Наследница Чёрной Зари

Лето 1939 года пахло не будущей войной, а теплым дождем, свежей краской на ставнях Коттеджа Гринграссов и сладким пирогом, который Элеонора пекла по средам. Для меня, Астории, это пахло чужой жизнью, в которую меня насильно укутали, как в это новое, слишком мягкое платье цвета лаванды. Меня представили обществу на тихом летнем рауте как Асторию Гринграсс, дальнюю сироту-родственницу, взятую под опеку из чувства долга. «Травма», «амнезия» — удобные слова, витавшие в воздухе вместе с ароматом роз. Я стояла с опущенными глазами и правильной, вымученной улыбкой, чувствуя, как взгляды скользят по мне: любопытные, сочувственные, оценивающие. Я была живым гобеленом с грустной историей, и это меня устраивало. Чем незаметнее тень, тем дольше она живет. За завтраком в солнечной гостиной Эдгар Гринграсс отложил «Пророка». — Письмо должно прийти на этой неделе, — сказал он, глядя на меня поверх очков. Его тон был ровным, но в глазах читалась неподдельная заинтересованность. Я была для него не просто благотворительным проектом, а своеобразным социальным капиталом. Воспитанная, чистокровная девочка с хорошими манерами — удачное приобретение для семьи. — Хогвартс ждет тебя, Астория. Все самое важное случается именно там. — Я слышала, это великая школа, сэр, — откликнулась я тихо, отламывая крошечный кусочек круассана. Каждое мое движение было отточено: локти прижаты, спина прямая, взгляд почтительный, но не раболепный. Я была идеальной куклой. — Не только великая, но и разделенная, — мягко добавила Элеонора, наливая мне чай. Ее доброта по-прежнему была для меня загадкой, непрочитанной книгой, к которой я боялась прикоснуться. — Четыре факультета. Мы, Гринграссы, часто оказываемся в Слизерине. Но в последние годы… — она обменялась быстрым взглядом с мужем, — атмосфера там стала… сложной. Много разговоров о крови, о превосходстве. Есть там один второкурсник, очень способный, но с такими идеями… Том Реддл. Имя прозвучало в уютной комнате, как удар низкого колокола. Мое сердце на мгновение замерло, но рука с чашкой не дрогнула. Я лишь чуть шире раскрыла глаза, изображая простодушное любопытство. — Реддл? Я не слышала о такой фамилии в кругах. — Он из магла-приюта, — пояснил Эдгар, и в его голосе зазвучала легкая, привычная для его круга снисходительность, смешанная с невольным уважением. — Но мальчик невероятно одарен. Его взял под крыло сам Дайлис Дервелл. Говорят, он уже сейчас знает больше многих выпускников. И его влияние на некоторых однокурсников… значительное. Особенно в Слизерине. Значит, он уже там. Уже строит свою маленькую империю из восхищенных взглядов и запуганных однокурсников. На втором курсе. Всего на год старше. Мысль была острой и холодной, как лезвие. Я оказалась не просто в прошлом. Я оказалась на пути молодого урагана по имени Том Реддл. Мне нужно было в Когтевран. Подальше от его змеиного гнезда. В башню, где ценят знания, а не происхождение. День покупок выдался ярким и шумным. Я шла между своими новыми покровителями, чувствуя себя экспонатом на всеобщем обозрении. «Гринграссы и их таинственная воспитанница». Я отражала взгляды вежливой, непроницаемой улыбкой, отвечала односложно, благодарила скромно. Мои манеры были безупречным щитом. Все изменилось, когда мы переступили порог лавки Олливандера. Здесь царила иная тишина — дремучая, древняя, пахнущая тайной и могуществом. Старик с глазами, видевшими тысячи судеб, уставился на меня, и мне показалось, что он видит не Асторию Гринграсс, а тревожное пятно на полотне времени. Пробы с другими палочками были хаотичным фарсом. Они ломались, дымились или просто безвольно повисали в моей руке. Олливандер не расстраивался. Он, казалось, лишь приближался к разгадке. — Очень, очень интересно, — бормотал он. — Такая сила… и такой абсолютный, ледяной контроль над ней. Вы заперли её в самой глубине, юная леди. Но дерево всегда найдет корни к истине. Он принес два футляра. В первом лежала палочка из темного, почти черного дерева с зловещим серебристым отливом. — Бузина. Сердцевина неизвестна. Дерево рока и величайшей судьбы. Она редко выбирает, и её выбор редко сулит покой. Я едва коснулась её кончиками пальцев. Холодный ужас, древний и бездонный, пробежал по моей спине. В ней был хаос. Голод. Обещание силы, которая сожрет сначала меня, а потом все вокруг. Это была палочка для того, кто хочет быть богом или разрушителем. — Нет, — выдохнула я, отдергивая руку. Это был инстинктивный, животный отказ. Не моя тьма. Моя тьма была иной: упорядоченной, скрытой, дисциплинированной. Олливандер кивнул, как будто этого и ожидал, и открыл второй футляр. — Тогда, возможно, это. Ясень. Жила пера феникса. Одиннадцать с половиной дюймов. Твердая. Бескомпромиссно твердая. Я взяла её. И мир перевернулся. Не было взрыва света. Был глубокий, вибрирующий резонанс, будто камертон ударили в самой середине моей души. Тепло, не обжигающее, а уверенное, потекло из ладони в самое нутро. Из кончика палочки вырвался звук — чистый, печальный, бесконечно прекрасный крик феникса, и воздух наполнился запахом горящего сандала и свежего пепла. Полки задрожали, зазвенели стеклянные сосуды. Олливандер замер. Его бледные глаза сверкнули. — Да… О, конечно. Ясень. Дерево защиты, верности, непоколебимой воли. Твердая — для несгибаемого характера. И это перо… — Он понизил голос до шепота, полного благоговейного ужаса. — От той же самой фениксовой особи. Её перо… всего дважды было использовано в палочках за мою долгую память. Вторая палочка — тис, тринадцать с половиной дюймов. Исключительная мощь, темный магнетизм. Она принадлежит тому самому Тому Реддлу. Я сжала палочку так, что кости побелели. Связь, физическая и неоспоримая, была установлена. Его палочка и моя — дети одного мифа. Тис, дерево смерти и воскрешения в темноте, и ясень, дерево жизни и порядка, защищающего свои тайны. Две стороны одной медали. Противоположности, рожденные одним чудом. — Что это значит? — спросила я, и мой голос, к моему ужасу, прозвучал хрипло, сбросив маску вежливости. — Это значит, мисс Гринграсс, что вы связаны самой могущественной и загадочной магией, — тихо ответил Олливандер. — Палочка из фениксового пера выбирает не случайно. Тис выбрал амбицию, жажду преображения мира и себя. Ясень выбрал… стойкость. Тайну. Верность чему-то, что спрятано очень глубоко. Вы — хранитель. Он — завоеватель. Вы оба исключительны. И ваши судьбы теперь переплетены этим пером. Я заплатила семь галеонов, не чувствуя веса монет. Ясеневая палочка лежала в футляре, но её эхо всё ещё гудело у меня в костях. Мы вышли на солнце Косого переулка, но меня обдало холодом. Теперь всё было иначе. Я ехала в Хогвартс не просто как девочка с секретом. Я ехала как носитель артефакта, родственного оружию самого опасного ученика школы. Он не знал обо мне. Но наше первое соприкосновение было неизбежно. Палочки почувствуют друг друга. Он почувствует. Элеонора что-то весело говорила о школьных мантиях, но я её не слышала. Я смотрела на толпу, где где-то, может быть, уже гулял со своими приспешниками второкурсник Том Реддл. Моя рука сжимала футляр. Игра изменилась. Из побега она превратилась в дуэль, которая еще не началась. И моей единственной надеждой был ясень в моей руке — твердый, верный, несгибаемый. И огонь феникса в его сердце, который знал и о смерти, и о том, что значит — восстать из пепла.