Под сенью кипарисовых аллей

      1817 год. Вилла Сант-Анна       Ринальдо умолк. Гожде выпростала ладонь из-под покрывала и наощупь дотронулась его руки. — Вы не были обязаны рассказывать мне всё, это причинило вам ненужную боль.       Почувствовала, как он взял ее за руку, и далее прикосновение теплых губ: — Это было необходимо, ведь вы твердили, что предательство возлюбленных позорит тех, кого они предали. Тогда я ничем не лучше вас. Та, с которой я жаждал связать жизнь, дурачила меня с самого начала… — Прошу вас, давайте больше не будем возвращаться к этому? — голос любимой османки звучал с нежной мольбой. — Скажите правду — ложь мне не нужна. Я вам противен? Она ахнула, не находя ответа. — Я — обычный человек, а вы чудесная красавица. Я хочу стать вашим супругом, потому что восхищен вами, но для вас я очередной поклонник, надоедливый безликий чужак.       Пауза затянулась, Годже понимала чувствительность каждого немого мгновения для Ринальдо, она вздохнула, решившись. — Я могу представить ваш облик, если позволите.       Подавшись вперед, она потянулась руками к его лицу… ***       Теплые пальцы коснулись его лба и неспешно двинулись исследовать лицо. Характер прикосновений менялся: от несмелых и деликатных до замедленных и откровенно-любопытных.       Выражение лица Гожде также не осталось неизменным. Оно плавно переходило от неуверенно-осторожного, напряженно-сосредоточенного, оживленно-заинтригованного до удовлетворенно-расслабленного.       В последний раз кончики пальцев ласково прошлись по зачесанным назад волнистым волосам и вернулись на прежнее место. Ринальдо несколько разочарованно вздохнул — было жаль терять установившуюся между ними мимолетную, но трепетную близость. — Мне кажется, что вы красивы … — задумчиво произнесла Годже. — Но мне давно не семнадцать, чтобы придавать значение внешности. Для меня важнее то, как вы будете относиться ко мне, если мы ….       Она запнулась, залив щёки горячей краской: — Если я стану вашей женой. ***       Слова застряли в горле, чувства переполняли: он давно понял, что Годже не из тех, кто дает ложные надежды, забавляясь. Это значило… — Годже, — он потянул ее за руку, и она поддалась без сопротивления.       Покрывало сползло с плеч, но прекрасная османка словно не заметила того. Ринальдо сглотнул, будучи не в силах отвести взгляд от груди, просвечивающейся сквозь белье, очертаний манящих сосков. Впервые за время их общения уважаемый многими дон был рад, что любимая слепа и не подозревает о разглядывании. — Вы согласны? Прошу не мучить меня намеками, — прошептал он, более всего боясь отказа. — Мне страшно … — сейчас я под покровительством княгини и князя, — тихо и грустно произнесла Годже. — Но что будет потом? Утолив страсть, вы поймете, что я не способна вести хозяйство… — Вы вновь говорите не о том, дорогая, — впервые позволил себе это обращение и, не увидав на ее лице неудовольствия, закончил увереннее. — Если бы я искал хозяйку, то, наверняка, нашел бы не одну за последние девятнадцать лет.       Несмотря на недавно пережитую личную драму, Годже улыбнулась, оценив его иронию. — Вы удивительно непрактичны, — мягко заметила она. — Стоит ли мне бояться других недостатков? Я предпочитаю узнать обо всех до свадьбы.       Медленно, чтобы не напугать ее, Ринальдо коснулся ее губ почти целомудренным поцелуем. — Вы сделали меня счастливым. ***       Подходя к дому, он невольно дивился собственному спокойствию. Ринальдо пребывал в полной уверенности: теперь всё пойдет так, как должно. Не было того ликования, снизошедшего на него, когда отец Лючии согласился на брак, как не было и тени нервозности. Но то было тихое счастье, он предвкушал негу будущей жизни с возлюбленной.       Взойдя на крыльцо, дон Монтанари внезапно осознал — Годже будет жить здесь. И умиротворение испарилось! То, что он привык игнорировать, резко обратило на себя внимание: поскрипывание ступеней, шершавые перила, туго отпирающаяся дверь — а ведь она беззащитна и ей требуются удобства! Его мало озаботили выцветшая краска на фасаде или местами облупленные стены — этим он займется летом, тем более, Годже все равно не увидит их, но ей требовалось уютное жилище: теплое, безопасное и отвечающее всем ее нуждам.       Голова лихорадочно заработала — предстояла серьезная работа. Он наметил срок — две с половиной недели. Если он не успеет, в последнее воскресенье ноября наступит адвент — рождественский пост, что означало бы перенос венчания на следующий год. Это было много разумнее, а еще лучшим было бы не торопиться и дождаться весны. Но он не хотел, не мог больше терпеть.       Виттория была у себя, он постучался и вошел. Сестре хватило взгляда, чтобы всё понять, она с облегчением улыбнулась и подошла обнять его. Его следующие слова заставили ее рассмеяться: — Нам нужно перестроить дом.       Она самодовольно хмыкнула сквозь выступившие слезы смеха: — Я твердила тебе об этом больше десяти лет!       Ринальдо не разделил ее веселости, он сел на стул и, взъерошив волосы, озабоченно пробормотал: — Годже будет небезопасно подниматься и спускаться по лестнице, поэтому я хочу перенести спальню на первый этаж. — Не помешало бы вообще заменить лестницу. Ступеньки скрипят, вторая снизу и вовсе шатается! — Понадобится еще одна купальня и нужно заказать большую кровать, — всё более озадаченно хмурясь и говоря будто сам с собой, продолжил Ринальдо. — Давно пора! — кивала Виттория. — Было бы неплохо обновить мебель. Но, ты прав, начнем со спальни. — Думаешь, мы успеем до адвента? — спросил он. — Ты с ума сошел? Куда так спешить? — но уловив тронувшую ее надежду в глазах брата, она смягчилась. — Конечно, можно постараться.       Ринальдо понял, что причина его нетерпеливости разгадана, и смешался.       Но сестра, уже полностью поверившая в успех, решительно подтвердила: — Завтра же займемся закупом необходимого. Тебе следует найти людей. Я сейчас же составлю список покупок — перин, подушек, белья и возьмусь за обустройство спальни, а вы с Роберто будете следить за работой строителей. Знаешь, — она в детской манере подняла указательный палец. — Если все вместе хорошо поработаем, то справимся.       Они вышли в коридор, живо обсуждая предстоящие изменения. Было решено утеплить полы и стены на первом этаже, слева от входной двери были выбраны две комнаты, из которых они надеялись сделать просторную хозяйскую спальню, куда помимо новой кровати требовалось заказать шкафы, диван и столик, какие стояли в покоях Годже. Также он согласился обновить домашнюю лестницу и крыльцо.       Вскоре Виттория уже с азартом потирала руки, предчувствуя будущие хлопоты и намереваясь справиться с ними наилучшим образом. *** Годже        За Ринальдо закрылась дверь. Годже еще ощущала его губы на своих… Сердце билось неровно, дыхание также не пришло в привычный ритм.       Она ответила согласием. Это означало…. Волна ужаса накрыла ее. О, Всемогущий Господь! Что она сделала только что?! Поддалась чувствам и забылась в мечтаниях. Это следовало немедля исправить! — Седеф!       Прислужница откликнулась и вошла в спальню. — Беги за господином! Проси его вернуться, — в волнении произнесла Годже. — Что случилось, ханум? — Мне нужно сказать ему, — она в отчаянии всхлипнула, горестно признав. — Я совершила ошибку. — Но господин выходил в прекрасном расположении, — осмелилась высказать мнение Седеф. — Беги же! — Ханум совсем не жаль господина из конюшни? Он должен исправно нести службу, иначе вызовет неудовольствие нашего общего господина. Дождитесь завтрашнего дня, когда он сам придет к вам. — Ты считаешь, так будет лучше? — с сомнением спросила Годже. — Но… — Госпожа, будьте великодушны, после вчерашних волнений, он едва ли смог спокойно выспаться, — вопреки обыкновению внешне равнодушная к делам господ Седеф стояла на своем. — Сегодня под его глазами лежали темные круги, он сильно переживает за вас, ханум. — Темные круги? — она коснулась своих век. — А у меня? Под моими глазами также лежат тени?       Седеф промолчала, и Годже горестно осознала, что выглядела не лучшим образом. — Так мне бежать за ним? — Я поговорю с ним завтра, — пробормотала Годже. — Ханум желает еще чего-нибудь? — Нет, я посплю, — мысль о том, что он видел ее покрасневшие глаза, опухшее лицо, задела её, и она решила выспаться, чтобы завтра выглядеть лучше. Оставшись в одиночестве, она прилегла.       Страх немного утих, но сомнения оставались — что её ждет?       Как она могла столь легкомысленно пообещать невозможное?! Сколько раз она твердила ему о другой вере, своей ущербности, прошлом, и сколько придется повторить, чтобы вразумить его? А ведь браки христиан нерасторжимы!       Вдруг она представила, что он послушается и отступится. Тоска опустила на нее холодную руку и сжала сердце.       Сегодня она могла представить его лучше, чем после описаний Марианны-ханум. Годже вспомнила, как касалась его лица, кровь бросилась в голову, она теми же ладонями прикрыла щеки. Она трогала его, и то, что она увидела ей понравилось: и хотя он был не похож ни на Мехмеда-пашу, ни на князя Коррадо, он был ей приятен. Вспомнились ощущения его кожи, бороды, волос, аромат сена, табака и каких-то духов. Представила, как выглядел со стороны их поцелуй.       Она резко села, мотнула головой, прогоняя грешные мысли, но тщетно. Воображение, развитое вследствие привычки создавать живые образы во время чтений Гюльмисаль, неумолимо шло дальше, рисуя все большие непристойности. Она охнула, представив их на ложе: себя, принимающей его ласки, переплетенные обнаженные тела… Ее поразило то чувство, что она испытала: оно было каким угодно, но отнюдь не отталкивающим … ***       Середина ноября.       После неоднократных отчаянных уговоров Ринальдо, просьбы княгини и, наконец, заступничества князя, отец Амунди сдался и вместо более приличествующего времени катехизации, согласился ускорить обучение и крестить Годже, взяв со всех просящих обязательства способствовать приобщению ее католичеству. Вместо романтических встреч и прогулок ее дни состояли из бесед со святым отцом, а Ринальдо, заручившись согласием князя, передал дела помощникам и занимался домом.       Ринальдо присутствовал на ее крещении, с замиранием сердца он следил за ней, послушно внимающей святому отцу. Годже казалась ему прелестной, в своей искренности и доверчивости; а зажженная свеча в руках Годже взволновала его до слез. И лишь по завершении таинства, увидев ее в белом одеянии, он, наконец, по-настоящему поверил, что его мечты претворяются в жизнь и расслабился.       Дома его ждала Виттория, она понимающе улыбнулась, глядя на помолодевшего счастливого брата. — Поговорим?       Пребывая в благостном расположении, он с готовностью сел, несмотря на обилие работы. — После свадьбы мы с Роберто уедем, — она сделала паузу и вздохнула. — Орнелле одиноко, я поживу у нее до лета.       Поймав его удивленный взгляд, она пояснила: — Мы накопили денег на покупку небольшой фермы, до весны он поживет у друга, а потом займется жилищем. — Виттория, я был так счастлив, почему же ты решила расстроить меня? Разве я чем-то обидел тебя? — Вздор! Я люблю тебя, Ринальдо. Ты всегда так добр к нам, что я уже смирилась с тем, что никогда не смогу отблагодарить тебя. — Тогда почему вы уезжаете? — Разве не ясно? Ты женишься, и мы не хотим вам мешать. — О! — возглас тот выражал причудливую смесь изумления, возмущения и досады. — Все совершенно не так!       Он встал и заходил по комнате, Виттория молча ждала: — Мне неловко просить и я смогу принять отказ, — он остановился перед ней и заглянул в глаза. — Ты знаешь, она очень дорога мне. Я хочу, чтобы кто-то мог заботиться о ней, когда меня нет рядом. И я не могу доверить такое никому кроме тебя. — О, дорогой, — Виттория развела руками. — А вы говорили об этом? — Зачем? Этот дом стал родным для вас. Сделай так, чтобы он стал таким и для Годже. ***       Венчание было назначено на будний день за четыре дня до наступления поста, полным ходом шли последние приготовления: княгиня, решительно отвергнув возражения будущих супругов, озаботилась пошивом свадебного платья — для чего были выкуплены рулоны белоснежной тафты, тюля и прочего шелка, наняты лучшие портнихи Лукки. Князь приказал пополнить запасы вина, оливкового масла и окороков. Строительные работы на ферме Монтанари были завершены, и Виттория занималась благоустройством комнат на первом этаже.       Накануне свадьбы Ринальдо посетил оранжерею, в одночасье попав из хмурого ноября в весенний сад. Тамошний управитель, приглашенный князем из Прованса мосье Фурнье, вышел к нему, лично предлагая цветы: — Розы, пионы, гортензии, — гордо перечислял он. — Если мосье желает что-то нежное, то рекомендую анемоны, душистый горошек, гардении…       Ринальдо развел руками — половину названий он слышал впервые: — Полностью доверяю вам украшение часовни. Но я хотел выбрать букет для невесты. — Разумеется! — просиял мосье Фурнье и сделал приглашающий жест. — Пройдемте.       Минуту спустя уже в розарии, француз вернулся к обсуждению: — Мне говорили, невеста очень красива, ей, наверняка, подойдут красные розы — страстные и царственные, алые как кровь!       Ринальдо сдержанно поправил: — Не красные. ***       Он стоял у куста белых роз. Невыразимо прекрасные, они приковывали взгляд, покоряя утонченной нежностью. — Великолепный выбор, мосье. Белая роза — символ чистоты и начала нового, — восторженно прошептал фанатично увлеченный своим делом цветочник. — Ваша невеста, несомненно, будет блистать. *** Конец ноября 1817 года.        В честь дона Ринальдо и его избранницы князь распорядился накрыть столы в большом зале, в котором прежние поколения Сант-Анна принимали высоких гостей. Однако сегодня их гостями стали обитатели виллы — в основном работники конюшни, пришедшие разделить радость со своим патроном. Князь с княгиней произнесли поздравительную речь, и подняли бокалы за молодоженов, спустя непродолжительное время они покинули зал, дабы не стеснять собравшихся. Гости, почувствовав себя непринужденнее, отдали должное закускам и горячим блюдам. Ближе к вечеру свадебный обед завершился, и новобрачные удалились. ***       Вечер        Часть пути их провезла нарядная карета, но к самому дому предстояло пройти по узкой дорожке. Никогда еще путь от дворца до дома не казался Ринальдо таким длинным.       Легкий трепет руки Годже в ладони молодожена наполнял его нетерпением и одновременным ликованием. Его невеста. Удивительная и прекрасная, та, что открыла ему сердце, и в скорости станет его женой.       Он так торопился, что она едва не споткнулась, наступив на подол платья, и только тогда он со стыдом повинился: — Прости, — Ринальдо остановился и, взяв обе руки Годже, поцеловал их, согревая дыханием. — Я глупец.       Она качнула головой и шепотом призналась: — Я тоже хочу скорее оказаться дома.       Он не нашелся с ответом, не понимая, как у нее получалось произносить самые простые слова так, что его с головы до ног топило радостью?       Совладав собою, он повел ее бережно и нарочито неспешно, обещая себе будущие удовольствия в награду за нынешнее смирение. ****       У крыльца их встретили Виттория и Роберто. Сестра расцеловала его и сердечно обняла невестку. Роберто, пока стесняющийся прелестную Годже, осторожно пожал ей руку. — Мы переночуем у Орнеллы, она давно зазывала нас в гости, — произнесла сестра, поблескивая глазами. — Виттория, — укоризненно, но с благодарностью за проявленную деликатность, произнес Ринальдо. — Я рассчитывал провести праздничный вечер вместе. — Дорогой, не смеши меня, зачем мы вам? — она снова поцеловала брата и голосом, полным сентиментальных слез, проговорила. — Я так счастлива, да хранит вас Бог.       Она прошептала молитву и перекрестила их, прежде чем сойти с крыльца. ***       Не успела закрыться калитка за Витторией и Роберто, как ее отворили османские прислужницы. Ринальдо почти застонал — для него их появление означало очередное промедление, но Годже просияла улыбкой, заслышав знакомые голоса: их присутствие явно обрадовало ее. Она вовремя передала свадебную розу младшей. — Любимая, ты дома, — он поднял ее на руки, Годже ухватилась покрепче, заранее предупрежденная о традиции.       Оказавшись внутри, он поставил ее и, держа за руку, медленно повел по коридору к спальне, давая время запомнить дорогу. — Ханум?       Он обернулся — за ними следовали османские служанки. Лица были неуверенно-озабоченными, очевидно, им было неуютно на новом месте. Жених вздохнул, но секундная слабость прошла, и он попросил Годже перевести, что она и сделала: — Господин Ринальдо покажет кухню и вашу спальню. Пожалуйста, займите себя до завтрашнего утра.       Дождавшись перевода, он оставил Годже у дверей спальни, а сам поспешил провести заметно успокоившихся женщин сначала на кухню, а затем в их комнату на втором этаже. ***       Когда он вернулся — коридор был пуст. Ринальдо распахнул дверь. За окном лишь начали сгущаться тени. Он решил не зажигать свечей. Годже стояла в центре комнаты в белом платье, держа в руках манто. Она обернулась на звук и улыбнулась, протягивая руку.       Он не помнил, что случилось дальше, но в следующий миг они сидели на кровати и целовались. Вернее, целовал он, а она тихо смеялась, когда эспаньолка щекотала ей шею. — Если хочешь, я сбрею ее.       Мягкая ладонь легла ему на щеку. — Но она мне нравится, — проворковала Годже. — Дорогая.       Силы сдерживаться покинули его. Он сорвал с себя шейный платок, а далее занялся платьем. — Вы напрасно отпустили Седеф и Гюльмисаль, — шутливо заметила жена, она села бочком, и принялась наощупь помогать ему справиться с затейливо спрятанными за оборками завязками и крючками. Их пальцы то и дело встречались, порой мешая друг другу, порой вызывая смех, но больше разжигая нетерпение.       Он хмыкнул и внезапно перестал торопиться — у них впереди жизнь, так чего переживать о нескольких мгновеньях? Ринальдо аккуратно отстегнул коротенькую жакетку-лиф и запечатлел поцелуй над ключицей. Снял с правой руки длинную перчатку и поцеловал раскрытую ладонь, после чего проделал то же самое с левой. Переместившись за ее спину, он расстегнул застежку платья и снял его.       Плавным, тягучим движением он развернул полуобнаженную Годже и, наконец, привлёк к себе. Было ли что-нибудь в этом мире слаще, чем целовать ее? Ласкать пышную грудь и скользить по гладким упругим бедрам — это было наслаждением — сердце заливало горячей кровью и не только сердце — главный орган разбух и томился, простреливаемый иглами жгучего желания.       Он заметил, что на теле возлюбленной совсем не было волос — пикантная подробность возбудила пуще прежнего. Он чуть развел ей ноги, поглощая глазами покорную томную красавицу, протянул руку и дотронулся гладкого лобка, вырывая из уст Годже вздох. Шелковистая кожа нижних губ и влажная ложбинка между ними сводили с ума.       Ринальдо находил жену неземной, прекрасной нимфой, созданной, чтобы приносить наслаждение мужчинам. Мужу. Ему одному. Он задёрнул боковые занавеси, потянул за шнурок у правой стойки — узел, удерживающий занавесь, развязался, повторное действие слева — и фалда балдахина скрыла их от остального мира.       В наступившей темноте, он избавился от одежды и поспешил к любимой. Нависая сверху, он слегка прижался, наслаждаясь прикосновениями к шелковистой коже. Запах розового масла, которым она умастилась для него, исходил от кожи и волос, кружа голову.       Он прошептал ей на ухо: — Позволь мне любить тебя.       Она шевельнулась, он почувствовал, как она расслабляется, сгибая ноги в коленях и разводя их шире… Поддерживая любимую за ягодицы, он толкнулся вперед, представляя, что забирает целомудрие, учит тому, что значит быть женой тосканца, жадного до любовных утех. Всё это было глупостью — она не была невинной, и он отнюдь не являлся записным покорителем женских сердец, но сейчас, он всей душой стремился запомнить мгновение первого единения. Упругие атласные створки ожидаемо проиграли напору и поддались, пропуская во влажный жар, облепивший его плоть со всех сторон. Издав гортанный вскрик, в котором смешались вожделение и удовольствие, Ринальдо, чьи мышцы превратились в сталь, на секунду замер, чтобы перейти к действу, коему полагалось сделать их истинными супругами*. — Тебе удобно, любовь моя?       Лежа на спине и, целиком находясь в его власти, она кивнула. Не в состоянии оторваться от возлюбленной, о которой грезил последние месяцы, Ринальдо, крепко обхватив бедра Годже, дал волю давно сдерживаемым желаниям.        Примечание *Согласно вере, брак считается действительным, если произошла консумация. В противном случае его можно отменить (произвести развод).