Под сенью кипарисовых аллей

      1798 год. Лукка. День венчания       Ринальдо увидал толпу нарядных женщин, вышедших на дорогу, ведущую к церкви, но еще перед этим заслышав их смех, он содрогнулся, зная, что Лючия среди них. И правда — она шла чуть позади, под руку с родителями. Волосы покрывала белая фата, но лицо было открытым. Лючия была так хороша! У Ринальдо замерло сердце — разве могла она быть лгуньей?! В черном платье, подчеркивающем яркость глаз и губ, она — воплощенная свежесть, разрумянившись, скромно улыбалась шуткам замужних подруг.       И сомнения развеялись — она чиста, в этот миг Ринальдо поверил бы, скажи она, что сказанное Стефано — выдумка.       Шум усилился — семья Ринальдо с его друзьями и приятелями вышла из-за того же угла, быстро нагоняя подруг Лючии. Он увидел брата — тот выглядел вполне обычно, будто ночью не случилось никакой драки. Спустя минуту представители жениха и невесты поравнялись и, не перемешиваясь, пошли по обе стороны дороги. Веселые голоса, смех, долетающий до Ринальдо, усиливались с каждым их шагом. Он вдохнул полной грудью, прогнал тревогу и сделал пару шагов навстречу — ночной кошмар развеялся; сегодня они с Лючией поженятся, и он ни словом не оскорбит ее. Никогда.       Улыбка застыла. Глаза уловили знаки, которыми обменялись Лючия и Стефано. На ее лице, еще какой-то миг назад ясном, а теперь беспокойном мелькнул вопрос, бледное лицо брата помрачнело, и он предостерегающе — как показалось Ринальдо, мотнул головой; Лючия поспешно опустила глаза. Что с ними? Подозрения вернулись, отравляя радостный момент.       С тяжелеющим сердцем он продолжил движение, утверждаясь в том, что не сможет войти в церковь, прежде чем не дознается обо всем у самой Лючии. К нему подбежал Луиджи.       — Как ты? — с некоторым беспокойством спросил он Ринальдо, оглядываясь на Стефано.       — Не бойся, все хорошо.       Он отстранился от Луиджи, направляясь к Лючии.       — А вот и нетерпеливый жених, — добродушно произнес дон Пьетро, отец невесты.       — Здравствуйте, дон Пьетро, донна Корнелия, — обратился Ринальдо к родителям Лючии. — Мне нужно поговорить с Лючией.       Донна Корнелия с легкой укоризной взглянула на молодых, но все же отпустила руку дочери, дон Пьетро, не имевший привычки спорить, покуда был трезв, поступил точно так же.       — Только недолго, негоже заставлять гостей ждать вас, — не удержалась от указания донна Корнелия.       Они отошли на достаточное расстояние.       — Что с тобой? — Лючия улыбалась, ничуть не смущенная, она смотрела ему прямо в глаза.       — Лючия, где ты была вчера вечером?       Она пожала плечами, словно удивляясь вопросу:       — Дома, где же мне еще быть?       — И ты не гуляла у городской стены?       — Ринальдо, — она изумленно глядела на него, удивляясь его расспросу. — Зачем мне было идти туда?       Ему стало совестно, ну, какой он дурак. Конечно же, Стефано просто соврал, выпив лишнего. Но вдруг ему вспомнились слова донны Корнелии и он запнулся.       — Я приходил к тебе, и твоя мать сказала, что ты гуляешь.       — Ах, ты поэтому спрашиваешь! — она негромко рассмеялась. — Я попросила маму сказать это, потому что не успевала пришить кружева к корсажу.       — Так ты была дома, — с великим облегчением произнес Ринальдо, чувствуя, как с плеч его упал камень.       — Я тебе это и сказала.       — Стефано так зло подшутил надо мной, но тебе этого лучше не знать…       Лицо Лючии едва изменилось, она куснула губу, так что слова, готовые сорваться остались невысказанными.       — Я сам дурак, слишком сильно допекал его, — пробормотал Ринальдо, ему стало неловко за все, что он наделал накануне.       Он хотел остановиться и замолчать, чтобы не разочаровать или того хуже, обидеть возлюбленную, но язык сам продолжал молоть чушь.       — Знаешь, я очень сильно люблю тебя и чуть не сошел с ума, когда услышал…       Она мягко засмеялась, лаская его слух мелодичным переливом.       — Скажи, ты была влюблена до меня? Не бойся, просто будь честна. Если ты любила кого-то, я пойму.       — Глупый, нет, ты — мой единственный.       Он совсем размяк, но последний вопрос все же вертелся на языке.       — Ринальдо, — нежданно позвал его голос Франчески. — Мама спрашивает — вас еще долго ждать?       — Мы скоро, — ответил он сестренке, не удосужившись обернуться, не отводя взгляд от невесты, решаясь на отчаянный шаг.       — Лючия, ты беременна?       Темно-карие глаза распахнулись, она тряхнула головой и ответила с недоверчивым смешком:       — С ума сошел?       В этот момент Франческа, не заботящаяся об их уединении, довольно бесцеремонно подошла к ним и расцеловала будущую родственницу.       — Кстати, твой жених среди ночи разбудил меня и пытал, куда и с кем ты могла уйти.       — Глупости, я дошивала корсаж дома.       — Зачем, он же давно был готов? — искренне удивилась Франческа.       — Он немного давил в груди и пришлось чуть поправить, — неохотно ответила Лючия.       — Ты поправилась? — спросил он. — А мне говорила, что пришивала кружева.       — Ах, какая разница, ты же не портной, — отмахнулась Лючия, но она примирительно добавила, мягко прожурчав. — Кружева тоже пришлось немного перешить.       Взгляд Ринальдо устремился вдаль и упал на Марию — та стояла в толпе у входа в церковь, она надела просторную накидку, но все равно ее особое состояние было очень заметно. Он смотрел на живот снохи и повторял про себя слова Стефано о беременности Лючии.       — Франческа, будь добра, позови к нам Марию.       — Зачем, — недоумевая, спросила Франческа.       — На минуточку, она ведь кузина Лючии, — стараясь звучать спокойно, пояснил Ринальдо.       Лючия пытливо глянула на него:       — Ринальдо, может быть, мы будем разговаривать с родственниками после венчания?       Он с мрачной тоской покачал головой.       — Нет, я должен узнать кое-что.       В голосе Лючии впервые слышалось беспокойство:       — Ты сегодня такой странный.       Франческа нахмурилась:       — А что с ним?       — Перепутал кого-то со мной в потёмках у городских ворот и теперь допытывает меня.       — Ах да, он ведь поэтому и меня среди ночи разбудил.       Обе прыснули, насмехаясь над его подозрительностью.       Раздосадованный Ринальдо пошел прочь.       ***       У входа в церковь собрались члены семей. Стефано стоял возле отца, мать разговаривала с донной Корнелией и доном Пьетро. Тут же были сестры Лючии и Орнелла с детьми. Мария стояла чуть поодаль, стараясь не привлекать к себе излишнее внимание. Он направился прямиком к снохе.       — Мария, здравствуй, как твое здоровье?       — Спасибо, Ринальдо, право, мне неловко за вчерашнее, — она виновато потупилась.       — Не стоит, — он осекся, вспомнив о цели. — Я хочу узнать кое-что.       Она кивнула.       — Ты знаешь… , — он замялся, не зная, как продолжить. — Мария, скажи мне, когда может родиться наш с Лючией ребенок?       Сноха удивленно посмотрела на него:       — Почему ты спрашиваешь?       — Неважно, ответь, когда мне можно ждать первенца?       Сзади послышался строгий голос Стефано:       — Мария, где ты? Подойди сюда.       От одного звука голоса брата, кровь прилила к вискам, Ринальдо недобро покосился на Стефано. Мария обернулась к мужу, лицо ее приобрело покорное выражение, она в нерешительности замялась, словно не зная, идти ли ей к нему, или продолжить говорить с деверем.       Краем глаза Ринальдо увидел, что Стефано направляется к ним. Он, уже не владея собой, взял Марию за руку и повел к месту, где остались Лючия с Франческой.       Достигнув цели, он остановился, выпуская руку запыхавшейся и совершенно растерянной снохи.       — Не бойся, Мария, просто скажи нам, сколько должно пройти времени с нашей свадьбы, чтобы Лючия подарила мне наследника?!       — Ринальдо! — хором воскликнули Лючия и Франческа, изумленные его выходкой.       — Скажи, Мария, ты же знаешь наверняка! — горячась и уже не владея собой, умолял Ринальдо.       — Что ты себе позволяешь?! — их нагнал Стефано. — С чего пристал к Марии, не видишь, ей и так нелегко? Дорогая, все хорошо?       Та кивнула, до сих пор пребывая в замешательстве — что-то происходило, но она никак не могла понять сути.       Ринальдо зло усмехнулся:       — А где ты был вчера ночью, когда она не находила себе места в тревоге за тебя?       — Так ты ответишь мне, Мария? Я так жажду скорее стать отцом.       — Мария, пойдем отсюда, не видишь, он не в себе, — бедняжку Марию вновь потянули за руку как безвольную тряпичную куклу.       — Тогда я спрошу это у нашей матери перед венчанием.       Застыв на месте, Стефано отпустил руку жены. Та, потирая запястье, неуверенно проговорила, боязливо поглядывая на явно сошедшего с ума деверя:       — Я понимаю твое желание, но вряд ли это случится раньше Пасхи.       Услыхав долгожданный ответ, Ринальдо вперил взгляд на талию Лючии, поддерживаемую перешитым корсажем, но прежде заметил гримасу раздражения на ее лице при словах Марии.       Ему вспомнились недавние слова Франчески о неприязни между кузинами. Но за что Лючии ненавидеть двоюродную сестру? Мария была добра, миловидна, хотя и вполовину не так красива как Лючия. Так чем она могла раздражать красавицу Лючию? Неужели…       Он пытался увидать те признаки и одновременно боялся их обнаружить.       — Это всё? Теперь мы можем пройти в церковь? — бесстрастно, сквозь сжатые зубы, произнесла Лючия.       С лица ее сошел румянец, глаза холодно смотрели прямо на него.       — Еще не все, — он задрожал и перевел глаза с невесты на брата:       — Если ребенок родится раньше Пасхи, я не признаю его своим.       Франческа и Мария ахнули, Стефано подскочил к нему и прежде чем, Ринальдо смог среагировать, горячо зашептал ему:       — Дурак, успокойся! Неужто ты поверил тем глупостям?! Я был пьян и просто шутил. Ринальдо, не глупи, не позорь семью, пожалей родителей.       Но вместо облегчения Ринальдо ощущал возрастающий гнев, с каждым торопливым словом брата, подозрения лишь крепли, он оттолкнул Стефано и закричал.       — Нет, ты не врал вчера. И я предупреждаю — если она родит раньше срока, то вся Лукка узнает о вашей подлости!       Звонкая оплеуха обожгла его. Лючия с презрением глядела на него, но тон ее был спокоен и даже мягок.       — Все всё поняли насчет ребенка, а теперь пойдем и обвенчаемся.       Он остолбенело смотрел на ударившую его невесту, он ожидал изумления, страха, обиды или гнева, но не этого безразличия. Разве его Лючия была такова?       — Оставьте нас вдвоем, — твердо произнесла Лючия.       ***       Стефано кивнул, он взял под руки жену и сестренку и увел. Ринальдо провожал взглядом удаляющихся, пока Лючия не встала прямо перед ним.       — Что с тобой? — голос ее был заботлив, но Ринальдо мог бы поклясться, что глаза ее смотрели холодно.       — Не знаю, мне плохо. Стефано наговорил многое на тебя. И я схожу с ума.       — И все? Вчера вы были пьяны. Всем что-то показалось, и из-за этого ты вздумал испортить нам венчание?!       Вина боролась с подозрением, это было мучительно, он покраснел, безуспешно пытаясь подобрать слова.       — Черт возьми, он сказал, что ты дурачишь меня, что ты беременна от другого, и что вы любовники!       Она отшатнулась, задавая вопрос, голос ее дрожал:       — И ты поверил?       Ринальдо прикрыл глаза и покачал головой:       — Я не знаю.       Он ощутил нежное прикосновение к щеке и открыл глаза, Лючия сочувственно улыбалась ему, глаза ее были полны сопереживания.       — Бедный, как тебе тяжело, прости, что не сразу это поняла. Конечно, он все выдумал. Ты ведь у меня очень доверчивый, вот он и посмеялся над тобой.       Сердце его сжалось, он понял, что сейчас кошмар закончится. Лючия продолжила говорить утешающим тоном, но с каждой секундой нечто гадкое просачивалось ему в душу. Он смотрел на действие, происходящее позади нее — Мария недоверчиво смотрела на мужа, в то время как он, почти точно повторяя выражение глаз и лица Лючии, говорил ей что-то. Недоумение и сомнения на лице Марии сменились привычной покорностью и робкой надежной на взаимность чувств. Она кивнула и протянула ему руки, он обнял ее и в этот миг Ринальдо поразился — светлый прекрасный лик Стефано исказился безобразной гримасой пренебрежения, едва ли не брезгливсти.       — Я — как она.       — Что?       Он кивнул, указывая на сноху с братом.       Лючия нахмурилась:       — Почему?       — Она тоже провела ночь в терзаниях.       — Откуда тебе знать?       — Она плакала: Стефано пропадал где-то, не заботясь о ней, а она не могла уснуть. Бесчувственный. Перед родами даже о кобыле заботятся лучше.       Лючия недовольно произнесла:       — Хватит о Марии, она сама выбрала его.       Но Ринальдо отчего-то не мог отвести взгляда от рук снохи, с такой надеждой цепляющихся за брата, от ее лица: лица человека, успокоенного и всецело доверяющего незаслуживающему этого лжецу. После пережитых треволнений на него накатила жалость и обида за Марию.       — Чем она заслужила пренебрежение? Она ведь мила и любит его?       — Я же попросила тебя, — с раздражением ответила Лючия и уже мягче добавила. — Думай о нас. Сегодня мы обвенчаемся.       Он, напротив, уже запутался и бежал от мыслей о «них», ему было проще на минуту отвлечься на протекающую перед глазами драму снохи, а потому Ринальдо отстраненно заметил:       — Я бы не хотел ее судьбы.       — Надоел. Что ты заладил: Мария! Мария! — черные глаза сверкнули. — Твоя Мария прекрасно знала, что он не любит ее. Но она бегала за ним. Открыто хвасталась приданным. Они оба получили что хотели — он лавку, она — его. Вот только потом обнаружилось, что все это не принесло счастья. Какая досада!       Ринальдо слушал, не дыша — запоминая всё. Он понял. Внутри что-то окончательно оборвалось, но он не ощутил боли. Будто смирившись. Когда она закончила он, тихо и четко проговаривая слова, спросил:       — Откуда ты знаешь?       — Мы — кузины, забыл?       Он мотнул головой и пояснил:       — Откуда тебе известно, что он не любил ее, и что деньги не принесли ему счастья?       Она нервно дернулась:       — Ты сам только что сказал это.       — Но ты не удивилась.       Она поморщилась:       — Что ты хочешь услышать?       — Правду.       — Зачем ты мучишь меня?       — Затем, что не хочу повторять судьбу Марии.       — Прекрати ее жалеть! Она не бедняжка. У нее есть все, о чем она мечтала.       — За что ты ее не любишь?       — Я не говорила такого.       — Из-за него? Он признал, что три года назад выбрал деньги, потому что красота и любовь быстро приедаются, а лавка останется навсегда.       Лючия прикрыла губы рукой, в глазах мелькнуло смятение, севшим голосом она прошептала.       — Всё ложь.       Не удостоив ее ответом, он краем глаза уловил движение в толпе гостей — отец подошел к Стефано и сказал ему что-то. Брат кивнул и направился к ним.       Ринальдо неотрывно глядел на самого родного до вчерашней ночи человека.       — Отец торопит, все готово к службе.       — Скажи ему, чтобы не ждали, пусть все идут по домам, — с расстановкой проговорил он.       — Рехнулся? Щенок — все эти люди пришли сюда из уважения к нашей семье, а ты позоришь нас и Лючию?!       — Я?! — прошипел в ответ Ринальдо. — Так все из-за меня?! Не ты ли спал с ней будучи женатым, не ты ли сделал ребенка и выбрал родного брата, чтобы все решить? Теперь я виновен в позоре Монтанари? Так исправь все, женись на ней сам — церковь свободна!       — Заткнись, ублюдок!       Потасовка стала очевидной, к ним побежали. Когда их разняли, он, стирая кровь, бежавшую из разбитого носа, произнес перед ничего не понимающими гостями:       — Свадьба отменяется.       Лючия бросилась к нему:       — Как ты можешь поступать так со мной?!       — Как ты могла поступить так со мной?       Кровавыми руками он сорвал фату с ее волос, наступил на нее, вызвав потрясенный вздох собравшихся.       ***       1817 год. Ринальдо       — Несколько дней я провел в нервной горячке. В бреду я говорил, но всё кроме имени Лючии было слишком неразборчиво. Орнелла с матерью, ухаживающие за мной, так и не могли объяснить отцу, что произошло. Я был еще в беспамятстве, когда к родителям пришел дон Пьетро. Он прямо сказал, что Лючия созналась во всем, и он сурово осудил дочь. И, тем не менее, у семьи Брунелески остались претензии к семье Монтанари.       Годже недоверчиво помотала головой, не понимая, чего ждать.       — Он утверждал, что ребенок принадлежит роду Монтанари, стало быть, мне следует жениться на Лючии, к тому же я клятвенно обещал ей это.       — Но тогда ты верил ей!       Ринальдо кивнул, забыв на миг о ее слепоте, и продолжил.       — Если я откажусь, дон Пьетро грозил пойти к свояку — отцу Марии, и рассказать правду. Брунелески отказывались нести ответственность в одиночестве. Они понимали, что развод Стефано был делом невозможным даже для состоятельного отца Марии, однако, ее семья могла с лихвой отомстить Стефано и другим Монтанари за тот позор, которым им грозил дон Пьетро.       Годже хотела возмутиться, но сдержалась, угадывая, что ее ждет нечто еще более неприятное.       — Дон Пьетро поставил условие: либо мы забываем о случившемся и я женюсь на Лючии, Либо позор коснется всех. А тогда Стефано не избежать неприятностей со стороны тестя.       — Когда я очнулся, то помнил все словно в дымке, чувства притупились. Орнелла позвала мать, они покормили меня и были очень ласковы. Не было ни расспросов, ни упреков. Чуть позже оставшись в одиночестве я начал вспоминать произошедшее, на меня навалилось чудовищная тяжесть.       — Ринальдо, — рука Годже потянулась к нему и робко погладила его ладонь.       — На следующее утро ко мне пришла мать. Она попросила меня быть снисходительнее к Лючии, в конце концов, та совершила ошибку по неопытности и доверчивости. Но она напомнила, как я любил Лючию, и ей жаль видеть мои страдания.       Ринальдо промолчал, решив не упоминать о слезах, которые он пролил на коленях у матери, как та гладила его тогда еще черные вихры, успокаивая.       — Она сказала, что готова простить Лючию по-христиански, к тому же та утверждала, что ребенок — мой. Я хотел ей поверить и я поверил, — Ринальдо вздохнул. — Правду мне открыл отец. Он желал оградить меня от бесчестья: не явного, как при огласке, а истинного.       Он снова пропустил самые чувствительные сцены объяснений, вкратце передав их разговор. Свои отчаяние и боль от осознания второго предательства, уже со стороны матери, согласившейся принести его в жертву благополучия Стефано.       — В тот день я ушел оттуда на виллу. В одной рубахе и штанах. Переночевал на сеновале, а утром, конюхи обнаружили меня и доложили отцу. Он оставил меня на конюшне. Мы с ним почти не говорили — он давал мне задания и всё. Казалось, он не отличал меня от других конюхов, а я боялся подойти к нему, чтобы не нарушить то неведение, которое снизошло на меня. Дело близилось к зиме, когда он спросил, не хочу ли я вернуться домой, я отказался, тогда он отдал мне старую виллу для зимовки. Зима прошла, но ничего не изменилось, так я прожил здесь девятнадцать лет. Лишь однажды я вернулся в квартал — за Витторией и Роберто. Но тогда мне удалось не попасться на глаза донны Габриэллы.       — Дорогой… — печально прошептала Годже, история супруга разбередила ей душу.       — Когда спустя девять лет умер отец — здесь, на вилле, я закрыл ему глаза. Но меня не было на его похоронах, я пришел на его могилу только на следующий день.       — Но что произошло с остальными после твоего ухода?       Ринальдо потер глаза и кивнул:       — Дон Пьетро не солгал — он пришел к родителям Марии. Случился скандал. Когда все открылось, Мария забрала ребенка и в слезах ушла от Стефано, а ее отец забрал лавку. Там у Марии родилась дочь, видимо, пожив в доме отца, она затосковала, а потому согласилась вернуться. Так Стефано вернул себе и лавку, и жену с детьми.       — А … Лючия? — с трудом произнесла имя соперницы Годже.       — Ее ребенок появился на свет через месяц после Рождества, — он усмехнулся.       — О!       — Еще через месяц она оставила сына у родителей и уехала. В тот же день Донна Корнелия принесла младенца в дом Монтанари. Мария еще кормила дочку, а потому мать Лючии просила не дать помереть с голоду ее внуку. В конце концов, Стефано признал его и оставил сына себе.       — Не может быть!       — Да, — он, хотя и давно отпустивший прошлое, с горечью признал. — Всё случилось именно так.       ***       Годже       — В твоей стране такого мужчину перестали бы уважать. Я не убил ни его, ни ее. Напротив, это я ушел опозоренный, лишившись семьи. Если бы не Виттория с Роберто после смерти отца я остался бы совершенно один.       — Не говори так, дорогой. Здесь другие нравы. И если османы забили бы камнями блудницу, то в христианской стране убийство — великий грех. Вас с детства воспитывают иначе.       В голосе супруга прозвучала печальная усмешка:       — Теперь я прошу прощения за испорченный праздник. Мой рассказ навел тоску.       Она ощупью нашла его руку и пожала ладонь.       — Мне важно знать правду, но я сожалею, что затронула ту историю…       Годже услышала вздох:       — Прошлого не изменить.       Ревность уколола ее, муж вздыхал по своей бывшей невесте, а она даже не могла представить, насколько та была хороша!       Ведь сколько бы муж не клялся ей сейчас в обожании и преклонении перед ее красотой, первая любовь запомнилась ему юной. А Годже давно вышла из возраста девичества.       — Вы виделись с ней после этого?       — С Лючией? К сожалению, да.       Она затаила дыхание.       — Прошло около двух лет. Я оказался в одном из новых кварталов — там жили в основном приезжие. Такие районы всегда шумны и многолюдны. В те времена я захаживал туда, не встречаясь со старыми знакомыми. Однажды вечером по пути в таверну я и увидал их. Лючия и Стефано шли под руку, как обычная семейная пара. Она улыбалась, и он тоже казался довольным. Я заметил их слишком поздно, чтобы свернуть с пути. Я невольно посмотрел на левую руку Лючии — она носила кольцо на безымянном пальце. Мы едва ли не одновременно встретились взглядами. Она смешалась и опустила глаза, но Стефано не изменился в лице и бесстрастно прошел мимо.       — Она была красива? — тихо спросила она, чувствуя себя несчастной.       — Как и всегда.       Сердце Годже опустилось, она застыла, оказавшись беззащитной перед правдой. Слеза капнула с ресниц, и она быстро смахнула ее, надеясь, что он не заметит ее расстройства. Но тщетно.       — Ох, amata, я совсем не это имел в виду! C тех пор, как я увидел тебя, я ни разу не вспоминал о ней.       — Не верю, — она покачала головой.       — Могу поклясться на распятии.       Годже ахнула — ей доводилось слышать о силе этой клятвы и о том, ее можно дать лишь в исключительных случаях.       — Грешно, призывать Господа в свидетели по таким низменным поводам.       — Но ты сомневаешься во мне, carissima.       — Скажи еще раз, и я поверю…       — Ты — моя единственная. Моя любовь принадлежит тебе.       Она ощутила его руки и подалась навстречу. Настроение резко сменилось — оба без слов поддались давно томившему желанию.       Руки мужа помогли ей раздеться — пока она не осталась в нижней юбке, Ринальдо на миг оставил ее: Годже услышала звук расправляемых фалд балдахина. Муж вернулся к ней, и она, млея от ласк, прошептала:       — Разреши мне ласкать тебя сегодня.       Он хрипло ответил:       — Я — твой, amata.       Они оба ждали этого дня. Годже мягко подтолкнула его, и Ринальдо послушно лег. Этим он выказал согласие и покорность ее желанию, за что она пообещала себе с лихвой вознаградить его. Ладони сквозь ткань огладили широкую грудь, она ненадолго прильнула и поцеловала уголок рта, заодно поддев низ рубахи, вынудила его приподняться, снимая ее. Губы Годже спустились к обнажившейся коже, она глубоко вдохнула. Ринальдо пах по-особенному — немного пряный аромат отдаленно напоминал ей одновременно и аромат трав, и дым костра, он и не подозревал, как возбуждал её. Она потерлась щекой, принимая его на себя, Ринальдо с шипением выдохнул — смиряя нетерпение. Еле сдерживая улыбку, она одарила грудь и шею легкими поцелуями, рукой же проследовала ниже, к бугорку, скрытому под тканью штанов. Надавила, поглаживая, сначала мягко, затем сильнее.       Он заерзал, потянувшись к завязкам, но ее ладони остановили его.       — Я.       Годже подразнивая его, просунула руку под белье и огладила разгоряченный орган, вызывая новый прерывистый вдох. Медленно выпростала ладонь наружу и неспешно занялась завязками, спровоцировав стон неудовольствия.       — Подождите совсем чуть-чуть, мой господин, — порочно прошептала она, поочередно целуя напряженные соски.       Наконец, пальцы справились, и налитое страстью достоинство освободилось от давившей ткани. Она провела рукой от основания до самой головки и улыбнулась мыслям — муж томился и очень желал ее. Его орган подтверждал это. Не выпуская из ладони член, Годже, движимая желанием подарить мужу особенное удовольствие, переместилась еще ниже и, облизнув губы, наклонилась…       Не сумев прогнать мысль о своей греховности, Годже подумала о постыдной для христианки слабости и удовольствии, которое дарило ей телесное единение с Ринальдо. Не забывая, поглаживать ствол, она невольно сравнила его с достоинством первого мужа и ощутила, как сладко сжалось ее собственное естество в предвкушении. Орудие любви было полно сил, Годже раскрыла губы и подарила влажный поцелуй головке, Ринальдо дернулся и проскрежетал непонятное, такой отклик не удивил ее, она повторила, и он сдался.       Жар поцелуя заставлял Ринальдо звучать: шумное дыхание и приглушенные отрывистые слова, в которых слышалась просьба о продолжении, ласкали слух искушенной «исполнительницы».       Наконец, она прекратила «игру», Годже отстранилась и сняла нижнюю юбку, оставшись полностью обнаженной. Невзирая на время года она была уверена, что не замерзнет сегодня. Почувствовала горячие руки, притягивающие к себе, но возразила, напомнив:       — Я сама, мой господин. Хочу отвлечь вас от тяжелых дум танцем.       — Amata, мне не нужен танец, — в голосе звучала отчаянная страсть. — Мне нужно…       — Т-с-с, — она, улыбаясь, пообещала. — Вам понравится, как я танцую.       Ощущая его, Годже скользнула вверх вдоль тела возлюбленного и перекинула ногу, оседлав его.       Видимо, до супруга дошло задуманное, и он прошептал:       — Танцем следует любоваться, а здесь темно…       Годже рассмеялась:       — Откройте занавеску.       По дуновенью прохладного воздуха слева, она поняла, что Ринальдо дотянулся и отодвинул фалду и теперь видит ее.       Она провела рукой по волосам, зная, как он любит ее кудри, чуть приподнялась, села так, чтобы его орган оказался прижатым ею, и замерла привыкая к пульсирующему жару, посылающему искры к средоточию ее чувственности. Годже расправила руки и грациозно повела плечами, выгнула спину, подавая вперед грудь, Ринальдо промычал, и она торжествующе улыбнулась, завершая движение вращением бедер, продолжая сидеть на нем.       — Carissima!       — Да, мой господин? Вам нравится?       Не дождавшись членораздельного ответа, она, немного откинувшись, изящно провернула запястья, жалея, что не надела браслеты, которые переливаясь и звеня подвесками, подчеркнули бы утонченность кистей и грацию движений. Плавно извиваясь из стороны в сторону, взад и вперед, она, повинуясь собственному ритму, влажно скользя потиралась о его жезл. Ринальдо бормотал, в перерыве между вздохами.       — Вы больше не грустите, господин?       — Годже…       В голосе слышались зов и страсть, она, уже сама сомневаясь, хватит ли ей выдержки довести начатое, кивнула и остановилась. Годже привстала, пальцы обхватили разгоряченную, покрытую любовными соками плоть мужа и направили в себя. Медленно выдыхая, она старалась скорее привыкнуть к растяжению. Прошел месяц с начала поста, и она успела соскучиться по ни с чем не сравнимому чувству горячей тягучей наполненности. Детородный орган супруга дарил наслаждение: толщина его ощущалась восхитительно, к счастью, не будучи чрезмерным, он не причинил боли, когда Годже полностью вобрала его. Томные вздохи огласили спальню, когда ее гладкий лобок соприкоснулся с его. Она плавно качнулась, стараясь усесться поудобнее.       По телу Ринальдо пробежала дрожь, он сжал ей бедра. Годже, едва сдерживая собственный стон, сладко произнесла:       — Я еще не закончила танец…