Конюшня

      — Вот ты где! — Андерс спрыгнул с велосипеда, бросил его на землю и полез через кусты к чужому забору, — всегда ждёшь меня, — он улыбнулся, шмыгнул носом, отряхнул с капюшона ледяную росу и встал в полный рост, — я всегда так рад тебя видеть…       Андерс работал в Конюшне. Не мог сходу сказать, кем, и чем обычно занимался, потому что делал всего понемногу, и не мог сказать, любил ли, потому что из всех, кто был как-то связан с Конюшней, его тепло встречала всего одна лошадь.       Его звали Споти. Он был пегим шетлендским пони, но с копытами размера крупной верховой лошади. Андерс любил смотреть в его терпеливые мудрые глаза и гладить сыроватую от северного ветра шерсть.       — Какой ты хороший, — Андерс обернулся по сторонам, глянул за забор, напротив которого стоял Споти, и потрепал его по облезлому от старости уху, — ну что, сегодня у меня что-то выйдет, а? — У него были мягкие слегка липковатые розовые губы, стёртый язык, вросший в нижнюю челюсть и только верхний ряд зубов.       Андерс чуть надавил на щёку Споти и его голова с механическим хрустом свернулась набок, отскакивая туда-сюда, как калитка на ветру. Андерс не знал, как давно Споти выбросили, но о таких, как он, он услышал по телевизору только в этом году. Молодой «Я всегда мечтала о собственном пони, и однажды… — Андерс стоял, поглаживая синтетическую гриву, и в голове, будто всё ещё спросонья, навязчиво вертелась реклама с детского канала. За столом сидела девочка лет пяти и кривенько рисовала лошадку, — …Интерактивная пони! — Андерс сел на корточки и провёл рукой по спине пони, до кадра помня, как сидела на нём маленькая актриса, улыбаясь натянутой улыбкой. Дети могли хотя бы играть со Споти, а Андерс… Ему не повезло вымахать шесть футов ростом, и настолько не уметь забывать, что в пятом классе на уроке английского запомнил, как переводить из сантиметров в футы, — моя мечта сбылась!»       Чья-то мечта сбылась, а головой Андерса можно было мерить могилы, чем он отчего-то страшно гордился.       — Ладно… Мне пора.       До начала рабочего дня осталось чуть больше получаса, и у Андерса всё было чётко рассчитано с учётом луж и соседских собак. Наверное, если бы фру Ришар пробивала ему эти дурацкие листы с посещениями, какие были у его знакомых, подрабатывающих в кафе, у него бы не было ни одного опоздания. Ровно 8:40 утра.       Андерс вылез из кустов, поднял велосипед, и помчался по залитым грязной водой рытвинам. Сегодня ночью был дождь, и был сильнее, чем он слышал сквозь беспокойный сон: мостик через ручей затопило.       Ему отчего-то сказали ни в коем случае не приходить в резиновых сапогах, и Андерс, всё ещё надеясь, что это было сказано не зря, слушался. Дедушкины ботинки промокали о притопленные в жидком льду доски, но приносили удачу, потому что без удачи этой Андерс даже не появился бы у этих ворот. Они были такого же цвета, что и песок, на котором лучше всего было видно следы копыт.       Ровно 8:40 утра. Андерс потянул ржавый засов и у него сердце зашлось.       За белыми деревянными воротами было просто, красиво, и холодно. Короткая дорога, стиснутая елями, вела к большому деревянному зданию, но Андерс старался сначала смотреть не на него. Слева — огромная отсыпанная песком и щепой площадка за белой оградой с широкой двустворчатой калиткой, справа — новенький, но неухоженный пикап с криво прицепленной к нему высокой коробкой на колёсах, на которой была нарисована прыгающая через поваленную ель лошадь. К торцу знания прилегали длинные загоны с навесами. Большим деревянным зданием была Конюшня.       Андерс сейчас был совсем один, но почему-то уверен был, что это не так. Здесь все смотрели на него, как на преступника, но по-настоящему страшно становилось, когда не видно было, чтобы кто-то смотрел; он чувствовал, что не мог и шагу ступить с тропинки, натянутой как канат над пропастью.       И чувствовал не зря. В проходе Конюшни стояла упитанная женщина лет сорока и чистила пожилую тёмно-гнедую кобылу.       — Доброе утро, — озадаченно пробубнил Андерс, — как вы зашли? Ещё очень рано. Эти двадцать минут Андерс обычно бывал в Конюшне один.       — Мне хозяйка разрешила, — женщина разогнулась, отряхнула щётку о скребницу и улыбнулась ему, — я прихожу пораньше, чтобы немного пообщаться с лошадью. А то знаете, сейчас после часа набегут девочки маленькие… Как у них лошадку отбирать? Андерс хотел бы возразить, но сам приходил за тем же, и, судя по печальному виду женщины, она не врала и не делала ничего из вредности.       Когда она сложила щётки в ящик и отошла за седлом, кобыла шумно вздохнула и скосила на Андерса жалеющий материнский взгляд. Она была старше него и, что было редкость для прокатной лошади, выше. У неё было сложное племенное имя, а Андерс звал её Бабушка Арабушка, и был очень недоволен, что остальные тоже подхватили, будто смеясь над тем, что лучшие её времена уже прошли, а счастливой пенсии не случилось. Она выступала на соревнованиях в Германии, принося одному, затем другому владельцу золотые кубки. Её копыта не раз топтали арену Аахена, а сейчас никому даже дела не было до того, чтобы лечить трещины на них.       Андерс ничего не решал, но чувствовал себя виноватым.       — Ой, Энди, приветики! — низенькая женщина в забавной розовой куртке подмигнула Андерсу, — как всегда вовремя. Как там моя Графиня?       Кристи была самой спокойной из всех здесь, и больше приходила поболтать. Не то, чтобы Андерс понимал, зачем ему вообще информация о том, почему не стоит рожать детей в двадцать лет, как встретить прекрасного принца, не умея переходить улицу и где вкуснее кофе, который ему всё равно было нельзя.       — Проследил, ей вчера обработали шов, — Андерс всматривался в грубый брус, держащий потолок, и старался не смотреть, как Кристи проведывает свою любимицу.       — Ну, я пойду ветеринару позвоню, — она быстро убежала на лестницу наверх, ведущую в комнату отдыха, и Андерс остался один. Ту женщину, ездящую на пожилой кобыле, тренировала Кристи, а Андерс должен был вывести ей лошадь, что было лучшим моментом его дня в Конюшне, но что-то пошло не так. Может, потому что он промочил удачные ботинки?       Андерс сел на тюк сена у входа, достал из рюкзака потрёпанную тетрадку с наклеенной на первую страницу старой открыткой с белкой и быстро черкнул заметку. Четверг, двадцатое октября. Ничего не происходит.       Андерс ненавидел четверги, но не только из-за того, что это был день стирки, но и потому что его незанятость в главном, зачем он явился к белым деревянным воротам, нельзя было оправдать ничем, кроме грандиозной неудачи и каких-то потусторонних проклятий, о которых у него не было роскоши думать под страхом провести жизнь под надзором белых халатов. Но ведь мысль — это дело личное, не так ли?       Можно было бы долго говорить о надежде и стараниях, но то, что Андерс видел вокруг, и что было связано с Конюшней, было похоже на отблёскивающую на солнце лужу. Смотришь, не видя глубже натянутого зеркала, думая себе, будто под этой мутной маслянистой жидкостью есть что-то дальше непробиваемой земляной корки на спичечную головку от поверхности. Лужа, в которую он смотрел, всё больше становилась похожей на мазут. Кровь недр земли по каким-то причинам пугала Андерса.       Но об неё, как нарочно, приходилось марать руки. Кристи попросила съездить в лавку в соседней деревне за морковкой, но велосипед сломался. Порвалась цепь. Не ржавая, не старая, я всё равно порвалась.       Пока он возился, пришли те, кто больше всего действовал ему на нервы, и стали водить упирающихся лошадей в левады погулять, чтобы он убрался у них. Почему он сам не имел права выводить их — фру Ришар не объясняла.       Пора было идти за тачкой и везти опилки, и Андерс мельком глянул на своё отражение в бочке. Не ржавый, не старый, а всё равно внутри всё порвалось. Ржавым светили бока упитанного квотерхорса, гуляющего за конюшней. Закат Запада. Странное имя.       Запах опилок и любой древесины успокаивал Андерса, как талый снег, кардамон, детская зубная паста с клубникой и воздух летним вечером. Казалось, у Андерса, как у всякого человека, было много поводов радоваться и ещё больше — причин забыться и оставить то, что мучило, но он продолжал приходить к белым деревянным воротам снова и снова. Эти ворота были не первыми, и на каждые Андерс думал, ни то с надеждой, ни то со страхом, что они — точно последние, но какое-то время назад каждый шаг вперёд становился то неувереннее, то безрассудно больше от того, что он не видел больше, куда наступает.       Наступает…       Вдруг снаружи раздалось ржание и сбивчивый топот напуганной лошади.       — Эй! — крикнул Андерс, выбежав на улицу, — вы что там делаете?       Две девочки держали на корде вороного беспородного тяжеловоза, а тот нервно топтался и вскидывал косматую голову.       — Мы гоняем Гаранта! — одна из них взяла бич и принялась размахивать. Конь нервничал ещё больше.       — Кто вам это сказал делать?       — Фру Ришар написала Стейси смску!       Они должны были его послушаться. Он старший, он лучше понимает, что происходит, он сильнее, на случай, если что-то случится. Но они не слушались.       — Уходите! — Андерс будто забывал в такие моменты, как разговаривать, — Вы с ним не справитесь, и сейчас на плац придут ученики! Вы хотите, чтобы кто-то убился?       Они не хотели. Он хотел. Он больше всего на свете этого хотел.       — Девочки, перестаньте! — заметив, что происходит, вмешалась одна из постоянных учениц, — не майтесь дурью! Я уже пришла, — Настолько яркая блондинка, что скорее казалась рыжей. Нора. Её звали Нора, и у неё были большие спортивные амбиции, и одежда… Даже нет — форма для верховой езды — в пастельных тонах: всегда идеальная, будто с картинки в журнале. Что было внутри — Андерс не знал, как не знал, было ли вообще. Младше его на год. На целый год, но на восемь лет старше заветных двенадцати, когда случались все лошадиные чудеса.       — Привет, Андерс!       — Доброе утро… — пробубнил он, тут же отворачиваясь. Могло показаться, что никто не относится к нему плохо, а он сам выдумал, что его все здесь ненавидят, но взгляд у Норы был настолько презрительный, что не стоило было переживать о самообмане.       Гарант, когда на него снова замахнулись, рванулся к калитке и выдернул корду у девочек из рук. Андерс сначала думал подойти, но просто наблюдал, как они бегают по плацу, пытаясь его поймать. Гарант, из-за сочетания крупных размеров и скверного характера, был единственным, к кому он мог хоть как-то прикасаться, и единственным же — с кем он не ладил. Не так, как не ладят со скотиной, которую не вышло приструнить, а как ворчали друг на друга пара знакомых на работе, вечно встающих не с той ноги. Но, судя по всему, они молча сходились в том, что не согласны были, что их можно унижать.       Гарант сорвался, а Андерс терпел. Соврал бы, если бы сказал, что не знает, ради чего, но слишком хорошо знал, сам с собой тысячу раз проживая то, что должно было с ним здесь случиться. И что случалось здесь со всеми вокруг на самом деле.       — Сабрина! — крикнула Нора, поглядывая в телефон, — сегодня Дива не работала, не хочешь поездить?       Когда Андерс задавал вопрос, с кем из лошадей нужно позаниматься, хозяйка отвечала ему, что никого работать не надо и он ничем помочь не может. И если в первые разы он думал, что дело в том, что он недостаточно умеет, и очень пожалел, что увидел, что те, кому доставалось, могли намного, намного меньше.       — Надень ей уздечку! — капризно попросила Сабрина, когда закончила возиться с щётками. Видно было, насколько ей не хотелось просить Андерса, но в прошлый раз мерин Каспер сбежал, потому что она не справилась. Ругали потом, правда, всё равно Андерса, и если бы Кристи за него не вступилась — его бы, наверное, выгнали.       Андерс обнял кобылу за ганаши, достал из кармана кусок сахара и предложил ей вместе с трензелем. Дива понюхала, пошлёпала губами и открыла рот. Он заправил ей за ремень левое ухо, правое, нежно выправил серую чёлку и застегнул всё, как надо.       Его ещё не выгнали, значит он был для чего-то нужен. Но откуда они все знали, что он никогда не уйдёт?       Маленькое болтающееся в седле тело делало лошадь выгодно ещё больше, а ситуацию, если смотреть изнутри, глупее.       — Лиам, смотри, как девочка ездит!       Андерс не заметил, как к забору подошла пожилая женщина с ребёнком лет одиннадцати. Ему говорили не пускать незнакомцев, но они ходили со стороны леса, где забор-сетка с никогда не закрывающейся калиткой был настолько символическим, что никому и в голову не приходило, что там может быть закрыто.       — Ой, вы, наверное, тренер? Скажите, как можно к вам записаться? — у неё заблестели глаза и она пихнула своего, кажется, внука, чуть вперёд, — мальчик никогда не занимался, но очень хочет. Так просил меня зайти к вам, с тех пор, как мы переехали!       — Извините, я не могу вам ничем помочь, — Кристи ушла в магазин пешком, и всё, что Андерс мог — это достать из кармана грязного дутого жилета визитку хозяйки, — Позвоните по одному из этих номеров.       Диву увели и она устало рысила по кругу, а на его руках остался тяжёлый и тёплый сладковатый запах, отдалённо похожий на чёрные конфеты и мокрое дерево.       Женщина увела внука, и, скорее всего, скоро станет на одного счастливого лошадника больше.       Гарант сорвался, а он терпел.       Он терпел.       Мокрое дерево… Мокрое дерево… Мокрое дерево.       Андерс смотрел, как вернувшаяся Нора опирается локтями на забор и важно и слащаво, как старшая, смотрит, как занимается Сабрина. И так спину выгибает, и бёдра так торчат. Ей вообще удобно на коне сидеть?       — Андерс? — она возмутилась, но настолько деланно, что ясно было, что это очередной приступ глупого кокетства, — ты чего так уставился? Тоже хочешь, что ли?       — А мне есть смысл это комментировать? — отмахнулся он. Обычно на такие вопросы Андерс всегда отвечал честно, надеясь, что ему наконец-то повезёт, но всё ещё ничего не происходило. Зато происходило с Норой, которая отходила не просто куда-то, а болтать по телефону, и Андерс слышал, как Кристи обещала ей разрешить поездить на Графине. Всё это есть. Всё это не с ним. Уже так долго, что…       — Слушай, а не поможешь мне достать сено? А то там все тюки, который снизу лежали, кончились.       Андерс вздохнул, снова с отвращением думая о том, что она, вся такая мерзко-идеальная, могла бы и сама достать, если ей вдруг понадобилось. Она ведь не заслужила всего того, что у неё было, как и все здесь. Она делала меньше, чем он, и даже когда-то признавалась, что лошади для неё — несерьёзное увлечение. В какой-то момент Андерс сделал вид, что перестал пытаться понимать, как строится несправедливость, и начал просто ненавидеть. И ненависть эта была такая бездонная и бессильная, необъяснимая и неоправданная, что Андерс всё хуже чувствовал мир, и всё яснее — что нечего терять.       — Ты чего? — Нора начала нервничать, пытаясь заглянуть Андерсу в парализованное лицо.       Он молчал. Калитка скрипела. Грязь под копытами чавкала совсем рядом.       Головой Андерса можно было мерить могилы, и ровно такой высоты была башня из сена без одного тюка. А раз он уже в могиле, значит ему всё можно.       — Ненавижу тебя, — бессильно прорычал Андерс, и его глаза, обычно мраморно-синие, стали почти белыми. Он не помнил, что именно сделал, помнил только душную пыль от упавших тюков, острые соломины, царапающие ему голые колени и её крик.       За то, что она отобрала у него всё, за что он готов был отдать свою жизнь. За то, что ей повезло. За то, что все всегда говорили ему, что он слабый, что зависть разрушает его самого. Его самого разрушало то, что он всегда стоял так близко, как только можно было, но ему не позволено было трогать. Сейчас он мог трогать, сколько захочется.       — Андерс! Хватит! — она уже даже почти не вырывалась. Он грубо хватал её за горло, чтобы молчала, щипал за грудь зубами, нарочно оставляя больше следов, царапал кожу сеном, которое подхватывал прям из-под её головы.       Раз-два, раз-два, раз-два… Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Так она командовала каким-то детям, не следя ни за самими детьми, ни за семенящей поступью коней в смене, не подходящей под такт. Не подходило и священной пище быть перемазанной в крови и мутной зловонной жидкости, но Андерс сорвался.       Он молчал. Калитка скрипела. Её внутренности чавкали совсем рядом.       Она казалась настолько мерзкой, что Андерс уверен был, что болела чем-то гадким. Иначе почему она всегда так ёрзает по седлу?       Но ему же не впервые. Где грязное лезвие, там и всё остальное не страшно. Ему ведь всё равно, ему ведь всё равно, ему ведь всё равно?..       Мерзкая тварь, которая ничего не ценит. Как ей будет, когда она не сможет больше крутить своей стройной задницей в уродских белых бриджах? Как она будет плакать, когда поймёт, что поздно?       Андерса передёрнуло и он тут же, как ошпаренный, спихнул тело Норы на бок и принялся одеваться.       Она лежала, плакала и пыталась прикрыть развороченную промежность, а Андерс смотрел, не чувствуя никакого удовлетворения от мести, и только самого себя чувствовал опустившимся ниже собственной чести.       Он опустился ниже собственной чести, а у неё чести не было, она отряхнётся, найдёт оторванную пуговицу и пойдёт дальше.       Пойдёт… Пойдёт… Не пойдёт.       Оперев её бедро о своё колено, Андерс резко потянул её за лодыжку со всей силы и раздался глухой хруст, будто полежавшую морковь разломили. Он разламливал морковь каждое утро и надеялся, что отдаст её не через решётку.       — Андерс? — позвала вдруг Нора. Она почему-то всё ещё стояла возле забора, ровно так, как двадцать минут назад.       А как же полиция? А как же всё, что разрушит ему жизнь? Выходит, ничего и не было.       — Тебе фрау Ришар передавала, чтобы ты посмотрел машину.       Выходит, ничего не было.       Четверг. Ничего не происходило.       В коневозе нужно было поменять масло, правда не создавалось впечатление, что на этой машине вообще кто-то ездил по делу. И неужели нельзя было просто съездить в сервис за пару сотен крон? Андерс начал подозревать, что зря сказал, что умеет, потому что Сабрина и её подружка сейчас заводили лошадей из левад. И если фру Ришар почему-то поверила, что он умеет обращаться с машинами, почему никогда не доверяла ему такое простое дело?       Пытаясь думать о чём-то другом, Андерс вгляделся в свои руки, державшие плошку с отработанным материалом. Хорошее работающее масло выглядело как благородный травяной ликёр, но это было непрозрачно чёрным и вязким, как мазут. Андерсу было страшно.       Казалось, он уже приложил все усилия, какие мог, чтобы стать ближе к Конюшне. Лукавое «нам нечему тебя учить» догнало его ещё в двенадцать лет, хотя сам Андерс прекрасно понимал, что его умения ещё даже рядом не стояли с тем, что рисовали в немецких книжках с картинками, что было говорить о том, что знали те, у кого были свои лошади. И, раз ему не было места среди учеников, нужно было пойти сюда работать. Но откуда брались те, кому за просто так позволяли больше, чем академический час сидеть в седле? Кто действительно имел право общаться с лошадьми и узнавать их? Андерс видел их каждый день и смотрел со стороны, но так и не смог выведать никаких секретов. Писал на форумах — и тишина, либо смешки о том, что он наверняка сам не хочет стараться ухаживать.       Андерс вообще жалел, что всё-таки умел ездить верхом.       Вытерев руки засаленной тряпкой, он, когда закончил с ремонтом, украдкой сел на водительской сиденье, пытаясь заставить себя думать так, как подумал бы лет пять назад. Что он сидит за рулём, а за его спиной — стоит в прицепе лошадь, и он везёт её домой.       — Пока, Андерс! — махнула ему Кристи. Остальные промолчали.       «…и он везёт её домой…»       Какая глупость.       Рабочий закончился, и за спиной Андерса тяжело захлопнулись белые деревянные ворота. Снова уходил ни с чем, оставляя радоваться и надеяться тех, для кого всё это было не жизнью, но всего лишь её частью.       Одну свою Андерс уже потерял, и теперь ему было совсем не страшно.       Оставляя за спиной белые деревянные ворота, Андерс выходит туда, где не было никаких лошадей, но сегодня спокойная дорога для прогулок, по которой он гулял ещё когда ему было пять, превратилась в минное поле. Последние пару лет оно стало для него местом, где можно было успокоиться и спрятаться, но всё пропало. Поле было ритмично изрыто полукруглыми следами, но не теми, что принадлежали лошадям из Конюшни.       Одни были большими и чёткими, кажется, он видел его чаще других, его наряжали в зелёное.       Другие были меньше и сбивчивее, но она не был моложе, даже наоборот.       Третьи были мутными и вели свою дорогу стрелками там, где было мягче, она никогда не ходила в город.       А Андерс шёл до самого асфальта с запрокинутой головой, где точно не было третьих следов и где обрывались для глаз остальные, и сырой воздух сипло свистел по воспалённой глотке, и так хотелось заплакать, но будто кто-то держал его острыми ногтями за сердце.       Невыносимо. Это было невыносимо.       Андерс шёл с запрокинутой головой, но всё равно знал, что они здесь были, и почему-то, чем меньше были следы, тем больнее было на них смотреть. Он слышал, как они пробегали здесь однажды, и этот адский топот никак было не выгнать из головы, он был настолько громким, что, казалось, острые зацепы копыт топчут ему прямо по лёгким, вдавливая крошку уже переломанных рёбер.       Андерс мог пойти к остановке другой дорогой, но решил не останавливаться, когда, только уходя, увидел следы, желая то ли наказать себя, то ли оказаться хотя бы этой ноющей болью ближе к тому, о чём так мечтал. И снова за ним шли те, у кого это чудо было. Они все гуляли здесь только под седлом.       — Андерс!       Андерс замер, как напуганный конь, по-лошадиному сдал в затылке и искоса посмотрел сквозь обшарпанную металлическую стенку. Из-за стенки вышла Нора.       — Ты же сказал, что тебе сегодня в другую сторону. А так бы вместе пошли!       Андерс подошёл и недоверчиво оглядел девушку.       Мутно-оранжевое пятно на внутренней стороне ноги выше колена. Сильно выше колена.       Он правда сделал это с ней? Это было на самом деле? Почему она улыбается?       — Забыл, что я без велосипеда, — Андерс вдохнул, выдохнул, взял себя в руки и старался просто нормально разговаривать, — с тобой… Всё в порядке?       Андерс не спускал взгляда с пятна и готов был потерять сознание от страха, если ещё хоть что-то намекнёт ему, что случившееся было правдой.       — Да, а почему ты спрашиваешь?       — У тебя… — он нервно сглотнул и указал на её бриджи, — пятно красное.       — Какой ты бестактный! — возмутилась Нора, — я чистила яблоки и половину, кажется, уронила на себя.       Надо было, наверное, что-то ответить. Он смотрел на Нору, и перед глазами мелькало то, что случилось возле сена… Нет, всё-таки не случилось. Просто яблоки.       — Ну ладно, мне пора! До завтра! — она помахала рукой и убежала. Андерсу тоже надо было в этот автобус, но он остался стоять, благо следующий, пускай и не нужный, приехал через пять минут.       И зачем он соврал, а теперь ехал куда-то, откуда идти ещё полтора часа до дома?       — Эй! Андерс! Это ты? Серьёзно?       Андерс непонимающе смотрел в какого-то бритоголового парня его лет. Тот был явно очень удивлён встрече.       — Я. Рад видеть тебя, — они пожали друг другу руки и сели рядом, — а в чём дело?       — Да просто… Ребята просто говорили, что тебя после того случая в дурке пожизненно закрыли.       Это был Курт, его одногруппник, который, по счастливой случайности, тоже был из этого города.       Андерс подумывал стать ветеринаром, чтобы быть ближе к лошадям, но какая-то женщина с добрыми грустными глазами, с которой он случайно разговорился, найдя в поле её сбежавшую собаку, отговорила его, заверив, что там остаются только те, у кого нет сердца. Андерс ничуть не жалел о выборе, но совсем не знал, что сделает с дипломом топографа.       Они с приятелями минут пять мялись на пороге кабинета, пока герр Микаэльсон не услышал взволнованный шепот и сам им не открыл.       — И вот сюда пришли Вилле, Валле и Виктор… — преподаватель шведского засмеялся и что-то записал себе в большую тетрадь, — расписываться, да?       Андерс и Курт часто ходили вместе, Курта дразнили из-за низкого роста, а Виктора действительно звали Виктор.       — Да, — первым ответил Виктор, подсовывая преподавателю на стол три бумажки.       — Все напутствия вам уже дали… — он что-то подписывал, — но от себя пожелаю вам быть как можно твёрже. Особенно это касается Андерса.       Андерса почему-то считали бесхарактерным от того, что он никогда не говорил без дела, если не с друзьями, но это его умение позволило до самого конца учёбы сохранить тайну, что он был старше всех остальных на два с лишним года. Он учился не отлично, но и не плохо, бывало прогуливал, но не жалел, что сюда пришёл, однако настала пора уходить.       Кто-то принёс большую тяжёлую камеру, Андерс нарядился в старомодный клетчатый пиджак, и все восторженно щебетали о том, что будут делать, когда завтра станут совсем взрослыми.       Андерс держался хорошо, очень хорошо, обычно с опаской обходя тех, кто мог вдруг начать говорить о самом главном, но не было никакой причины обсуждать это сейчас. Но последняя капля упала. Андерс слишком хорошо понимал, что это были капли с его обливающегося кровью сердца.       Уже сфотографировавшись со всеми, с кем смог, Андерс подхватил стаканчик с пуншем и подошёл к девочкам, с которыми он делал какой-то занятный проект на прошлом курсе.       — Поздравляю всех! — улыбнулся Андерс, салютуя подтекающим бумажным стаканом.       — Ура нам! — похлопала в ладоши Энн-Мари, — Мы справились!       — Ура! — подхватила Люси, — ну что, что будете делать завтра?       — Я буду спать, — первая похвасталась её подружка, — с этой выпускной работой я забыла, как выглядит одеяло.       — Мы с Куртом и Виктором поедем в боулинг, — покивал Андерс, — Если вдруг хотите тоже — присоединяйтесь.       — Не могу завтра, мне мама заказала праздничную фотосессию с лошадьми. Буду скакать! — Люси мило и беззлобно захихикала, но в одно мгновение Андерсу этот звук начал казаться чем-то, что больше напоминало ревущую прямо в ухо сирену, — она говорит, что это на удачу и так я оседлаю новую жизнь!       Андерс вытаращил глаза и страшно уставился в никуда. Убежать нельзя. Накричать нельзя. Расспрашивать нет сил.       Всё просто

      Шло

      Как

      Обычно.

      лошадь

      — Ой, классно! Я в шестом классе примерно год ходила на верховую езду. Мне сначала не нравилось, а потом втянулась… Папа сказал, полезно для спины, и вообще лошади… лошадь       — …своего коня. Вот было бы здорово, да!       конялошадь       Андерса трясло.       — …не всякий справится… лошадьлошадьлошадь …с такой ответственностью, как собственная лошадь…

      лошадь

      Андерс рассмеялся бы от того, насколько часто и насколько дословно это слышал, но его всего передёргивало от обилия мыслей, которые не высказать словами и не выплакать человеческими слезами.       — Андерс? Куда ты? — спросила Люси без задней мысли, и Андерс, всё это время тихонько боком отходящий к выходу, рванулся со всех ног.       Выдохнув, но не избавившись от ощущения, что у него сейчас сердце разорвётся, Андерс схватил с чьего-то учительского стола в пустом незапертом классе нож для писем. Кафель университетского туалета рябил зелёными разводами, превращаясь в заиндевелый древесный мох. Андерс чиркнул лезвием на пробу, рассекая кожу. Мерзко щиплется. Жалкая царапина.       — Будьте все вы прокляты, — прошептал он, вдавливая лезвие в уже мокрую рану и с яростью протаскивая грязное лезвие дальше к запястью. Странная кривая линия неровной глубины и холодное спокойствие, остающееся там, откуда вышла кипящая кровь.       — Будь проклята эта бездна, — глаза косили от напряжения, а рука сама собой рубанула три каплевидных быстрых надреза. Один так, другой эдак, третий с обратной стороны.       Ещё. Ещё.       Больше.       Больше.       В какой-то момент Андерс не то, чтобы упал, но сполз по стенке и сел на ледяной кафель. Кафель был зелёным. Стал — красно-крапчатым.       Андерс не знал, конец ли это, но всё-таки заплакал.       И как стыдно и как по-детски мило было, что его стали искать. И зачем он так? И почему это заканчивается?       — Андерс, Андерс! — кричал Курт, пытаясь выволочь приятеля к умывальнику.       — Отойдите все! — командовал Виктор, пытаясь отгонять толпу.       Дальше было хуже. Много странных разговоров, мамины крики… Больниц было меньше, чем он думал, но стало очевидно, что пока идти ему некуда.       «Пускай пытается восстановиться.»       А в Конюшне никого ни о чём не спрашивали. А в Конюшне ему снова было больно настолько, что руки не поднимались.       Сейчас — шрамы зажили, но в сути своей всё осталось так, как было.       Когда режешься один раз, тебе страшно. Когда второй — не страшно, но больно. Когда ты режешь себя каждый день по одной и той же ране, остается только противное онемение, стреляющее то в голову, то в ногу, то под ребро, и, казалось, даже если бы Андерсу действительно прострелили голову — это бы не напугало и не принесло больше боли. Выращенное на корке вечно горячей бугрящейся плоти, отчаяние быстрее лишило бы памяти, чем дало бы остановиться. Андерс не знал, что он сделал. Не помнил, делал ли. Наверное, всё-таки нет, но руку с немеющим зудом стягивало, когда он поворачивал кисть. Наверное, стоило было доехать до той остановки, до которой задумал, но Андерс вышел раньше, на тупиковом повороте в какой-то старый и страшный посёлок. Самый важный и давний страшный посёлок, куда он впервые пришёл восторженным ребёнком погладить шёлковую чёлку и доверить себя большой и доброй маленькой лошадке. В самом важном и давнем страшном посёлке уже давно не было ничего важного, но Андерс никогда и ничего не забывал.       Стоило повернуть назад, и неизвестно было, не был тот автобус, на которым он приехал, последним. Но ведь всё равно уже темно стало, всё равно мама уже волнуется, пускай Андерс и не понимал, почему, при том, что не было дня, когда бы он не пришёл домой. Выйдет как-нибудь.       А Андерс шёл по памяти о самых маленьких следах туда, где он без колебаний мечтал бы стать старше.