попытке отвратить грядущий вопрос.       — У меня нет ни единого права требовать от вас ответ, но прошу, подумайте над моим предложением. Я хотел бы, чтобы вы стали моей женой.       Годже ахнула и тотчас приложила ладонь к губам. Несколько мгновений тишины были тягостны Ринальдо. Когда она обрела способность говорить, то произнесла:       — Господин Ринальдо, я слышу, что вы стоите, умоляю вас, сядьте.       Он сел на ближний к ней стул и тогда Годже тихо заговорила:       — Мне очень лестны ваши слова. Я ничего не знала о вас в Хюмайунабаде, но ваш отзыв приятен. Вы так добры, однако, я не верю, что вы не понимаете, что я совершенно не заслуживаю вашего расположения.       — Вы заслуживаете всего на свете, дорогая госпожа.       Годже покачала головой и выпрямилась, открывая лицо — теперь на нём лице не было ни кровинки, а губы скривились в скорбной полуулыбке.       — Вы влюбились в незнакомку в чудесной беседке. Но я совсем не она. Та девушка живет в вашей голове, — слезинки, дрожащие на ресницах, капнули на бледные щеки. — Настоящая Годже не может принять вас, как супруга, потому что это было бы слишком жестоко по отношению к вам.       — Жестоко?       — Да. Если бы не великодушие князя и княгини, я бы давно погибла, будучи не в состоянии позаботиться о себе. Вы сами понимаете это: слепой человек — обуза, а не помощник.       — Я прошу не говорить подобных вещей.       Он коснулся ее ладони, она вздрогнула, но не отдернула руку, верно, боясь оскорбить его, и Ринальдо оценил ее деликатность в столь волнительный момент.       — Я вас люблю. И с каждой минутой, проведенной вместе, чувства к вам усиливаются. И никто не в силах это изменить. Вы говорите о слепоте, бесспорно, она может ограничить вас в познании внешнего мира, но разве нет других важных вещей?       — Благодарю, в ваших словах много великодушия. Но представьте, что произойдет, когда очарование спадёт? Тогда вы увидите, что я — бесполезна и не так молода, моя красота — не вечна, к тому же я — не христианка.       Внезапно Ринальдо почудилось, что возражения возлюбленной, больше походят на отговорки для себя: она боится его разочарования. И она колеблется, стало быть, у него есть шанс. Открытие обрадовало: у нее были чувства к нему, иначе его ждал бы короткий однозначный ответ.       — Из всего сказанного лишь последнее может стать препятствием для брака. Разрешите мне обратиться к святому отцу Амунди с вопросом о вашей вере?       — О! — промолвила обескураженная Годже, не находя иных слов.       Он взял ее руку и, склонившись, дотронулся губами.       — Не отвечайте сразу, прошу вас, подумайте.       Она послушно умолкла, Ринальдо встал и, поклонившись, будто она могла видеть его поклон, вышел из благоухающих розами покоев.       ***       Следующий день       После обеда княгиня по обыкновению привела Себастьяно покататься на пони. Дон Ринальдо с упавшим сердцем невпопад ответил на приветствие княгини и собирался ретироваться, сославшись на работу, но его остановила реплика госпожи Марианны.       — Жаль, что моя милая подруга не смогла присоединиться к нам с Себастьяно. Представьте, у нее пробудился интерес к христианству, чему я, безусловно, рада. Однако отныне ее послеобеденные часы будут занимать беседы с отцом Амунди.       Дон Ринальдо отбросил напускное безразличие, однако, боясь разочарования, но желая поверить, спросил её:       — Но вы понимаете, что это может означать?       Княгиня, многозначительно улыбнувшись, кивнула, но ответила не сразу:       — Я промолчу, чтобы не сглазить.       ***       Годже       Отец Амунди пришел к ней утром, застав врасплох. Она никак не ожидала, что дон Ринальдо обратится к святому отцу так безотлагательно.       — Дорогое дитя, — произнес священник. — Мне стало известно, что вам необходимо обсудить со мной некоторые вопросы, касающиеся духовности и веры.       Она поклонилась и предложила располагаться. Ранее она почти не общалась с ним, а потому робела.       — Вы знаете, я долгое время прожил на Востоке вместе с князем и знаком с вашей верой. А потому вам не нужно бояться меня, наши религии имеют много общего и заповеди Божьи не противоречат друг другу. Вы и без меня знаете, что дурное расценивается как дурное и у мусульман, и у христиан. Нельзя относиться без должного почтения к родителям, убивать, воровать, обманывать, правда, дитя мое?       Она кивнула, голос священника успокаивал ее.       — Давайте условимся проводить беседы в послеобеденное время — с утра я обычно бываю занят.       Годже снова склонила голову в знак согласия и священник удалился.       ***       Она пришла в кабинет отца Амунди в назначенный час. Тот ожидал ее и лично подвел к подобию дивана, но, насколько она могла судить по ощущениям, с жестким деревянным покрытием.       — Присаживайтесь, это скамья, она не так удобна, но полезна в учении, поскольку в отличие от перины, не способствует расслаблению. Летом я провожу больше времени в капелле, но погода нынче испортилась, и я занял кабинет во дворце, — словно извиняясь, объяснил священник.       Годже уселась и отпустила Гюльмисаль, отец Амунди заговорил:       — Давайте начнем с того, что нет ничего дурного в изучении христианства, понимании его основ и, если получится, принятии Христа в свое сердце. Вы не будете возражать, если сегодня мы поговорим об истории христианства?       На удивление святой отец вел себя очень деликатно, совершенно не требуя от нее немедленного подтверждения своей правоты. Вместо этого отец Амунди рассказал Годже об истоках веры, имеющей долгую и сложную историю, о печальной, но светлой судьбе сына Божьего, чудесное воскресение которого заставило людей поверить в его учение.       Время с этим умным человеком прошло незаметно, и когда отец Амунди сказал о наступлении вечера, она удивилась.       ***       Гюльмисаль возвращалась в покои. Вчера она долго простояла в коридоре, ожидая госпожу. В конце концов, у нее так заболела спина, что она присела, спрятавшись в нише одной из запертых дверей, и даже немного поспала. Сегодня госпожа предупредила, чтобы она приходила за ней незадолго до наступления сумерек.       Девушка остановилась — у нее образовалось свободное время, о котором не знала Седеф. Она огляделась и, убедившись, что ее никто не видит, повернула к выходу из дворца, которым пользовались слуги.       Очутившись на заднем дворе, она поежилась — было довольно прохладно, но Гюльмисаль решила немного подышать запахом опавших листьев. Этот запах особенно нравился ей. Она зашагала в сторону рощицы.       Ходьба разогнала кровь и ей стало тепло, наконец доказал свою пользу многослойный османский наряд со штанами, платьем и верхней рубашкой, доставлявший немалые страдания летом, но на котором всегда настаивала строгая и приставучая Седеф, стыдившая ее при любом удобном случае.       На ее счастье вокруг не было ни души, потому она сняла с головы платок, накинув на плечи так, чтобы он защищал спину от ветра, и расплела косу, чтобы волосы также немного согревали ее. Она оглянулась на дворец — белоснежный с позолотой, украшенный скульптурами, на которые ей поначалу было стыдно смотреть, поскольку они представляли собой обнаженные тела. Прекрасное строение с большими окнами, хотя и отличалось от дворца Хюмайунабада большей строгостью линий, но было таким же величественным. Оба дворца принадлежали князю Сант-Анна. Она вздохнула — сирота вроде нее не могла представить, как можно было обладать таким богатством — всё вокруг: строения, деревья, животные, люди были во власти одного человека.       Эта мысль отнюдь не вызывала в ней негодования или досады. Она любила господина.       Ей рассказывали, что она маленькой крошкой попала во дворец, Седеф как-то обмолвилась, что ее привела неизвестная старуха, объяснив, что ее родители умерли. Слуги прежнего хозяина Хюмайунабада пожалели ее и спрятали. Сама она совсем не помнила того времени. Позже султан подарил дворец Турхан-бею, многие слуги ушли с прежним хозяином, а они с Седеф остались. Когда ей было около десяти лет, в доме появилась госпожа Годже. Все знали, что она нездорова, но очень дорога господину. Когда ей стало лучше, бей выписал для нее помощницу для досуга из Порты.       Помимо этого господин Турхан приказал обучить Гюльмисаль и еще нескольких девочек, живущих в поместье, чтению и письму, готовя для Годже-ханум юных помощниц, для чего была нанята учительница.       Тогда у маленькой сироты началась иная жизнь — с утра до вечера ее ждали занятия. Помимо османской грамоты, их учили игре на уде и хорошим манерам.       Поначалу она злилась и не любила время уроков, прилежание не было ее врожденной способностью, строгая учительница заставляла их с подружками рисовать закорючки, запоминать их звуки и собирать слова. И однажды у нее получилось слить букву и огласовку в слог, а затем два слога в слово. Много позже слова начали соединяться друг с другом, и непонятная ранее вязь превратилась в картины, оживавшие в ее голове. Первая прочитанная книга как достижение, на которое ушло около двух лет, но следом пошли другие, и они давались намного легче. В течение последующих двух лет она стала лучшей среди учениц, и остальных отправили на другие работы. Еще пара лет упорного совершенствования, и в шестнадцать лет ее приставили к госпоже личной помощницей, или, как недавно выразилась княгиня Марианна — компаньонкой.       Госпожа оказалась доброй, но девушке часто было тоскливо с ней. Она немного знала историю ослепшей женщины и немного сочувствовала ей, однако не понимала: отчего та льет слезы по усопшему мужу, когда рядом с ней настоящий властелин этого дворца, готовый бросить все к ее ногам? Разве он не был во сто крат лучше мужчин, подобных падишаху, которому Шахерезада рассказывала сказки перед сном?       Еще одной ее проблемой стала Седеф, в детстве та покровительствовала ей, именно она чаще всех звала ее на обед, подкладывала вкусные кусочки заботилась и часто болтала с ней по душам. Гюльмисаль считала ее своей почти тетушкой, но постепенно их отношения поменялись: с каждым годом, со стороны Седеф становилось больше придирок, наставлений, упреков. Вместе с тем, сама Гюльмисаль также изменилась: внезапно она поняла, что знала больше, нежели постаревшая Седеф, занятая однообразными домашними хлопотами — уборкой и стиркой, тогда как Гюльмисаль постоянно читала, знала историю правителей империи, умела достойно вести себя. В конце концов, оказалось, что они разговаривали на разных языках: с недавних пор Гюльмисаль презирала говор простонародья и старалась изъясняться изящно, в свою очередь Седеф часто не могла взять в толк речей молодой чтицы и злилась.       Девушка шла по дорожке, погруженная в мысли, она привыкла к прохладе и уже не торопилась вернуться. Негромкий треск вывел ее из раздумий, она оглянулась — в нескольких шагах от нее стоял кудрявый молодой мужчина, от неожиданности он едва не вскрикнула.       — Ciao, bella ragazza! — напугавший ее парень широко улыбнулся.       Она ускорила шаг, не собираясь разговаривать с незнакомцем, тем более, не понимая его языка.       — E freddo, vero? — голос слышался совсем рядом — он явно увязался за ней, но она боялась обернуться.       — Aspetta! Non aver paura di me!       В ужасе она поняла, что он почти настиг ее, и, свернув с дорожки, побежала сломя голову сквозь рощу назад к дворцу.       — Dove sei? — прокричал парень.       Но она уже была далеко.        ***       Ежедневные беседы оказались очень интересными. Он не учил ее молитвам и ритуалам, не занимал ее жизнеописанием святых. В первые дни святой отец говорил о вещах, объединяющих обе религии. Она узнала, что отголоски библейских историй щедро вплетены в учение мусульман, так, почитаемые в исламе пророк Иса и его мать Марьям имеют поразительное сходство с богородицей и Сыном Божьим в христианстве. Привел пример христианских заповедей, совпадающих с моральными правилами мусульман, описанных в Коране. К тому же обе религии сходным образом понимали важность поста, как возможности человека приблизиться к смирению плоти и возвышению духовного начала.       Последующие беседы были посвящены животрепещущему для нее вопросу, потому она с величайшим интересом внимала отцу Амунди, освещавшему положение женщины-христианки. Он честно сказал, что когда-то давно женщине предписывалось иметь гораздо меньше прав, однако, церковь давно решила этот вопрос в пользу равенства.       — Целью является спасение души, наставление ее на путь постижения Бога и духовных ценностей, а поскольку пол души человеческой не имеет большого значения, мы и в земной жизни не считаем нужным принижать женщину.       Разумеется, речь зашла о семейном укладе католиков. Семья являлась священной для католика, поэтому разрушить ее было почти невозможно. Случаи развода были крайне редки, а процессы длились годами. Он назвал запретительные препятствия для заключения брака, объяснил, что означает недействительный брак и перечислил основания для расторжения брака. Она невольно вспомнила о том, что мусульманин в любой момент может развестись с женой, прилюдно подтвердив, что более не женат на этой женщине.       Отец Амунди много говорил о роли матери семейства, от которой зависит, будут ли воспитаны в правильной вере ее дети. О детях, которые в христианстве воспринимаются не только, как благословение на продолжение рода, но людьми, чьи незрелые души также нуждаются в спасении и приобщении к Богу. Не обошел вниманием святой отец тему супружеской верности и греха прелюбодеяния. Он подчеркнул, что многоженство, распространенное на Востоке, в католичестве считается грехом, и находится под запретом. И что в католической семье роль жены почти равна роли мужа. Даже первородный грех, в котором главную роль сыграла женщина, не сделал ее более низким существом.       ***       Начало ноября 1817 года       Как бы он ни был убежден, что беседы Годже с отцом Амунди в итоге приблизят его мечты к осуществлению, силы терпеть разлуку покинули его. Утром десятого дня он решил нанести визит, испытывая муки стыда, он достал с полки флакон с одеколоном, доставленным из Парижа, некогда подаренным ему княгиней в честь очередного рождественского праздника. Тогда он отложил подарок на память, не веря, что когда-нибудь воспользуется им. Он умылся, подстриг бороду, обсушил лицо и, нанеся пахучую жидкость на ладони, растер ее по щекам и бороде. Опасение, что за этим занятием его застанет Виттория или, того хуже, Роберто, заставляло прислушиваться к шагам в коридоре.       Но все обошлось: его неуклюжая попытка претендовать на некую элегантность осталась незамеченной домочадцами.       На его счастье, госпожа Марианна встретила у входа, князь с помощником выезжали в Лукку, и она вышла проводить супруга.       Княгиня радушно встретила его, обменявшись приветствиями, они вошли во дворец, где, не задавая лишних вопросов, она лично провела его по коридору левого крыла к комнатам Годже.       Госпожа Марианна постучалась, послышались шаги, дверь открыла молоденькая османка. Она отступила, пропуская посетителей, склонившись в поклоне. В уже знакомой комнате так же пахло цветами. Годже еще не вышла. Княгиня развела руками — она возвысила голос, в надежде быть услышанной.       — Дорогая, у вас гости! — бодро начала княгиня.       В эту минуту из внутренних покоев показалась Годже, она шла, почти не опираясь на руку пожилой османки, видимо, хорошо зная пространство.       Она, еще не догадываясь о его присутствии, улыбнулась голосу Марианны. Та подошла к ней, и подруги обнялись.        — Простите, что не смогу составить вам компанию, меня ждут дела.       Бровки Годже удивленно приподнялись, Марианна, предваряя вопрос, звонко рассмеялась:       — Милая, помимо меня вас пришел навестить наш общий друг, дон Ринальдо.       Изумление сменилось смущением, она густо покраснела, невидящие глаза тщетно искали его. Ситуацию спасла Марианна:       — Право же, дон Ринальдо, спасибо, что не забываете нас.       Она поцеловала Годже и, еще раз извинившись, хитро улыбаясь ему, оставила их наедине, предусмотрительно прихватив с собой горничных-османок.       Он, движимый чувством, вновь забыл поздороваться и устремился к ней, она ахнула, чувствуя его приближение, но не отступила.       — Дорогая Годже, я так скучал без вас.       Он отодвинул стул и подвел ее к дивану, оба сели.       — Мне сказали, что вы ведете беседы с отцом Амунди.       Ее неожиданно развеселил вопрос, она покачала головой и шутливо промолвила:       — У меня не было выбора, он пришел на следующий день после нашего разговора.       Он хотел, чтобы мгновение не уходило — они сидели так рядом, он держал ее руку, и ее атласная кожа ласкала его грубую ладонь.       — И как проходят беседы? — в волнении он ожидал ответа, пожирая ее глазами.       Пока она собиралась с мыслями, розовые губки приняли умилительное выражение — чуть вытянувшись вперед, она нахмурила лоб, затем медленно проговорила:       — Жизнь праведного мусульманина не сильно отличается от жизни праведного христианина. Описание добродетелей и грехов несильно отличаются. Но христиане иначе устраивают семейную жизнь.       Ринальдо молчал — она коснулась того, что интересовало его больше всего.       — Раньше я слышала, что христиане живут с одной женщиной, но не знала, что для католика брак нерушим. Я полагала, что раз на Западе не принято иметь много жен в одном доме, то мужчина просто выгоняет надоевшую жену и приводит домой другую.       Годже говорила это искренне, признаваясь в заблуждениях.       — А на Востоке?       — На Востоке мужчина содержит многих жен, если он богат, — она пожала плечами и осторожно высвободила руку, делая ею пространный жест. — Разводы случаются и нередко. Для этого супруга должна прогневать мужа. И ему не придется просить священников о разводе, достаточно лишь при всех назвать ее чужой.       — И жена также по своему желанию может уйти от супруга? — спросил он.       — Я о таком не слышала, — она распахнула прекрасные янтарные глаза, изумляясь. — Правда, я никогда не задумывалась над тем, что такое возможно. Ни одна из жен нашего супруга, как бы она ни злилась, ни разу не высказала и слова о разводе.       Ринальдо зажмурился, она вспомнила о прошлой семье, упомянула мужа. Огонь нелепой ревности вспыхнул немедля, бередя застарелую рану, а потому, он, сжав кулаки, контролируя себя, постарался перевести разговор на другую тему:       — Вы многое узнали и уже видно, что наша вера не отвращает вас, так могу ли я надеяться на то, что этот вопрос не встанет между нами?       — О! — Годже поменялась в лице, говоря о вере, она забыла о смущении, и резкий поворот на их ситуацию ее обескуражил. — Вы правы, разговоры со святым отцом невероятно поучительны, я открыла в католичестве немало того, что откликнулось во мне. Христианство рассматривает женскую душу равной душе мужчины, оно учит уважению к жене, к матери…       Она сделала паузу, которой воспользовался дон:       — Годже, ответьте на мой вопрос.       Она сжалилась.       — Я не исключаю возможности когда-нибудь принять учение Христа в свое сердце.       Он выдохнул напряжение и приник поцелуем к ее руке, считая ее ответ, ответом на другой вопрос.       — Вы сделали меня очень счастливым. Отец Амунди сказал, что после вашего причастия и крещения он не видит никаких препятствий для венчания.       Она выпростала руку из его ладоней и покачала головой:       — Вы неверно меня поняли. Я лишь признала, что христианство не отвращает меня, но я не соглашалась выходить за вас.       ***