Цветочное поле

— Айри, постой! — замерев у подножия гравийной кучи, рыжеволосая девочка ткнула кулаками себе в бока, грозно глядя в спину младшей сестры, что шустро карабкалась наверх, будто белка. — Отец будет ругаться, если узнает! — Не узнает! — дрожащим от волнения голосом отозвалась та, на мгновение обернувшись. Ярко-фиолетовые радужки с вкраплениями голубого превращали ее глаза в огни фейерверков на мелово-белом лице. Статуэтка из фарфора, а не человек, вдруг протянула руку, бессловесно зазывая за собой. — Нам нельзя здесь гулять. — Ликорис, хоть и возмутилась, все же ухватила сестру за запястье, позволив затащить себя повыше всего на несколько шагов, этого оказалось достаточно — вид с гравийной горы открывался роскошный. Свалка, кустарники, канализационные станции… все это перемежалось друг с другом, превращалось в единую, сбитую картину, посреди которой изюминкой покоился холодильник. Выкинул кто-то, похоже. — Я просто хотела осмотреться, — Айрис ткнула ладошку козырьком над глазами, вглядываясь в вершины искусственных каменистых холмов. — А ещё, мне показалось, что я видела суслика. — Суслика? Здесь? — сестра тихо охнула, быстро оглядевшись — тоже вдруг захотелось увидеть юркого зверька. Безрезультатно. — Обманываешь, да? Дурочка, — и ткнула блондинку в плечо кулаком. — Да как бы ты его рассмотрела? Такие разные, но столь похожие, обе — интересующиеся, но при этом опасливые, что те же белки. Одна — мягче, вторая — резче. Одна — со следами от крупы на белоснежной коже, вторая — с полосами от ремня. Каждой — свое. Сейчас они глядели сверху-вниз на окраину Дерри, прижимаясь друг к другу, в то время как вдалеке носились друг за другом мальчишки, бросаясь камнями. — Не обманываю, это точно он был. Убежал, наверное. — Пожала плечами Айрис, вдруг вздрогнув — послышался знакомый голос. — Лико, Айри! А ну быстро домой! — перепутать звонкие нотки, которыми искрилась и бренчала речь отца, было невозможно. Приключение закончилось, не начавшись, и пришлось быстро скатиться вниз, отряхивая подолы платьев. Ликорис затерла тыльной стороной ладони перепачканную пылью щеку сестры, теперь потащив ее за собой, попутно шикнув на ухо: — И что мы скажем?.. — Скажем, что гуляли у Башни. — Да нас же не видел никто! Отец узнает — убьет. — Теперь голос второй девочки звучал дребежащей скрипкой. — Хоть так, хоть так убьет, Айри! Он же нас на полчаса всего отпустил! — Я об этом не подумала... снова. Мы были у Башни, слышишь? Или можешь сказать, что я снова убежала. — Айрис сглотнула, взволнованно посмотрев на рыжую. — Ты же старшая, ты должна за мной следить. — Вот именно, что должна! Мне тоже влетит, дырявая твоя башка. Одна — холодная, вторая — эмоциональная, яркая, что пышущее пламя. Непохожие друг на друга сестры, словно ангел и чертёнок, поменявшиеся шкурами. Белоснежная Айрис, чудачка и исследовательница, вынужденная носить платья с длинными рукавами и высоким воротником, чтобы не сгореть на солнце, и рыжеволосая Ликорис, чье лицо было усыпано веснушками, а сама она была трусишкой и вспыльчивой занозой, вечно сующей нос куда не следует. Лико носила платье в цветок, расчесывалась каждое утро и была прилежной девочкой. Айри копировала ее в этом, но только с одним условием — в ней ещё не умерла свойственная детям жажда приключений. Четырнадцать и шестнадцать лет. Лучший возраст для того, чтобы гулять с мальчиками, весело проводить время, ходить в кино и есть мороженое. Если бы. — И где же вы были так долго? — грозный взгляд отца буквально прибил старшую дочь к полу, и та сглотнула, не сразу сообразив, что ответить. — Мы прошлись до Башни, отец. Мы были возле нее. — Ты снова мне врешь? И где только научилась... Это все ваша школа. — Словно хлыстом ударил словами Хит Эйнсворт, затем указав раскрытой ладонью в сторону двери в конце коридора. — Марш в свою комнату обе. Он не мог сейчас с ними поспорить, и только это спасло девочек от очередных экзекуций. Пройдя мимо висящего на стене креста, Айрис чуть склонила голову, прикрыв глаза. Вера теплилась в ее душе спасительным огоньком, и это шло вразрез с тем, что испытывала Ликорис, только стиснувшая зубы. Снова сидеть в душной комнате. Потом помогать матери с уборкой, с готовкой, с развешиванием белья... пока остальные могут бегать, прыгать, гулять и влюбляться. В их доме все эти слова, кажется, были под запретом. Девочки должны быть благочестивыми, ведь так? — Айри, что это у тебя на подоле? — вдруг бросил в спину отец, и младшая из сестер обернулась, мельком глянув на низ своего платья. Оно было запачкано чем-то красным. Было мокрым. Гадость. — Краска, наверное. — Неуверенно проговорила она, затем наклонившись и потерев пальцами пятно. На пальцах остались пахнущие железом разводы. Кровь. — Краска, значит. — Нахмурился Хит. — Хорошо. Хорошо. Идите. Обе. Не забудь застирать. — Отдал он несколько резких "приказов". — И не забудьте помолиться перед ужином. Дверь мягко закрылась, отделив девочек, казалось, от целого дома, погрузив их в маленький, уютный мирок из двух кроватей друг над другом, пары письменных столов, мольберта с отрисованным темперой ангелом и шкафа для одежды. На обоях в мелкий цветочек всюду были развешаны рисунки, прибитые на гвозди. Единственное, что можно было вешать, кроме креста над постелью. Родители сестер не были ни хорошими, ни плохими. Они были такими, какими было нужно — человечными. Такими, какими их хотел видеть город. Такими, какими их хотело видеть... — Это все из-за тебя. — Лико толкнула младшую в сторону кровати, и та чудом успела опереться о лестницу, затем быстро обернувшись, взъерошившись птенцом. — Прости. Я правда видела суслика. — Эти твои суслики... Кстати о них! Айри, суслики — твои, а получаю за них потом я. Ещё и запачкалась! — девочка всхлипнула, на глазах почему-то выступили слезы, нижняя губа задрожала. — Сама будешь стирать, поняла? Не буду тебя прикрывать. — Не надо. Сама. Прости, я просто... просто... так устала! Я хотела прогуляться. Хотела быть как все. — Айрис и сама шмыгнула носом. — Почему им можно, а нам нельзя? Я тоже хочу в кино. Я тоже хочу! И ты хочешь, я же знаю. Она отвернулась, затем зашторив окно, вытащив из шкафа домашний костюм, начав стягивать платье через голову, больше ничего не сказав, пока Ликорис просто стояла, сложив руки на груди. Как все... Кто они? Эти "все"? В голову невольно пришел какой-нибудь Генри Бауэрс, вечно задиравший младших. На него нужно ровняться? Вздор! Он — чертов грешник, и ему уготовано гореть в аду. — Ты не знаешь, чего я хочу. — Наконец, она тоже начала переодеваться. — Знаю. Иначе ты бы не полезла за мной. — Я должна следить за тобой. Должна предостерегать от ошибок! — вытерев покрасневшие глаза, девочка натянула на себя розовую рубашку. — Я за это отвечаю, это мой долг. — Отвечай за себя, а я отвечу за себя — это мой долг перед Господом. — Айри поправила зелёные штаны в мелкую клетку. — Я уже взрослая, когда ты поймёшь? — Взрослая? Ты даже одеться нормально не можешь, все на левой стороне. Шушукаясь между собой, девочки расположились каждая за своим столом, и если младшая взялась за альбомный лист, то старшая схватилась за тетрадку, принявшись что-то усиленно писать. На некоторое время разговоры затихли, но затем сменились робким вопросом Айри: — Тебе часто снятся кошмары? — Кошмары? Не задумывалась. — Лико на секунду отвлеклась, чиркнув шариковой ручкой. — Бывает иногда, ты же знаешь. А что? — Меня мучает кошмар. Молитвы не помогают. — Что тебе снится? Не суслики же. — Подколола она сестру, слушая, кажется, вполуха. — Ну серьезно, Айри, сны это только сны. — Красные шарики. Много... красных... шариков. Глупо звучит, да? — Айрис провела кончиком карандаша, вырисовывая линию нитки. — Понимаю, что глупо. — Просто шарики? И правда глупо. — Полная комната, и они лопаются, лопаются, лопаются! Шумно. — Карандаш дрогнул в ладони, замер, готовый перечеркнуть рисунок. — Ты же знаешь, я не люблю дурацкий шум. И меня выталкивает им в коридор. — На этом все? — Лико хмыкнула, покачав головой. — Не похоже на кошмар. — Почти. Я все время вижу чью-то фигуру в конце коридора. Может, это отец, а может и кто-то другой, не знаю. Я почему-то сильно боюсь его. — Айри передёрнуло. — Может, это Господь? — С чего бы ему приходить к тебе? — сестру, кажется, это предположение зацепило, она аж голову подняла, посмотрев на младшую в упор. Чертова альбиноска в глупой пижаме, которой снятся красные шарики. И это — ее проблемы? Ее кошмары? Аж зубы скрипят от злости... Теперь ещё и Бог. Мало что ли внимания со всех сторон? Теперь и Он решил навестить ее? За какие такие заслуги? — Зачем, Айри? — переспросила Ликорис, задержав дыхание. — Я не знаю. Я боюсь его, поэтому... поэтому не знаю, что он такое, кто он такой. — Айри смяла лист бумаги в комок, бросив его в стену. — Каждый раз — одно и то же. — Ты можешь просто спросить, что он такое. Почему ты его боишься? Если понимаешь, что это только сон. — Потому что... Ты когда-нибудь видела бешеного койота, Лико? Оскалившегося, с пеной на пасти. — Сестра показала пальцами распахнутые челюсти. — Вот я видела, около Пустоши, когда ещё отец заставил стоять на горохе. Колени тогда так болели!.. и он скалился на меня, и слюна капала, и... он был голоден. Вот что я чувствую, когда смотрю на эту фигуру. Голод. — Она голодна? Так может, к тебе приходит Дьявол, а не Господь? — Может. Я не знаю, Лико. Я не знаю, но эти шарики! Бам, бам, бам! — Айри повысила голос, активно жестикулируя. — Невозможно слушать! — Но ты чувствуешь, да? Как можно чувствовать, не видя? Может, ты подумываешь? — Лико захлопнула тетрадку, и листы ее с коротким шелестом тоже схлопнулись. — Чудачка. — Я не чудачка. — Губы сестры задрожали, но сама она не шелохнулась, смотря на плашку стола, чуть склонив голову. Может, она и правда додумала слишком многое. Может, загадочная фигура и правда не желала ей зла, но... сердце пело, трещало об обратном, в то время, как на улице заливались трелями птицы. Разве обязана Айри всякому протянуть руку? Разве не могут ее по локоть отгрызть? Странная ассоциация пришла в голову, и девочке стало дурно. Тошнота подобралась к горлу комком, ещё и чертова кровь на подоле висящего на спинке платья будто старалась напомнить о чем-то совсем плохом, стать предзнаменованием. Отмывать ее вручную в раковине с мылом было противно. Напевая себе под нос, девочка терла ребром ладони непослушную, грубоватую ткань, и розовая вода стекала вниз, унося с собой любые следы пребывания в Пустоши. Но все же, чья это была кровь? — Айри, ну ты скоро там? — постучалась в дверь мать, прервав отчасти медитативный процесс. — Да, мама. Ещё пару минут. — Отозвалась младшая из сестер, вся съежившись. Нет, она не боялась своих родителей, пускай и считала, что они излишне строги. Лёгкое благоговение, опаска, но не страх, нет — только сосущее чувство под ложечкой и быстрое выключение воды. В семье Айри считали ангелом. Всего-то из-за одной маленькой генетической ошибки, сделавшей ее кожу белой, что снег, а глаза чуть косыми и нечеловечески-фиолетовыми. К Лико такого отношения не было — рыжая, зеленоглазая, она была словно ведьма из древних сказаний, чье лицо было усыпано маленькими, аккуратными веснушками — их общей с младшей чертой. Ликорис была копией их отца, хотела она этого или нет. Такая же вспыльчивая, острая на язык, пускай и воспитанная в строгости. Но кто в ней не был воспитан? — Айри... — послышалось вдруг откуда-то снизу, и девочка верила взгляд в зарешеченный слив. — Привет, Айри! — П-привет, — глухое непонимание и ответ шепотом наложились друг на друга, а потому голос задрожал. — Ты откуда говоришь? "Как такое возможно?" — Я летаю в трубах. Как ветер. — Почему-то это не прозвучало обнадеживающе. — Я говорю из труб. — Люди не могут жить в трубах. — Айрис приподняла кончиками ногтей сеточку, нерешительно заглянув в слив. Там было темно, и почему-то веяло холодом. Пахнуло железом, будто кто-то бритву лизнул, оставив на языке порез. — Но здесь так хорошо! Голосу завторили другие: — Нас много здесь! Мы летаем! Нам так нра-авится летать! — всего одно слово отличалось интонацией, прозвучав воркующе, мурчаще. Нра-авится. Словно по спине провели ладонью, огладив, вызвав волну мурашек. — А ты хочешь летать? — последний вопрос прозвучал будто-бы из-за спины, но девочка не стала оборачиваться, даже в зеркало не стала смотреть, сжав в ладонях край раковины. — Точно не по трубам. Там тесно и... — Айри! — о дверь пару раз ударил кулак. — Ты там что, ворон считаешь? — Нет, отец. Я... просто выжимала. Краска плохо оттирается. — С трудом оторвав взгляд от слива, Айрис щёлкнула замком, прижимая теперь к груди чистое платье. — И я задумалась. — О чем же ты задумалась в столь неподходящем месте? — Хит Эйнсворт опёрся плечом о дверной косяк, и взгляд его зелёных глаз ткнулся дочери в лицо. — Может, хочешь рассказать правду о том, где вы были сегодня с сестрой? — Мы были около Башни, — девочка не решилась пройти мимо, глянув через плечо отца на мать, сложившую руки на груди. — Ложь — это грех, ты же знаешь, голубка. — Проговорил родитель с долей страха в голосе. Ему было больно от осознания, что дочь может быть нечиста на руку. — Я знаю, отец. Господь мне судья, но мы были у Башни. — Айри теперь смотрела только на крест над их головами, и чем дольше она смотрела, тем больше ей казалось, что он начинает... сочиться. На стене выступили багровые капли, начавшие мягко стекать вниз, окрашивая обои в полоску, впитываясь в половицы. Кап. Кап. — Куда ты так смотришь? — мать обернулась, механически перекрестившись. — Прости нас, грешных... Она не видела. Или не хотела видеть. Но разве Айви Эйнсворт смогла бы противостоять искушению увидеть знамение даже в лужице ржавой воды, не говоря уж о таком явном сигнале? — И он тебя рассудит, когда время придет. Иди, Айри. — Отец отошёл в сторону, позволив девочке проскользнуть мимо, и она пошла прочь под его пристальным взглядом, лишь один раз снова посмотрев на крест перед тем, как выйти из дома. Кровь все ещё была. Тонкие струйки ее слились в единый поток, уродливо разукрасив стену. Айрис затошнило. "А ты хочешь летать?"