Эхо

Мир Ким Хонджуна давно перестал подчиняться законам «верха» и «низа», он знает лишь два пространства: «внутри» и «снаружи». Внутри — тюрьма неслыханной, бесчеловечной, вычурной жестокости. Снаружи — мир смутных, искаженных обрывков из голоса Юнхо, жужжания систем и тихих вспышек запретного звука. Он не спит в общепринятом смысле, не бодрствует, как обычные люди, не издаёт звуков ни при каком биологическом процессе. Сознание похоже на горящую лампочку, наглухо замурованную в бетонный шар, потому свет не может пробиться наружу. Хонджуну иногда кажется, что его просто придавило громадной, невыносимо тяжёлой плитой из тоннеля. Единственное, что он чувствует, разве что отсутствие пальцев, ступней, языка и пронзительный сигнал от нервной системы, кричащей в пустоту: «Нет контакта!». Но есть другие, тонкие, как паутинки ощущения, которые он научился различать в этом море онемения, например, голод по текстуре, по хрусту, по взрыву вкуса на языке. Он умирает от тоски по тому кусочку шоколада, что они делили с Юнхо, по кислинке настоящего яблока, по мякоти хлеба, который нужно жевать. Лишённый новых впечатлений мозг с маниакальной точностью воспроизводит эти воспоминания снова и снова, пока они не становятся формой пытки. Его разрывает жажда движения. Всегда быстрый, порывистый, рвавшийся к действию дух теперь бьётся о стенки неподвижного черепа. Он хочет пошевелить хотя бы мизинцем и концентрирует на нём всю свою волю, всю сжатую в тиски ярость, всё отчаяние. Он кричит изнутри на уровне, который должен был бы сорвать замершие голосовые связки: «Шевелись!» А тело лежит. Хонджун чувствует вес каждого сантиметра своей кожи, тяжесть век, которые он с большим трудом может опустить, давление воздуха на грудную клетку при каждом вдохе и каждое прикосновение Юнхо, испытывая одновременно блаженство и боль. Да, это единственный живой канал связи с внешним миром, но даже чувствуя тепло его касаний, нежность, грубоватую осторожность, он не в состоянии ответить, обнять в ответ, притянуть к себе его голову или вцепиться в его руку, чтобы передать хоть толику того, как клокочет внутри запертая, яростная и абсолютно бессильная любовь. Постоянным гулом присутствует страх, что Юнхо устанет и сдастся, что однажды его низкий, бархатный голос станет таким же пустым, размеренным и умиротворённым, как голос из потолочного динамика, что ежедневная война истощит его, и он примет предложенную «гармонию» как милость. Это и только это страшит его любого физического страдания, потому что если Юнхо исчезнет, растворившись в серой массе, то и он, Ким Хонджун, умрёт окончательно — его личность, и без того висящая на волоске, потеряет последнюю точку опоры во внешней реальности и сорвётся в бездонный колодец внутренней тишины, откуда его уже ничто и никогда не вытащит. Юнхо — его единственное, не было никого до и не будет после. Сирота, выросший в вентиляционных шахтах на краю Сектора 7, питавшийся отбросами знаний и списанным железом, он не знал, что такое «свой», пока не встретил этого долговязого, тихого, неуверенного оператора с глазами, в которых тоже горел неправильный огонь. Юнхо вошёл в его вселенную и стал её гравитационным центром. Без него всё рассыпается в пыль. Но параллельно с болью, страхом и голодом идёт изматывающая борьба двух сторон. В одном углу ринга навязанные программы импланта «Гармония-7», подобные мягкому, удушающему, сладковатому туману, бросаются в атаку и наполняют его мысли ощущениями спокойствия, полного принятия и покорности. «Всё хорошо, ты в безопасности. Сражаться бессмысленно, лучше отдохни и расслабься. Ты — часть великого и совершенного целого», — звучит голосом всей Системы. Мысли неагрессивны, скорее соблазнительны тем, что обещают конец мучениям. А в другом углу дышит его собственное «Я» — маленькое, израненное, загнанное в самый дальний угол. Дышит и неистово кричит воспоминаниями. Воспоминанием о том, как испуганный и безумно счастливый Юнхо впервые рассмеялся, услышав через наушники украденную запись юморного шоу. О боли в подушечках пальцев после десяти часов пайки микросхемы для проигрывателя. Он тогда злился на кривые дорожки на плате, матерился шёпотом, а Юнхо сидел рядом, согнув длинные ноги, и смотрел с таким обожающим любопытством, что злость таяла, превращаясь в желание сделать всё идеально, просто чтобы снова увидеть этот взгляд. О вкусе пота и пыли на губах после того, как они, спотыкаясь и задыхаясь, бежали по тёмным вентиляционным тоннелям, спасаясь от внезапного рейда патруля. В темноте он находил влажную от страха руку Юнхо, сжимая её для передачи импульса, что он его не бросит. Об острой, режущей и густой любви и стремительных, жадных, украденных у времени поцелуях при искусственном свете. Это «Я» не знает покоя и отказывается сложить оружие. О любви, что заставляла его дурачиться, просто чтобы увидеть улыбку на лице Юнхо. Ту, что грела изнутри холодными ночами в техническом тоннеле. Каждое утро, как только Юнхо открывает рот, он неосознанно бросает Хонджуну канат, за который его настоящее «Я» цепляется даже зубами, чтобы не быть унесённым в сторону удушающего тумана. «Ты говорил о ягодном концентрате. Кошмар, я ж ненавижу эту синтетику, но ты до сих пор пытаешься его разыскать. А как ты принёс чай? Настоящий! Ты рисковал ради глотка. Ради меня и нас. Я тогда… я тогда чуть не заплакал, а сейчас не могу. Даже слёзы украли, сволочи. Но я помню вкус и как ты смотрел, ждал моей реакции, ты всегда ждёшь реакции и веришь». О, музыка… Когда звучат запретные, брезжащие записи, внутри Хонджуна проносится когнитивный шторм. Звук пробивается сквозь туман «Гармонии» напрямую, как раскалённая спица сквозь воск, и находит отклик в самом измученном сердце. Тогда и случаются чудеса, и текут слёзы, что не сдержит никакой имплант. Эти попытки стоят ему запредельных усилий, всё равно что пытаться двинуть гору силой мысли. Каждый нервный импульс, каждый приказ из мозга к мышцам перехватывается, фильтруется и тотчас гасится на подлёте имплантом «Гармония-7». Ментальная энергия стремительно выжимается из него досуха. После того хриплого стона накануне он «провалился» в кромешную и беззвучную яму небытия на долгие часы. Но это того стоило, потому что он видел в тот миг лицо Юнхо, как в его усталых тоскливых глазах вспыхнуло пламя надежды, давая топливо для следующего раунда. Бывают и моменты сомнительной кристальной ясности и адекватности, когда туман вдруг редеет, чаще всего в предрассветные часы, до голоса Юнхо, или глубокой ночью. В эти промежутки Хонджун может думать. И он думает, анализирует каждый обрывок фразы, долетающий от Юнхо о работе, о начальстве, о новых правилах. Он прокручивает в памяти всё, что успел узнать об архитектуре ИПГ, о принципах работы нейроинтерфейсов, о слабых местах в сетевых протоколах Сектора. Он не может говорить, не может писать, но разум и похищенный в нём технарь-археолог продолжают свою кропотливую работу в темнице парализованного тела. Хонджун строит планы, мысленные прототипы устройств, схемы возможного взлома и в воображении пробирается по техническим тоннелям Института, мысленно ощупывая каждую серверную стойку в поисках щели. Юнхо правильно сделал, что поднёс к его лицу планшет со старыми, хаотичными и порой неправильными схемами, а не принялся расхлёбывать всё в одиночку, ведь для Хонджуна он оказал громадную услугу, бросив в камеру узника отмычку и чертежи тюремных коммуникаций. Сознание тут же метнулось к изображению, жадно поглощая исчерченные линии и пометку на полях. Да, он помнит! Это черновик генератора направленных помех на специфической, тщательно подобранной частоте, над которым он корпел как раз перед самым своим арестом. Частота причём опасно близка к служебным протоколам ранних моделей «Гармонии». Когда Юнхо указал на показавшийся ему странным конденсатор с двойной стрелкой, в голове Хонджуна произошёл взрыв: «Да! Ёмкость рассчитана под резонансный контур на частоту Шумана! Импланты используют её для настройки внутренних часов! Если создать контрсигнал, можно вызвать сбой в таймингах! На секунду, может, меньше. Хватит для… Для разрыва петли? Для подачи своего сигнала?» Он из каждой клетки своего заточения пытается передать это озарение и задействовать хоть какую-то мышцу, чтобы крикнуть: «Я здесь! Я понимаю! Это оно!» Наступает ночь, и Юнхо рядом засыпает, положив тяжёлую руку на грудь Хонджуна. Хонджун не спит, смотря в одну и ту же точку на потолке, и работает. Он собирает устройство мысленно и по памяти, паяет виртуальным паяльником, чувствуя призрачное тепло пера и запах канифоли, подбирает виртуальные резисторы, наматывает виртуальные катушки индуктивности на ферритовый сердечник. Ему нужны конкретные и, видимо, уже редкие. Юнхо должен будет их как-то добыть. Необходимо ферритовое кольцо, такие валяются на свалке электронного хлама в техническом отсеке гидропонного комплекса, где работает Юнхо — он легко найдёт. Что до аккумулятора, нужен с высоким импульсным током или попробовать сцепить последовательно-параллельно несколько старых батарей от списанных датчиков влажности с фермы — Юнхо уже таскал их для других нужд. Ещё медный провод, желательно в изоляции и определённого диаметра. Что если снять с внутренней проводки в их же ячейке, но это опасно, система мониторинга энергопотребления может зафиксировать аномалию. Сложней всего будет с микроконтроллером старого образца, они строго учитываются, но… Хонджун вспоминает, что в «Эхо», которое он подарил Юнхо в знак их связи и которое теперь лежит в тайнике, есть такой чип. Его можно выпаять и… заодно расчленить их прошлое, принести в жертву их первую общую тайну. Но другого пути нет. Пока Юнхо спит, восстанавливая силы для завтрашней схватки с миром, Хонджун работает подпольно и незаметно. Как только первые призрачные лучи искусственного света начинают подло танцевать по потолку, Хонджун чувствует своеобразную усталость от ментального истощения, и вместе с ним приходит и чувство, почти забытое за месяцы плена, — нетерпимое желание, чтобы Юнхо поскорее проснулся, чтобы начался новый день, чтобы их тихое сопротивление продолжилось. Он не может повернуть голову, чтобы увидеть спящее лицо, но, благо, чувствует его тепло через ткань пижамы, слышит каждый его вздох, и пока голос Юнхо звучит сквозь туман «Гармонии», он не сдастся. Он будет лежать, будет терпеть голод по движению, вес собственного тела, леденящий страх. Он будет вести ежесекундную внутреннюю войну и будет ждать того дня, когда снова сможет обнять того, кто каждое утро целует его в холодный лоб и шепчет сквозь стиснутые зубы: «Держись, я с тобой». И в ответ из того уголка, куда не дотянулись щупальца импланта, Хонджун беззвучно и отчаянно шепчет, вкладывая в крик души всю силу запертой, но не сломленной души: «Я держусь, Юнхо. Только ради тебя, я держусь».

***

Юнхо открывает глаза, и первым делом его взгляд, словно намагниченный, притягивается к лицу рядом. Хонджун лежит в привычной, неестественной позе, иссиня-чёрные волосы всё так же раскиданы по подушке тёмным ореолом, глаза открыты и устремлены в пустоту. Но уже второе утро подряд в этой пустоте замутнённых зрачков Юнхо улавливает нечто большее, чем обычно, будто весь его пойманный разум сейчас решает сложнейшую задачу. Юнхо смотрит на него, и в горле аж встаёт знакомый ком. Его парень, который когда-то за минуту мог разобрать и собрать коммуникатор голыми руками и при этом прочитать ему целую лекцию о квантовой запутанности, засунув ноги ему под бок, теперь не может даже моргнуть, когда ему что-то попало в глаз. — Доброе утро, — начинает он и слегка тормошит Хонджуна, чтобы он тоже наконец проснулся. — Третий день. Осталось четыре. В ответ он ничего не получает и со вздохом поворачивается на узкой койке. Огибая недвижимое тело, Юнхо садится на край, уперев локти в колени, и закрывает лицо крупными, узловатыми ладонями. Минуту он сидит так, слушая равномерное шипение вентиляции и редкие, слишком тихие вдохи Хонджуна. Минута, когда он не солдат, не опекун, не боец сопротивления, а просто Чон Юнхо, уставший, напуганный двадцатидвухлетний юноша, который не понимает, как всё так пошло наперекосяк и где взять сил на ещё один день. Вот в такие утренние минуты, когда мир ещё не набрал свой жёсткий, пропагандистский ритм, ему зачастую хочется тупо лечь и не двигаться. Дать Системе сделать с ним всё, что угодно, выскрести изнутри эту ноющую боль, вырвать с корнем память о смехе Хонджуна, о дерзких и живых глазах. Обещали же покой, гармонию, в конце-то концов. Вчерашний день на работе прошёл в каком-то ватном тумане. Он прекрасно понимал, что за ним следят. После визита в ИПГ его автоматически внесли в список «наблюдаемых», и это чувствовалось с самого порога — охранник на проходной на секунду дольше обычного смотрел на его пропуск, начальник Участка с бесстрастным лицом задавал какие-то идиотские вопросы о показателях, кто-то из соседних консолей слишком пристально за ним наблюдал. Его пасли, как корову на выгоне, мягко и ненавязчиво, но постоянно, давая понять, что он теперь на особом счету. Юнхо вздыхает, проводит рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и усталость, и вспоминает, что день начинается не с дум, а с дел. Сначала нужно проверить бельё, всегда сначала это, остальное потом. Он откидывает одеяло и невольно морщит нос от сладковатого, стерильного запаха абсорбента, смешанного с человеческим и явно тёплым. Он старается не вглядываться в детали, не думать о том, что это за процесс и что он означает. Важно лишь сохранить чистоту и отодвинуть унижение ещё на несколько часов. Только закончив с этим, он позволяет себе снова взглянуть на лицо Хонджуна, уже готовясь к следующему этапу. Наученный опытом, Юнхо не тащит его в душевую кабину, слишком тяжело это. Однажды он попытался, потратил куда больше времени и воды, дважды чуть не уронил Хонджуна и трижды заплакал от безысходности. Вместо этого он наполняет небольшой тазик скудной струёй едва тёплой воды — лимит строго отмерян Системой — и приступает к медленному обтиранию. Он постепенно расстилает на кровати клеёнку, сверху мягкое, потёртое полотенце, и с лёгкостью, наработанной за месяцы, переносит на него невесомого Хонджуна, вооружаясь влажной губкой. Первое прикосновение к коже всегда заставляет тело неконтролируемо вздрогнуть, что удивляет по сей день. Юнхо начинает с лица, проводя по высокому лбу, закрытым векам, по скулам и вокруг тонких губ. — Помнишь, как ты ворчал, что я пялюсь на тебя, когда мы только начали встречаться, — бормочет он, двигаясь ниже, обтирая шею, ключицы, впалую грудь, где рёбра проступают под прозрачной кожей. — Ты всегда был прекрасен. И сейчас прекрасен. Губка скользит по животу, бёдрам, худым ногам, оставляя слегка мокрый след, что высыхает быстрее от тепла комнаты, чем тела. Юнхо моет его, смывая липкую пелену искусственного покоя, окутавшего Хонджуна изнутри, и переворачивает на бок, протирая спину, позвоночник, каждый позвонок которого чётко прощупывается. После обтирания он наряжает Хонджуна, как куклу, в новую пижаму и осторожно перетаскивает на расстеленный на полу плед, усаживая его между своих вытянутых ног, спиной к груди. Гимнастика обязательна. Юнхо сзади обхватывает его грудную клетку и принимается методично поднимать и опускать безвольные руки Хонджуна поочерёдно, вытягивая их вперёд, разводя в стороны, сгибая в локтях. Он массирует плечи и впадины ключиц, где залегло неподвижное напряжение, и наклоняется, прижимаясь щекой к его виску и кладя голову ему на плечо. В памяти всплывает живой образ, как Хонджун всегда вздрагивал и изображал протест от такой нежности, дрожа как девчонка, а потом всё равно таял, закидывая голову назад. Юнхо так скучает по этим надутым щекам и испепеляющему взгляду, потому что сейчас довольствуется лишь слабым откликом зрачка. После он поднимается, берёт Хонджуна под мышки и, напрягая спину, ставит его на ноги, удерживая безвольное тело перед собой. Он делает это каждый день, словно сравнивая, вырос ли Хонджун до него или нет, хотя знает ответ — их разница в росте осталась прежней, несколько сантиметров в его пользу. Однако Хонджун кажется ещё ниже привычного за счёт постоянно опущенной головы, подбородок упирается в грудь, всё тело обвисает, как марионетка. Юнхо держит его так несколько секунд, чувствуя под пальцами тонкие кости, пока не стонет от боли в руках и не прижимает к себе, шепча всякое в тёмные волосы. Сеанс пассивной гимнастики продолжается уже на кровати. Юнхо берёт в большие ладони безвольную кисть и начинает разминать суставы, потом запястье, локоть, плечо, и меняет руку. Он работает с той же сосредоточенностью, с какой следил бы за показателями на гидропонной консоли, но здесь ставки неизмеримо выше. — Сегодня я пойду на свалку в техническом отсеке. Вчера за мной усиленно наблюдали до самого вечера, ублюдки, — хмурится он, переходя к ногам, аккуратно вращая стопу. — Посмотрю, что можно найти. Ферритовые кольца, конденсаторы… Ты держи в голове схему. Если я увижу что-то подходящее, опишу. Юнхо с надеждой поднимает взгляд, и, о чудо, левая бровь Хонджуна заметно подрагивает, оповещая о безошибочном «да». Значит, хрупкий мост через пропасть паралича держится. Во время завтрака Юнхо вновь непрерывно говорит, окутывая неподвижную фигуру бытовыми подробностями, и сегодня рассказывает о странном сне с зелёной травой и бескрайним небом, но реакций больше нет. Облачившись в грубую серую униформу оператора третьей категории, он напоследок целует Хонджуна в холодный лоб и выходит в безликий коридор жилого блока, где из динамиков уже льётся утренняя трансляция о дисциплине как пути к Гармонии. Битком набитый такими же серыми фигурами с опущенными глазами лифт уносит его вниз, где уже на станции каждый должен выбрать свой Участок и помчать на работу на благо общества. Монорельсовый вагон Участка 7-Г, пропахший потом, землёй и химикатами, везёт его сквозь пейзаж Сектора 7, сложенный из бесконечных бетонных каньонов, плоских крыш фабрик, гигантских экранов с умиротворённым лицом Глашатая, вещающего о добровольной гармонизации как шаге к истинному себе. Юнхо смотрит в окно, на усталые, пустые или искусственно-спокойные лица попутчиков и подавляет тошноту. Гидропонный комплекс встречает его на входе влажным потоком, насыщенным запахом хлорофилла и металла. Работа идёт привычно, если не считать настороженных взглядов в его сторону, которые уже не стесняются кидать. В обеденный перерыв он намерен направиться не в столовую, следуя за послушной толпой, а в сторону склада утиля, царства списанного оборудования, где под слоем пыли покоятся детали, способные стать оружием. Да, придётся поголодать немного, но вечером всё равно должно что-то да перепасть. Предъявив пропуск апатичному дежурному, который, в отличие от охраны на стойке регистрации, едва ли глядит на него, Юнхо погружается в полумрак между стеллажами, заваленными сломанными датчиками, искорёженными светильниками, печатными платами, и сразу же, ещё не начав поиски, ловит себя на том, что его охватывает приступ отчаянной и глупой бравады. Он роется в коробках, а в голове крутится: Вот связался ты, Чон Юнхо, с этим чёртовым гением Хонджуном, вляпался по уши, и теперь геройствуешь, как влюблённый дурак, тыришь железки на государственном складе, и всё ради чего? Ради призрака в мутных глазах, ради смутной надежды, что из этой груды хлама можно собрать ключ к клетке? И самое идиотское, что если его сейчас, на выходе спалят с кольцами в кармане, если какой-нибудь датчик, о котором он не знает, уже зафиксировал его возню, если дежурный нарочно такой вялый, чтобы усыпить бдительность, то всему плану, а следом и их хрупкому сопротивлению, придёт мгновенный и бесславный конец. Он даже не успеет доехать до своей ячейки, до Хонджуна. Его прямо отсюда, от этого стеллажа со старыми датчиками влажности, повезут в ИПГ, и всё. И Хонджун останется один, лежать и ждать, пока его сознание окончательно не растворится в сладком тумане «Гармонии». Именно в момент, когда пальцы нащупывают в коробке гладкие ферритовые кольца, сердце замирает и затем начинает колотиться с такой силой, что звук пульса отдаётся в висках, он и слышит копошение где-то за грудой старых вентиляторов. Всё внутри моментально обрывается. Всё кончено. Это не датчик, это живой свидетель, патруль или засланный. Мысленно он уже прощается с Хонджуном, видит его неподвижное лицо, чувствует под пальцами холодную кожу его лба. Он замирает, сжимая в кулаке кольца, готовый ко всему, даже на драку, но из-за угла появляется не форма Службы Наблюдения, а щуплый парень Чхве Сан. Лицо Сана не по-здоровому бледное, глаза широко распахнуты от лихорадочного возбуждения, будто он только что совершил что-то невообразимое. Он дышит ртом, и его весь вид кричит о такой наглой, безрассудной опасности, что у Юнхо снова пробегает холодок по спине. Этот мальчишка — ходячая катастрофа, буквально светится своим страхом и азартом как сигнальная лампа. — Гражданин Юнхо? — в голосе Сана слышится дрожь, которую он не в силах скрыть. — Сан, что ты здесь делаешь? — Я… ищу кое-что. Для… — он запинается, глотая воздух, и бегает глазами по сторонам, выискивая несуществующие камеры. — Для личного проекта. — Какого проекта?.. — внутри Юнхо всё сжимается в болезненный узел. Поникнув, Сан колеблется и нервно теребит край униформы, после чего кидает быстрый взгляд в самый тёмный, глухой угол склада, туда, где свет аварийной лампы почти не достигает. Юнхо, не говоря ни слова, следует за ним, укрываясь за массивным, ржавым корпусом старого сервера. Сан прижимается к холодному металлу, напряжённый до предела, будто он вот-вот сорвётся с места и побежит напролом. — Я пытаюсь собрать приёмник, — выдыхает он торопливо, будто носил это в себе слишком долго и теперь не может удержать. — Чтобы ловить волны… из-за пределов купола. Может, из других Секторов. Просто чтобы услышать, что там. Есть ли вообще что-то. Юнхо смотрит в эти горящие глаза и в них видит отражение Хонджуна в их первую встречу в архивном блоке, то же дерзкое, ненасытное любопытство, тот же огонь, который Система так и не смогла до конца задушить. — Это самоубийство, — тихо говорит Юнхо без осуждения. — Знаю, — кивает Сан, отчего в полутьме его острые скулы вырисовываются резче. — Но иначе… иначе я сойду с ума. Лучше исчезнуть, попробовав, чем исчезнуть, так ничего и не узнав. Эти слова отзываются в душе Юнхо, и он молча достаёт из кармана одно из ферритовых колец и протягивает Сану. Тот смотрит на блестящий чёрный ободок, затем на Юнхо, и во взгляде вспыхивает безграничное понимание и благодарность, замешанная на таком же безрассудстве. — Возьми. Для твоей катушки. — Спасибо, — Сан сжимает кольцо в кулаке, прячет его так по-воровски быстро, что выдаёт в нём полнейшего дилетанта, и пытается прочесть что-то на невозмутимом лице напротив. — Вы… Вы тоже?.. — Я тоже ищу ответы, — коротко говорит Юнхо. — Но будь осторожней. Не доверяй никому. Если будет совсем невмоготу, ты знаешь, где я. Но только в крайнем случае. Сан кивает, внезапно становясь старше и серьёзнее, однако в этой серьёзности всё ещё сквозит детская восторженность. И всё же недостаточно бесшумно для настоящего конспиратора, он растворяется в лабиринте стеллажей, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха и чувство невероятного риска. Юнхо остаётся один в пыльном полумраке, сжимая в кулаке оставшиеся детали. Слова Сана звучат в ушах, смешиваясь с памятью о мутном взгляде Хонджуна и тиканьем невидимых часов, отсчитывающих четыре оставшихся дня. Он не один. Их, отказывающихся принять гармонию покоя, возможно, больше, чем кажется. Он выходит со склада, чтобы до конца смены изображать образцового оператора 7-34-918, но внутри него, как тайный росток под асфальтом, уже зреет новый план, в котором теперь фигурирует не только он и Хонджун, но и призрачный, тревожный силуэт мальчишки по имени Сан. Смена тянется мучительно долго, каждая минута на консоли под мёртвым фиолетовым светом светодиодов давит на Юнхо тяжестью свинцового колпака. Пальцы машинально скользят по сенсорным экранам, внося бессмысленные коррективы в потоки питательных растворов, но всё его существо сосредоточено на весе украденных деталей в потайном кармане, которые обжигают бедро тревожным жаром о шаткой грани между надеждой и мгновенным провалом. Он украдкой наблюдает за Саном, который работает через два ряда, и видит в его скованной, слишком прямой позе, в резких, отрывистых движениях тот же животный страх, вплетённый в мятежную решимость, который стал его постоянным спутником с того дня, когда за Хонджуном закрылась белая дверь. Наконец раздаётся искусственно успокаивающий сигнал об окончании смены, и из динамиков льётся безупречный голос: «Трудовой цикл завершён. Благодарим вас за ваш вклад в Процветание. Пожалуйста, проследуйте в зоны рекреации или к местам проживания. Не пренебрегайте вечерними практиками психической гигиены для закрепления гармонии и очищения сознания от дневных нагрузок». Юнхо встаёт, чувствуя, как ноют мышцы, и движется к выходу в общем потоке безликих фигур, и на прощание взгляд на долю секунды цепляется за спину Сана. Тот, не оборачиваясь, слегка отводит плечо назад, что Юнхо читает как сигнал, что он от своего не отступит. Пока все отчитываются за очередной трудовой период, он под шумок идёт якобы что-то сказать охраннику на входе в зал с семенами, и происходит настолько незаметный обмен, что любой контрабандист бы позавидовал. Обратный путь на монорельсе пролетает в тягучем полусне. Он смотрит в тёмное окно, где отражаются бледные, усталые лица пассажиров, подсвеченные холодным синим светом салонных ламп, а на огромных экранах над пустынными площадями уже пульсируют абстрактные узоры, перетекающие друг в друга в такт гипнотической мелодии. «Отпустите напряжение дня», — шепчет тот же безличный голос, проникая даже сквозь стекло вагона. «Доверьте ваши заботы заботе Системы. Ваш покой — наш приоритет». Юнхо закрывает глаза, чтобы мысленно перебрать детали плана: ферритовые кольца есть, конденсаторы и резисторы со старой платы есть, медный провод придётся снимать с внутренней проводки в их же камере, рискуя вызвать подозрительный скачок в энергопотреблении, и самое мучительное — необходимость разобрать «Эхо», их первый общий тайный проект, артефакт их бунта и любви, мысль о котором причиняет ему сосущую боль под рёбрами. На одной из гигантских панелей вдруг возникает надпись, обрамлённая ласковыми переливами цвета: «Доверие — путь к внутреннему свету. Не бойтесь сделать шаг навстречу Гармонии». Юнхо отворачивается, но фраза застревает в голове, будто намертво вбитая гвоздём. Он возвращается в жилой блок, и коридор встречает приглушённым бормотанием официального новостного канала из-за одной из дверей, вещающего об успехах добровольной гармонизации в соседнем Секторе. Всячески игнорируя столь жизненно важный факт, он прикладывает браслет к сканеру, слышит щелчок и входит внутрь. — Я дома, — говорит он, снимая рабочую, грубую униформу и подходя к кровати. — Я принёс кое-что. Юнхо вытаскивает из потайного кармана ферритовые кольца и плату, кладёт их на одеяло рядом с рукой Хонджуна и открывает на планшете схему «Эхо-2», которую он с вечера пытается воссоздать по обрывочным воспоминаниям и полустёртым файлам. — Смотри, я нашёл эти кольца. Они подходят? — он подносит чертёж к лицу Хонджуна, указывая на элемент, обозначающий сердечник катушки, и пристально вглядывается в его мутные зрачки в ожидании. Проходит несколько секунд напряжённого молчания, и пустые зрачки Хонджуна резко сужаются, фокусируясь на изображении, а правое веко отрывисто и чётко дёргается дважды. — Нет? — уточняет Юнхо, наклоняясь ближе, и поднимает кольцо, крутя его в пальцах. — Или «да, но не эти»? Левую бровь сотрясает тянущая дрожь. — Понял. Значит, нужны кольца другого размера? Или материала? Два быстрых, отрывистых движения века — нет. Размер, видимо, правильный, но что-то не так. Юнхо смотрит на кольца и схему, где рядом с катушкой корявым почерком Хонджуна выведено: «Феррит 2500НМ». Он не понимает, что это значит. Да что уж там, он не с первого раза вообще может что-либо тут разобрать. — Марка феррита важна? Хонджун наверняка внутренне бесится, то ли от недальновидности и невнимательности Юнхо, то ли от своей парализованности. Если бы не последнее, он бы и Юнхо вмазал, и сам бы всё собрал в два счёта. — Ладно, важна, понимаю, — Юнхо чувствует, как раздражение ползёт вверх по позвоночнику от тупой игры в угадайку. — А этот конденсатор подходит? Я показывал его утром. Тот, что на старой плате. Он же подходит? Глаза Хонджуна смотрят куда-то поверх экрана, в пустоту. — Хонджун, — гремит Юнхо жёстче. — Я не могу читать твои мысли. Моргни, если да, сузь зрачки, что угодно. Этот конденсатор или нет? Ничего, кроме пугающего дыхания и неподвижного взгляда. Юнхо стискивает зубы и судорожно листает схему на планшете, пытаясь найти хоть какую-то зацепку или понятную ему деталь, но линии и символы плывут перед глазами, превращаясь в бессмысленный хаос. — Сука, — вырывается у него шёпотом. — Хонджун, помоги мне! Я не могу один! Я не технарь! Я должен собрать эту штуку за четыре дня, а ты просто лежишь и молчишь! Внезапно плоский репродуктор мягко щёлкает в углу комнаты и обращается уже не к общему пространству, а напрямую к нему: «Гражданин Чон Юнхо. Напоминаем Вам о важности психического благополучия для эффективного служения. Время, проведённое в заботах о ближнем, ценно, но не забывайте и о собственном внутреннем равновесии. Процедура гармонизации — это акт высшей заботы о себе и своём окружении. Подумайте о светлом будущем, свободном от бремени тревог». Сообщение заканчивается, динамик замолкает, и липкая и ядовитая речь повисает в воздухе, ознаменовывая тонкий, недвусмысленный нажим. Веки месяцами лежавшего под этим голосом Хонджуна судорожно содрогаются, будто от раскалённого железа, в мутных глазах вспыхивает и тут же гаснет искра невыносимой злости и боли. Система напоминает о себе в их последнем убежище и давит на самую открытую рану. Что-то в Юнхо обрывается. Всё напряжение дня, недели, всех тринадцати месяцев вперемешку со страхом, гневом, беспомощностью и невыносимым давлением вырывается наружу. — Заткнись! — вскочив с кровати, он бьёт кулаком по стене рядом с репродуктором, и глухой удар отдаётся болью в костяшках. — Оставь нас в покое! Какое будущее, какая гармония?! Вы украли у него всё, сломали его, а теперь лезете и ко мне! Убирайтесь! Он дышит часто и прерывисто, прислонившись лбом к холодной стене, ощущая пробегающую по телу дрожь. Как вдруг после эмоционального всплеска к нему приходит леденящее осознание. Он оборачивается и смотрит на Хонджуна, на которого всё это время, пока его не было, лился агитационный шёпот. А в его глазах просто застыла бесконечная усталость, которую он принял за безразличие. Юнхо подходит к кровати и, раскаиваясь, опускается на колени в приступе режущего стыда. — Прости, — шепчет он, хватая руку Хонджуна и прижимая её к дрожащим губам. — Прости меня. Я… я забыл. Ты же целый день здесь, слышишь это. Они тебя этим… они тебя донимают. И я ещё кричу. Всхлипнув, он целует его пальцы и видит, что по щеке Хонджуна медленно скатывается слеза, словно выдавленная из души. — Я выключу его, — решительно говорит Юнхо, хотя знает, что не может. Репродуктор не имеет внешнего выключателя и управляется централизованно. — Или чем-нибудь закрою. Но он понимает, что это не решение. Проблема в том, что Система знает их слабое место и бьёт точно в него, пытается разъединить их даже здесь, посеять раздор в собственной голове, превратить отчаяние в оружие против них обоих. И Юнхо чуть не поддался. Он глубоко вздыхает, вытирая лицо ладонью, и вновь берёт планшет, разворачивая его. — Хорошо, забудем про феррит. Покажи мне ещё раз на конденсатор. Тот, что можно использовать. Пожалуйста. После короткой паузы Хонджун фокусируется, и лежащий на одеяле палец совершает едва заметное движение — ползёт на миллиметр в сторону изображения нужного элемента. — Вот этот? — Юнхо указывает точно, и ему отвечает так же. — Спасибо, когда-нибудь я научусь понимать сразу. Значит, будем выпаивать этот конденсатор. И резисторы эти, да? Он тычет пальцем в другие элементы, улавливая лёгкое движение глаз вверх-вниз, что, очевидно, даётся Хонджуну с большим трудом. Он знает, что динамик может защёлкать снова в любой момент, что давление будет только нарастать, поэтому надо торопиться. — А теперь главное, — Юнхо тяжело вздыхает и переключает изображение на фото их старого «Эхо», неказистого, спаянного из хлама символа всего, что у них было. — Микроконтроллер здесь. Я… я должен его разобрать. Он ищет на застывшем лице Хонджуна не только понимание, но и разрешение на это святотатство. Оба знают цену этому устройству. Глаза не дрогнули, они безучастно смотрят на изображение с такой концентрированной скорбью, что Юнхо чувствует мурашки по коже, пока не замечает, что Хонджун плачет. Обычно его максимум — это две слезы за день, но Юнхо даже пошевелиться не может, чтобы взять из тайника их проигрыватель, потому что слёзы не останавливаются. — Я сделаю всё аккуратно, — хрипло обещает Юнхо и пытается сглотнуть через сжавшиеся тисками. — Мы построим новое, лучше. «Эхо-2», оно поможет тебе. Обещаю. Однако приступить к работе он не может. В попытке отвлечься он вспоминает, что ему сегодня через охранника удалось заполучить небольшую упаковку с настоящим ягодным концентратом, который Хонджун когда-то обожал и возненавидел, потому что тот почти исчез из распределения, вытесненный синтетическими заменителями. — А я принёс тебе кое-что особенное, — заговорщически щурится он, доставая выцветший кубик и презентуя его Хонджуну. — Помнишь? Твой любимый. Это правда не химическая бурда, уверяю. На кухне Юнхо ножом делит и так маленький спрессованный раствор на четыре части, фыркает от того, что тот сильно крошится на тарелке, и разводит половину в стакане с прохладной водой, чтобы больше походило на сок. По дороге к Хонджуну он, правда, задумывается, не много ли для него сегодня будет потрясений. Вдруг он снова заплачет, ощутив далёкий вкус, но отступать нельзя — он уже сказал ему и пообещал, нехорошо будет расстраивать его внутреннего ребёнка. Поэтому Юнхо, предварительно попробовав сам, подносит трубку к губам Хонджуна, и первая капля цвета старой запёкшейся крови касается языка. Неожиданно резкий и живой аромат, который не могли воспроизвести в лабораториях Z, пробивается сквозь стерильный воздух камеры, ощущается вкус докризисной черники, которую Хонджуну доводилось пробовать лишь однажды в детстве тайком в виде засохшей пастилы из чьих-то запретных запасов. Сок разливается по нечувствительному рту, но на уровне примитивных рецепторных воспоминаний происходит взрыв. За стеклянной пеленой зрачки стремительно расширяются от удара неопосредованной памяти, и Юнхо делает вывод: — Я не соврал. После ужина Юнхо наконец собирается с мыслями и достаёт из-под пола металлическую коробочку с «Эхо». Включив на столе лампу, он берёт в руки миниатюрную отвёртку, работу тех же рук, и начинает с благоговением и болью на кончиках пальцев откручивать винтики. Корпус, сделанный из старого коммуникатора, открывается, обнажая тщательно продуманный скелет пайки: тонкие провода, микроскопические резисторы, крошечный динамик. Сердце устройства — микроконтроллер, маленький чёрный прямоугольник с рядами серебряных ножек. Юнхо, вспоминая смутные уроки Хонджуна на коленке, берёт паяльник, разогревает припой и, заручившись величайшей осторожностью, боясь повредить драгоценный чип, отпаивает его от платы. Пот катится по его вискам уже на третьем движении, он чувствует на себе тяжёлый взгляд Хонджуна, будто тот руководит его руками из недр своего плена. Наконец последний контакт отходит, и он пинцетом извлекает микроконтроллер и кладёт на чистую ткань, давая хрупкому сердцу их нового оружия отдохнуть. При взгляде на разобранное «Эхо», представляющим из себя на набор запчастей, грусть накатывает ещё сильнее, но он гонит её прочь — они не хоронят прошлое, а переплавляют его в из светлое будущее. Он прячет чип и детали обратно в тайник, убирает инструменты, и как по расписанию, из репродуктора звучит предупредительный сигнал: «Граждане, отбой через десять минут. Пожелайте соседям психического равновесия и приготовьтесь к восстановительному сну. Вам предстоит обязательная перезагрузка для эффективного служения Процветанию». Юнхо быстро совершает вечерние процедуры, ложится рядом с Хонджуном, прижимаясь к боку, и кладёт свою руку поверх безвольной кисти на одеяле. — Завтра четвёртый день, — шепчет он в густеющую темноту, которую не рассеивает даже тусклый свет ночной панели. — Я достану правильный феррит и провод. Мы соберём его, Хонджун. Он замирает, ожидая, и через мгновение чувствует под ладонью лёгкое и безошибочное давление пальца Хонджуна, что для него равноценно крику.

***

Четвёртый день начинается для Юнхо ровно в четыре утра, когда общая нагрузка на сеть жилого блока падает до минимальных значений, погружаясь в сон вместе с его обитателями. Он лежит неподвижно, слушая дыхание Хонджуна и своё сердце, но в мыслях уже горит плашка о важности действовать, потому что послезавтра истекает срок ультиматума, и сегодня необходимо совершить самый рискованный шаг. Он осторожно, не создавая колебаний матраса, поднимается, нащупывает в темноте изолированные кусачки и тонкий нож, украденные со склада, и крадётся к стене около кровати, где под пластиковой панелью скрывается розетка и пучок проводов. Каждое движение отдаётся в ушах оглушительной громкостью, но дрожащие от адреналина пальцы действуют с выверенной точностью. Он вскрывает панель, и в нос бьёт запах пластика и пыли, от чего он старательно подавляет чих. Прищуренный взгляд находит в слабом отблеске индикатора нейтральный провод, не несущий нагрузки в этот час, и он снимает с него около тридцати сантиметров изоляции, обнажая блестящую, медную жилу. Всё занимает не больше пяти минут, он восстанавливает панель, стирая пальцами малейшие следы, прячет добычу в тайник под полом рядом с ферритовыми кольцами и платой и только тогда позволяет себе с судорожным спазмом выдохнуть, прислушиваясь, не изменился ли ритм дыхания Хонджуна, не зафиксировали ли датчики этот микроскопический, но всё же скачок в энергопотреблении. Юнхо возвращается в постель, но сон уже безнадёжно отступает, и он лежит, уставившись в потолок, пока безжизненный свет утренних панелей не переключается в режим рассвета. Уход проходит сегодня на автомате, даже за завтраком он говорит меньше обычного, размышления витают вокруг медной проволоки и схемы «Эхо-2», но он заставляет себя быть предельно внимательным с Хонджуном. Он показывает ему добытый провод и ловит уверенное сужение зрачков — одобрение и сигнал, что он на верном пути. Работа на гидропонном комплексе превращается в пытку, каждая минута тянется резиновой петлёй, он постоянно чувствует на себе незримый, давящий взгляд, будто стены смотрят на него, и даже Сан избегает смотреть в его сторону, работая с каменным, отрешённым лицом. Во время обеденного перерыва, когда Юнхо пытается укрыться в уборной, чтобы просто перевести дух, из динамика в коридоре доносится успокаивающий голос, но на этот раз слова звучат как будто адресно, обволакивая его со всех сторон: «Граждане, помните, что колебания в соблюдении режима, излишнее напряжение и ночная активность нарушают внутренний баланс. Доверие Системе — это доверие себе. Сделайте шаг к свету, пока тень сомнения не поглотила последние островки покоя». Фраза повисает на ушах, и Юнхо чувствует, как по спине пробегает холодная испарина от стрелы, выпущенной точно в него. Вечером, едва переступив порог ячейки, он сталкивается с новым давлением. Обычно молчащий до отбоя репродуктор тихо щёлкает и транслирует специальную аудиопрограмму «для снятия латентного стресса и гармонизации мыслей перед сном», извергая монотонный перелив звуков, похожий на шум прибоя, под который вплетаются те же успокаивающие фразы. Эта акустическая капельница предназначена явно для него, и Юнхо видит, как от непрерывного демагогического бормотания веки Хонджуна, целый день лежавшего в звуковой ловушке, время от времени судорожно содрогаются, словно запертое сознание пытается отгородиться от этого воздействия. Юнхо в ярости хочет закричать, вырвать динамик из стены, но, стиснув зубы, пытается заглушить звук своим голосом, рассказывая Хонджуну о плане на завтра, о том, что все детали готовы, что на пятый день он приступит к сборке. Когда напряжение достигает предела, а он, закончив гимнастику, сидит на краю кровати, глядя на бледное лицо Хонджуна, и непроизвольно тянется к неподвижным губам своими в порыве отчаянной нежности, раздаётся резкий щелчок, которого не должно быть — звук аварийной разблокировки. Дверь в их ячейку отъезжает в сторону без предупреждения. Юнхо отпрядывает, как обожжённый, сердце совершает немыслимый прыжок и после миллисекундной остановки колотится с перекрывающей слух силой. Он вскакивает, инстинктивно вставая между дверью и кроватью, заслоняя собой Хонджуна, и в проёме видит двоих людей в тёмной форме с эмблемой Службы Наблюдения за психическим благополучием. Мужчина лет сорока с бесстрастным, выбритым лицом и аккуратной стрижкой и женщина помоложе в юбке. — Гражданин Чон Юнхо, мы из Службы Наблюдения. Проводим внеплановую проверку условий содержания гражданина Ким Хонджуна, идентификатор 7-01-310, в связи с фиксацией нестандартных параметров в Вашей жилой ячейке, — произносит мужчина ровным голосом без толики угрозы и доброжелательности. Юнхо ненавидит этот номер, как Система свела всего Хонджуна с его живым умом, быстрыми руками и дерзкой улыбкой к оскверняющей последовательности. Он чувствует, как ледяная волна сковывает мышцы. Они знают. Они пришли из-за скачков напряжения. — Я не был предупреждён. — Предупреждение не требуется по протоколу при обнаружении потенциальных факторов риска, — автоматически отвечает женщина, не отрывая глаз от планшета. — За последние семьдесят два часа здесь зафиксировано три незначительных скачка электромагнитного и эмоционального фона, совпадающих с микроколебаниями в вашем паттерне дыхания, что указывает на возможную скрытую активность и повышенную тревожность, способную негативно влиять на стабильность состояния подопечного. Она делает шаг вперёд, и Юнхо, подавляя дикий импульс оттолкнуть её, заставляет себя отступить на шаг, пропуская их внутрь, чтобы те осмотрели его пространство, впитав каждую деталь, и остановились на неподвижной фигуре Хонджуна. Они подходят к нему, и женщина проводит вдоль его тела ручным сканером, издающим тихий писк. — Состояние стабильное, биоритмы в норме, имплант функционирует штатно, остаточные нейронные всплески в пределах допустимого, — сообщает она, и каждое её слово звучит как издевательство. — Гражданин Чон, Вы проводите все рекомендованные процедуры по уходу? — мужчина поворачивается к нему, внимательным взглядом буравя Юнхо насквозь. — Да, ежедневно, — выбивают из него ответ. — Уход образцовый, это видно, — кивает агент и на мгновение задерживается на тарелке с остатками пасты. — Однако наше внимание привлекли именно Ваши психофизиологические показатели. Чрезмерная эмоциональная вовлечённость в процесс ухода, фиксируемая как всплески кортизола именно во время близкого физического контакта, сама по себе является дестабилизирующим фактором для Вас и создаёт косвенный дискомфорт для пациента. Забота должна быть разумной, без ущерба для собственного психического здоровья. Именно поэтому Институт предлагает Вам помощь. Снова пропагандистские изречения, и Юнхо, устало закатив глаза, стоит и сжимает за спиной кулаки так, что ногти впиваются в ладони, и ярость и бессилие борются в нём с лютым страхом. — Я просто забочусь о нём, как могу, — шипит Юнхо. — Мы не сомневаемся в Вашей заботе, — почти сочувственно говорит женщина, отрываясь от планшета. — Но именно Ваше состояние нас и беспокоит. Рекомендуем Вам увеличить время личной медитации и рассмотреть возможность седативной поддержки. Нестабильность опекуна может передаваться подопечному на подсознательном уровне. Мужчина подходит к стене, проводит рукой по панели рядом с розеткой, и кровь отливает от лица Юнхо, но тот лишь смотрит на потолок и датчик общего состояния воздуха на нём. — Обстановка адекватная, — резюмирует он. — Вам осталось три дня до принятия решения. Ваши образцовые условия ухода будут учтены как смягчающий фактор. Но помните: благополучие Коллектива первично, включая Ваше собственное. Неоспоримая угроза висит в тревожном воздухе. Отказ будет означать принудительную Калибровку для него и, вероятно, перемещение Хонджуна. — Я понимаю, — эти два слова даются Юнхо невероятным усилием воли. — Прекрасно, на этом проверка закончена, извините за беспокойство, Процветания Вашему дому. Они разворачиваются и уходят, закрывая дверь с тем же механическим щелчком, и Юнхо остаётся стоять, слушая, как их шаги затихают в коридоре. Вскоре ноги подкашиваются, и он опускается на табурет, дрожа от выплеска адреналина и бессильной ярости. Они были здесь, смотрели на Хонджуна как на прибор, всё измерили и взвесили. Всё это время ни разу не сомкнувший глаз Хонджун смотрит прямо на него со всевозможной печалью за то, что Юнхо вынужден проходить через это из-за него. — Ничего, любимый, ничего, — шепчет Юнхо, присаживаясь на краю кровати, и берёт его руку, прижимая к горящему лицу. — Они ничего не нашли, они не знают об «Эхо-2», не знают о нашей связи, они видят только проблему. У нас ещё есть три дня, чтобы собрать устройство и подготовиться. Они думают, что дают мне срок для отступления, а я использую его для атаки. Он ложится на бок, лицом к Хонджуну, протягивает руку и касается его щеки. — Завтра я начну сборку, мы не можем больше ждать. Вечерняя трансляция из репродуктора, который за этот день щёлкал уже пять раз, желает всем сладких снов, свободных от тревог, но Юнхо не спит, он лежит на спине, глядя в потолок, и составляет план прямо здесь и сейчас, потому что завтра начинается пятый день, а значит, нужно найти безопасное место для пайки, возможно, в той же вентиляционной шахте в санузле, на шестой провести тестирование на безопасном расстоянии, стоит раздобыть светодиод для индикатора, а уже на седьмой, последний применить рискованный импульс в момент общего электромагнитного шума в надежде на сбой, на окно, на чудо. Юнхо выстроил план самоубийцы, но иного выбора нет, пассивное сопротивление окончательно исчерпало себя, мыслеполиция уже стучится в дверь. Наконец он закрывает глаза, и во полусне ему видится ясная схема «Эхо-2» и лицо Хонджуна, живое, одухотворённое, с хитринкой в глазах. Он держится за этот образ, как за компас и веру одновременно. Снаружи датчики, может, фиксируют необъяснимый эмоциональный всплеск у гражданина Юнхо, и СНПБ могла бы счесть это хорошим знаком, но они ошибаются.

***

Пятый день начинается с внутреннего катаклизма, сотрясающего Юнхо в самом беззащитном положении. Он вырывается из кошмара, где лицо Дживон сплавляется с безликими масками агентов СНПБ в единый хирургический стержень, направленный прямо ему в висок, и первым делом, захлёбываясь ледяным потом реальности, нащупывает в темноте знакомый холодок кожи Хонджуна, удерживаясь от полного распада в приступе предрассветного ужаса. Утро превращается в лихорадочный марш, каждое движение уже выверенно до автоматизма, но исполнено подспудной дрожью, словно тело стало резонатором для колотящегося глубоко внутри страха. Руки отказываются слушаться, когда он приподнимает безвольное тело для смены белья, и приходится замирать, делать глубокий, шумный вдох, заставляя мышцы вновь обрести железную послушность. Кормление проходит практически в полной тишине. Когда сияние панелей окончательно вытесняет ночную темень, он достаёт планшет, и экран вспыхивает голубоватым светом, выхватывая из полумрака схему «Эхо-2», и подносит устройство к лицу Хонджуна. Длинный и неуклюжий палец медленно водит по лабиринту соединений и его тончайшим линиям, которые для него всё ещё остаются магическими рунами, оставленными пропавшим в ловушке собственного тела гением. — Вот здесь будет чип, — хрипло бормочет он, — потом катушка, кольцо, провод уже подготовлен, конденсатор и резисторы сюда, для частоты, — и отрывает взгляд от схемы, впиваясь в мутные зрачки. — Ты уверен насчёт резонанса на 7,83 герца? Хонджун отрывисто ведёт бровью. — Импульс должен быть совсем коротким, в миллисекунды, иначе рискуем сжечь что-то важное внутри. Таймер я настрою, — продолжает Юнхо, переходя к блоку управления, и останавливается на символе светодиода. — Для проверки нужен индикатор, возьму от старого датчика освещённости, он будет мигать, если генератор живой. Внимательные глаза неотрывно следят за движением по экрану, и вдруг на простыне раздаётся отчётливый стук. Собираясь задать вопрос, Юнхо замирает, затаив дыхание, и наблюдает, как взгляд Хонджуна с невероятным усилием отрывается от планшета, медленно проходит по его лицу и переползает на розетку у стены, намекая своим немым предостережением. «Их датчики. Будь осторожен». — Я знаю, — кивает Юнхо с благодарной и усталой улыбкой. — Я не здесь буду паять. В туалете, в вентрешётке под потолком, там оптимальнее всего. И только на аккумуляторах, не от сети. На работе напряжение стальным обручем сжимает горло. Он ловит себя на том, что непрестанно мониторит зал, выискивая в толпе серых униформ острые черты Сана, но паренёк больше не подаёт признаков бурной жизни, уткнувшись в свой экран с отрешённым выражением. Смена больше походит на бесконечную пытку ожидания, и его концентрация, а затем и работоспособность и лояльный вид дают трещину — он пропускает аварию на одном из контуров, и на панели вспыхивает красный сигнал. Пришлось вызывать техников, и вот уже начальник Участка стоит рядом, намереваясь отчитать. — Гражданин Чон, Ваша эффективность сегодня снижена на двенадцать процентов. Датчики фиксируют признаки рассеянности. Это связано с личными обстоятельствами? — Временная потеря концентрации, — отвечает он, уставившись в мерцающий экран, чтобы не видеть осуждающего взгляда. — Сегодня же будет исправлено. Приношу извинения за неудобства. — Убедитесь, что это так, — спокойно произносит мужчина, но Юнхо слышит: либо ты возвращаешься в строй, либо становишься аномалией, подлежащей исправлению или изъятию. В обеденный перерыв он опять рискует и пробирается в дальний угол на цокольном этаже комплекса, где за резервными баками с водой гудит и стонет древняя насосная станция. В этом грохоте, способном заглушить даже крик, он вытаскивает из кармана паяльник и горсть деталей. Собирать здесь нельзя, но проверить можно. Дрожащими пальцами он подключает выпаянный конденсатор к светодиоду и батарейке, и когда тот на мгновение вспыхивает тусклым красным глазком и гаснет, в груди у Юнхо что-то сжимается от горькой победы. Деталь жива. Значит, жива и надежда. Вечером, вернувшись в ячейку, он отказывается от долгих разговоров, можно сказать, в спешке кормит Хонджуна, проводит гимнастику, едва не выкручивая ему руку от задумчивости. Мысли, словно испуганные насекомые, мечутся между образом схемы в планшете и лицом начальника с выводом о его несостоятельности. Внутри всё сильнее нарастает гораздо более изматывающий ужас не успеть, совершить роковую ошибку в расчётах, превратить последний шанс в акт непреднамеренного убийства. Когда Юнхо уже готов был достать детали из тайника, плоский репродуктор в углу издаёт предательский щелчок, приглушённо и интимно обращаясь прямо к нему в преддверии ночи. «Граждане. Помните, что истинный покой рождается из доверия к мудрости Системы. Попытки самостоятельно нести бремя тревог лишь усугубляют дисгармонию. Позвольте себе обрести лёгкость. Завтра — новый день для правильного выбора». Сообщение повисает едким облаком посреди запахов питательной пасты и стерильного абсорбента. — Заткнись, — беззвучно шевелит губами он, сжимая в руке тюбик с гелем для гигиены, и делает шаг к туалету. Работать нужно сейчас, пока это ночное «напутствие» не сменилось чем-то более конкретным. Юнхо встаёт на крышку унитаза в тесном санузле, уперевшись затылком в потолок, и с тихими проклятиями привыкшими к грубым манипуляциям с гидропонными магистралями пальцами снимает вентиляционную решётку в углу на стене. За ней зияет тьма, откуда тянет потоком прохладного воздуха и гулом, похожим на дыхание спящего чудовища. Он и должен перекрыть его незаконные махинации. Он просовывает туда руки и норовит втиснуть и голову, вот только с его широкими плечами пролезть будет проблематично. Пространство оказывается тесным до невозможности, потому он включает заранее приготовленный фонарик, закрепляя его на ржавой, уходящей вверх балке, и луч света выхватывает весь расставленный для работы набор. Юнхо тянет руки как можно дальше на всякий случай, и тут начинается таинство. Сначала в ход идёт микроконтроллер, вынутый из старого «Эхо», несколько максимально точных и аккуратных движений, и вот уже тончайшие проводки-усы припаяны к серебряным ножкам. Пот стекает по вискам и грузными каплями ответственности падает на пластик, однако Юнхо постоянно вынужден быть начеку. Казалось бы, он только погружается в процесс, полностью сосредоточившись, но каждые несколько минут он замирает, прислушиваясь сквозь гул, не звучат ли в коридоре шаги, не двинулась ли дверь их ячейки. Далее он берёт холодное и тяжёлое в ладони ферритовое кольцо и наматывает медный провод, виток к витку, стараясь не порвать хрупкую изоляцию, считая про себя. Физическая усталость сплетается с психическим напряжением в болезненный ком под лопатками, тогда как в голове поверх технических расчётов крутится навязчивая, детская мысль: «Я не могу, я не справлюсь, это слишком сложно». Всё делается своим чередом: пайка катушки к плате, установка конденсатора и резисторов. Соединения он проверяет старым мультиметром — очередным наследием Хонджуна, и когда стрелка отклоняется, показывая верные значения, в глазах загорается яркая искра торжества. И наконец батарею, собранную из трёх украденных элементов, он всё же не решается припаять намертво, вместо этого используя зажимы и оставляя лазейку для быстрого отступления. Юнхо откидывается назад, расслабляя наконец руки и выдыхая, и смотрит на своё уродливое творение, на голый скелет из проводов и деталей, который, как бы парадоксально ни звучало, живёт. Крошечный светодиод на его поверхности пульсирует тусклым, алым ритмом, подтверждая, что сердце бьётся. Но почему-то первым побуждением становится не спрятать «Эхо-2», а просто уронить его на пол и придавить ногой, чтобы раз и навсегда прекратить этот кошмар тревоги и риска. Едва не падая от онемения в ногах, он закрепляет решётку обратно, прячет устройство в карман домашней одежды на случай, если кто уже находится в ячейке, помимо Хонджуна, и чувствует холод металла и пластика сквозь ткань. В комнате совсем темно, ночь на дворе, и все преданные и примерные граждане уже спят. На этот раз репродуктор срабатывает, едва он переступает порог санузла, будто специально выжидал, когда он окажется максимально беззащитным — физически измотанным, морально опустошённым, с горячими от пайки руками и леденящим душу страхом в желудке. «Гражданин Чон Юнхо, даже в часы, отведённые для восстановления, Ваши биометрические показатели демонстрируют признаки интенсивной когнитивной нагрузки. Беспокойный ум лишает силы, необходимые для служения Процветанию. Рекомендуем сеанс аудиоподдержки для мягкого перехода ко сну». С отеческой заботой программа следит за его состоянием в реальном времени, оборачивая усталость, стресс, активность мозга в голую информацию, которую теперь используют как дубинку. Юнхо хочется снова закричать, вырвать динамик из стены, разбить о металлический пол. Но вместо этого по щекам грязным от пыли и пота катятся предательские, горячие слёзы бессилия. Он медленно, как старик, подходит к кровати и утыкается лицом в одеяло рядом с бедром Хонджуна, сотрясаясь в беззвучной дрожи. — Я не могу, — стонет он в ткань, сжимая её, будто собираясь разорвать. — Я не герой, я просто… Я так устал, Хонджун. Они везде. Глаза блестят в полумраке невыплаканными слезами, он смотрит на неподвижное лицо, на губы, которые никогда больше не сложатся в дерзкую, озорную улыбку, и ему до боли хочется, чтобы эти холодные руки сейчас обвили его шею, чтобы безжизненное тело притянуло его к себе, взяло на себя хоть крупицу этого невыносимого груза, чтобы не он один тащил на себе планирование, добычу, сборку, уход, постоянную ложь и бесконечный страх. Чтобы хоть на минуту можно было уткнуться лицом в тёплое плечо и просто не думать, позволить кому-то другому быть сильным. Но в ответ лишь механическое дыхание и пустой взгляд, устремлённый в потолок. Ни объятий, ни слов, ни даже понимающего вздоха. Всё держится на нём. И он больше не знает, откуда брать силы, чтобы держать. — Мне нужно, чтобы ты… — он не договаривает, потому что бессмысленно, и протягивает руку, касаясь щеки Хонджуна. — Я собрал, всё работает. Но я… я боюсь, что не хватит сил, не хватит смелости. Что когда придёт время, я струшу или сделаю что-то не так, и… и случится непоправимое. Завтра буду тестировать, настраивать частоту. А послезавтра…

***

На шестой день привычный монолог Юнхо сходит на нет, уступая место внутренним расчётам, мысленным проверкам схемы, продумыванию каждого шага предстоящего испытания. На работе он снова безупречен под маской идеальной сосредоточенности, даже улыбается начальнику, докладывая о стабилизации показателей, и механическая и безжизненная улыбка удовлетворяет наблюдавшего. В обед он исчезает, но теперь его путь лежит в заброшенный тоннель для отвода конденсата. Сырая, пропахшая ржавчиной и временем труба становится на эти драгоценные минуты личным полигоном, пространством вне зоны тотального надзора, где датчики следят лишь за давлением и утечками, равнодушные к дрожащим рукам, извлекающим из потайного кармана «Эхо-2» и простейший частотомер. Стрелка на аналоговом циферблате совершает резкий прыжок, нехотя ползёт и окончательно замирает на отметке 7,8 герц. Кустарный прибор не способен на большую точность, но этой приблизительности достаточно — теория воплощена в металле и пластике, оружие дышит, и теперь в его руках сосредоточена реальная сила, которой осталось найти единственное применение и при этом не взорвать Хонджуну голову. Вечером он на грани, нервы натянуты до предела и готов вот-вот лопнуть. С самого порога на него обрушивается непрерывный, навязчивый поток, не замолкающий ни на секунду и перемежаемый умиротворяющими акустическими программами «активного восстановления и гармонизации в день принятия решений». «Гражданин Чон Юнхо, Ваш сегодняшний день посвящён заботе о внутреннем равновесии. Вспомните ощущение безопасности под Куполом. Доверьте свои тревоги мудрости Системы. Каждый шаг к гармонии — шаг к подлинной свободе от страданий». Несмотря на прямую атаку, рассчитанную на размывание воли, Юнхо, стиснув зубы, первым делом подходит к кровати. На подушке рядом с головой Хонджуна лежат наушники с потёртыми амбушюрами, в последнее время остаётся выкручиваться только так, на случай внезапных пропагандистских вбросов. Они сдвинуты, будто Хонджун в конвульсивной попытке всё же стряхнул их. В мутной глубине зрачков плавает невыразимая ярость заключённого, который слышит, как за дверью день за днём убедительно рассказывают, что тюрьма — это и есть рай. — Выключили, да? — хрипит Юнхо, поворачиваясь к репродуктору с накинутой на него утром тряпкой, но это едва ли подавляло умиротворяющие речи. — Ничего, сейчас опять начнётся. Он с силой надевает наушники на голову Хонджуна, но тот с заметным движением шеи пытается сопротивляться, глядя вверх с такой унизительной мольбой, что Юнхо понимает, что он уже не просто раздражён. Запертый в тишине Хонджун готов сгореть или распасться в прах, лишь бы не слышать душащих слов, лишь бы прекратилось это идеальное, неумолимое насилие над остатками разума. — Потерпи, — шепчет Юнхо, прижимая ладонь к наушникам, будто может физически блокировать звук. — Просто ещё немного. Завтра… завтра всё кончится. Он выполняет вечерние процедуры под непрерывное бормотание динамика, рассказывая Хонджуну о тесте в тоннеле, но голос звучит глухо, теряя силу под плавным напором официальной риторики. Только когда раздаётся обязательный сигнал об отбое, наступает пауза, и Юнхо наконец слышит, как сильно всё это время колотилось сердце. Он достаёт «Эхо-2» и планшет, включает экран, и голубоватый свет очерчивает его истощённое лицо и неподвижные черты Хонджуна. — Частота в норме, — говорит он, поднося снимок показаний к глазам любимого, стараясь пробиться сквозь стеклянную пелену усталости и внешнего давления. — Всё готово. Завтра День восстановления. Пока все будут отдыхать, я устрою революцию. У меня день расписан по часам, а вечером… вечером я должен дать им ответ. Прийти и сказать «да». В этот момент Хонджун прямо-таки хочет его ударить за диверсантский пессимизм, и Юнхо это видит, потому продолжает: — Или мы испробуем наше оружие. Прямо перед тем, как они явятся. Создадим помеху, попытаемся вырвать тебя из-под их контроля хотя бы на мгновение. Если получится… и ты подашь мне знак, что ты всё понимаешь и готов бороться дальше… тогда я откажусь от их «помощи». Я буду драться за тебя до конца, что бы за этим ни последовало. Если нет… — у Юнхо словно уже воздуха не хватает. — Если нет, то, возможно, это будет знаком, что тебя уже нет, и осталась только оболочка. И тогда… тогда, может быть, их способ будет милосерднее для нас обоих. Он выговаривает жестокую альтернативу без прикрас, заставляя себя смотреть в саму суть возможного конца, взвешивая немыслимое и невыносимое. Глаза Хонджуна не мигают и сквозят стоическим принятием неизбежного, пока под коркой томится жаждущий дух, запертый в каменном склепе плоти уже почти четыреста дней. Любой шанс, даже оплаченный собственной гибелью, лучше заботливой пытки. Палец твёрдо отстукивает по одеялу один раз. — Ты уверен? Это может навредить тебе. Второй стук, отчеканенный с той же неумолимостью, и следом по неподвижному виску прокатывается одна-единственная слеза, высеченная алмазным резцом отчаяния. — Хорошо, — выдыхает Юнхо едва слышно. — Завтра, во время плановой проверки систем вентиляции, в 14:30. В это время электромагнитный фон во всём блоке скачет. Наш импульс должен затеряться среди помех. Я поднесу устройство прямо к импланту, включу на три секунды, и мы увидим… что из этого выйдет. Он приникает к Хонджуну, прижимается щекой к безжизненной груди, слушая редкие, заданные алгоритмом удары сердца под тканью, храня хрупкую надежду, которая завтра может быть растоптана. — Я люблю тебя, — эти слова опаснее любого оружия. — Всегда любил. И если завтра всё закончится… знай, что ты и только ты был самой настоящей, самой запретной и самой прекрасной вещью в моей жизни. Ночь накануне решающего дня простирается мучительной вечностью, время утрачивает всякую плотность, распадаясь на череду одинаковых и тоскливых моментов. Юнхо лежит без сна, наблюдая, как на потолке мерцают искусственные звёзды — успокаивающая иллюзия для тех, кто уже обрёл покой. Он думает о Сане и его самодельном приёмнике. Существует ли что-то за пределами купола? Другие, такие же, запертые в своих тихих войнах? Или лишь бескрайняя, тотально регулируемая пустыня Порядка Z? Неужели Сан уже калиброван? Он думает о Дживон, о её тёплых, лживых глазах, сулящих «умиротворение». Он предпочтёт тысячу таких ночей отчаяния одной секунде бездушного небытия. И наконец, он думает о завтрашнем дне, о 14:30 на часах, о трёх секундах. Что он увидит в глазах Хонджуна? Вспышку осознания? Или пустоту, ставшую окончательным приговором?