Пока совпадают интересы

Кабинет председателя правящей партии в конгрессе депутатов напоминал не рабочее помещение, а сакральное пространство. Воздух здесь был другим — сухим, тихим, пропахшим старым деревом исполинского стола, воском для паркета и властью. Власть имела свой запах: смесь дорогой кожи, выдержанной бумаги и легкого, неуловимого страха, который витал здесь всегда, как церковный ладан. Рауль Делеон сидел в жестком, прямом кресле по одну сторону стола. Напротив, в кресле с высокой, словно тронной спинкой, восседал Мануэль Агирре. В семьдесят лет он выглядел на пятьдесят: подтянутый, с седыми, идеально уложенными волосами, в безупречном темно-синем костюме. Его лицо, испещренное сеткой морщин, казалось высеченным из светлого известняка — твердым, но пористым, впитавшим все тайны и предательства трех политических эпох. Его прозвали «Сфинксом». Он задавал вопросы. Ответы ему были уже известны. Между ними на столе стояли две фарфоровые чашки с черным кофе. Пар от них уже не шел. Их налили двадцать минут назад, и с тех пор к ним не притронулись. — У нас сложилась непростая ситуация, Рауль, — сказал Агирре. Его голос был мягким, почти отеческим, но каждое слово падало с весом гирьки. — «Ибердрола» — это не просто компания. Это символ. Флагман национальной энергетики. Место в ее совете директоров — это не синекура. Это сигнал рынкам, Брюсселю, нашим… партнерам за океаном. Сигнал о стабильности. О предсказуемости. Рауль сидел неподвижно. Его спина не касалась спинки стула, руки лежали на коленях. Он чувствовал, как под тонкой шерстью дорогого костюма по спине медленно ползет холодная полоса пота. Он знал, что будет дальше. — Я понимаю, дон Мануэль, — ответил он, и его собственный голос прозвучал ему странно ровным, как заученная фраза. — Работа над этим вопросом ведется. Активно. — Работа, — повторил Агирре, слегка наклонив голову. Он взял серебряную ложечку, покрутил ее между пальцев, глядя на игру света. — Мне докладывают о работе. Я вижу заголовки. Видео. Обсуждения в… каких-то грязных каналах для сплетен. Вижу, как сын Эдуардо Соланы корчит из себя мученика в частной клинике. Это — твоя работа? Вопрос повис в воздухе, острый и риторический. Рауль чувствовал, как его челюстные мышцы напрягаются сами по себе. — Инцидент, безусловно, нанес ущерб. Но он локализован. Мы ведем переговоры о… — Переговоры, — перебил его Агирре, откладывая ложечку с тихим звоном. — Прекрасно. Но «Ибердрола» — это не переговоры. Это — голосование акционеров. И голосование нашего партийного комитета. Люди, которые будут голосовать, смотрят не на твои переговоры. Они смотрят на твою фамилию в «Эль Паис». Рядом со словом «скандал». Они смотрят на графики твоего рейтинга, которые, как мне сообщают, за неделю просели на четыре пункта. В ключевых регионах. Он помолчал, давая цифрам врезаться в сознание. Потом продолжил, уже без отеческих ноток. Голос стал плоским, как лезвие гильотины. — У нас есть график. До голосования в «Ибердроле» — шесть недель. За это время история с твоим сыном должна быть не «локализована». Она должна быть похоронена. Превращена в ничто. В пыль. Чтобы к моменту принятия решения никто — ни журналист, ни акционер, ни мой коллега из оппозиции — не мог даже вспомнить, о чем речь. Чтобы твое имя ассоциировалось только со стабильностью, компетентностью и… семейной надежностью. Иронично, да? Рауль кивнул. Кивок был коротким, резким, как удар топора. — Это цель. — Это не цель. Это условие, — поправил Агирре. Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его светло-карие, почти прозрачные глаза смотрели на Рауля без эмоций. — Условие твоего выдвижения. Либо ты контролируешь эту историю, свою семью, свое… наследие, — он произнес последнее слово с легким, уничижительным оттенком, — к нужному сроку. Либо мы найдем для «Ибердролы» более… предсказуемого кандидата. Кандидата, чьи сыновья не устраивают публичные побоища с отпрысками медиа-гиен. Понятна дилемма? Слово «дилемма» прозвучало как приговор. Рауль почувствовал, как холодная полоса пота на спине стала шире. Он видел за этими словами всю карьеру, выстроенную за тридцать лет. Видел кресло в совете директоров энергетического гиганта, которое должно было стать трамплином на министерство экономики, а может, и выше. Видел, как все это рассыпается в прах из-за одного вечера, одной вспышки гнева его молчаливого, упрямого первенца. — Понятна, дон Мануэль, — произнес он, и его голос, к собственному удивлению, не дрогнул. — История будет закрыта. В установленные сроки. — Хорошо, — Агирре кивнул, как будто только что утвердил смету на канцелярские принадлежности. — Я буду следить. И, Рауль? — Он снова наклонился вперед, и его взгляд стал пронзительным. — Если контроль снова ускользнет… не заставляй нас принимать неприятные решения. Для всех. Это было прощание. Рауль поднялся, коротко кивнул, повернулся и вышел. Его шаги по длинному, гулкому коридору конгресса отдавались в ушах, как удары молота о наковальню. Он прошел мимо призрачных портретов бывших председателей, мимо окон, из которых открывался вид на Мадрид, лежащий в дымке осеннего утра. Он не видел города. Он видел срок — шесть недель. Видел тикающие часы, привязанные к карьере, которую теперь уравняли с умением заткнуть рот собственному сыну. Контроль ускользал. Или уже ускользнул, превратившись из семейной проблемы в политический приговор, который мог вынести один-единственный старик в кресле, пахнущем кожей и властью. Нужно было срочно звонить Васко. Нужно было ужесточить условия. Нужно было любыми средствами вернуть этот контроль. Даже если цена окажется выше, чем он предполагал. Боль была его новым, тихим спутником. Не острая, а глухая, ноющая, разлитая где-то в глубине таза и нижней части живота. Она напоминала о себе с каждым движением: когда он садился, вставал, поворачивался. Когда он утром зашел в душ и почувствовал, как вода, смешанная с остатками лубриканта и чем-то еще, стекает по внутренней стороне бедер. Тело помнило насильственное растяжение, вторжение, заполнение. Оно помнило и тот момент постыдного, неконтролируемого удовольствия, что лишь усиливал жгучее чувство стыда. Матео сидел в стерильной гостиной дома-призрака, уставившись в экран планшета, который Васко оставил ему утром перед уходом со словами: «Следи за новостями. Только читай. Не комментируй». Прошло три дня с порта. Три дня в этой клетке из дорогого дерева и стекла, три ночи, проведенные на краю слишком большой кровати, в то время как Васко спал в своем кабинете на первом этаже или не спал вовсе. Между ними не было повторения той ночи. Только натянутое молчание, нарушаемое деловыми инструкциями. На экране планшета был открыт один из светских блогов. И там, среди сплетен о свадьбах и вечеринках, он увидел заголовок: «Свидетель вечеринки на «Глориетте» раскрывает детали: «Матео был не в себе». Сердце у Матео упало, потом забилось с бешеной силой. Он ткнул пальцем. На экране появилось интервью. Не видео, только текст. Человек, дававший комментарии, был указан как «близкий друг Матео Делеона, пожелавший остаться неизвестным». Но по деталям, по оборотам речи, по упоминанию их общей поездки на Ибицу два года назад, Матео узнал его мгновенно. Хавьер. Хавьер Мендоса. Сын владельца сети виноделен, с которым они выпивали, гуляли, болтали о глупостях последние пять лет. Текст плыл перед глазами: «...Матео всегда был сдержан, но в тот вечер он был странным. Очень тихим. Выпил больше обычного... Когда Иньиго что-то сказал его спутнице, Матео просто взорвался. Это было страшно. Как будто в нем что-то сломалось... У него в последнее время были проблемы, он об этом не говорил, но это чувствовалось... Нет, я не оправдываю, что случилось, но это была не просто драка. Это был срыв...». Каждое слово было ножом. «Странным». «Взорвался». «Сломалось». «Проблемы». «Срыв». Это не было ложью. Это была предательская, ядовитая полуправда, поданная под соусом мнимого сочувствия. Его продали. Его собственный друг за несколько минут славы или, что более вероятно, за какую-то мзду, выставил его психически нестабильным, опасным. Из мажора, вступившегося за девушку, он превращался в потенциально невменяемого буяна с «проблемами». Ярость поднялась в нем такой волной, что мир на мгновение покраснел. Он швырнул планшет на диван, вскочил. Резкое движение отозвалось тупой болью внизу живота, что лишь разожгло злость. Он шагал по комнате, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как бесится беспомощно. Его предали. На него вылили грязь. И он заперт здесь, не может ответить, не может схватить Хавьера за горло и потребовать объяснений. Он схватил тот самый «чистый» телефон, набрал единственный доступный номер. Васко ответил после второго гудка. — Я только что прочел, — выпалил Матео, не здороваясь. Его голос дрожал от бессильной ярости. — Интервью. Хавьера. Он… он продал меня. Этот ублюдок намекает, что я псих! — Я знаю, — раздался в трубке спокойный, ровный голос Васко. В фоне слышался легкий шум клавиатуры. — Ты… знаешь? — Матео остолбенел. — И что, черт возьми, мы делаем? Надо заставить его замолчать! Подать в суд за клевету! — Его адвокат связался со мной неделю назад, — продолжил Васко, не повышая тона. — Хавьеру предложили деньги за «откровенное» интервью одним желтым изданием. Он пришел к нам первым. Мы купили его молчание. Дороже. И получили эксклюзивные права на его «откровения». Матео прислонился к холодной стене, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Не от боли. От осознания. — Что… что ты сказал? — Его интервью — часть нашего плана, — объяснил Васко с ледяной методичностью. — Мы его сами отредактировали и слили в этот блог. Нужно было запустить нарратив о твоем «эмоциональном состоянии». Чтобы подготовить почву для версии об аффекте, о стрессе. Чтобы Солана выглядел не просто жертвой хулигана, а триггером для человека в состоянии кризиса. Это смягчает твою вину в общественном мнении. Ты должен злиться на это. Публично. Следующие пару дней в твоих редких постах в соцсетях (которые мы напишем) должна сквозить обида на предавшего друга. Это игра, Матео. И Хавьер — просто фигура на доске. Как и ты. Тишина в трубке была оглушительной. Матео медленно сполз по стене на пол. Холод ламината просочился сквозь ткань спортивных штанов. Он чувствовал себя не просто пешкой. Он чувствовал себя вещью. Вещью, которую использовали со всех сторон. Его отец видел в нем пассив. Васко — проблемного клиента и инструмент для давления. А его друг… друг был товаром, который можно было купить и продать, чтобы настроить нужный фон для этой жестокой игры. — Ты… ты мог мне сказать, — прошептал он, и в его голосе не было уже злости, только пустота. — Зачем? — прозвучал безжалостно логичный вопрос. — Чтобы ты попытался его предупредить? Испортил сыгранную сцену? Твоя роль — не знать всех ходов. Твоя роль — реагировать так, как от тебя ожидают. Сейчас от тебя ждут праведного гнева. Используй то, что чувствуешь. Претвори это в пользу дела. Связь прервалась. Васко положил трубку. У него, очевидно, не было времени на сантименты. Матео сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Боль внизу живота теперь казалась лишь физическим отголоском другой, более глубокой боли — от осознания полного одиночества. Его мир, который он считал хоть и лицемерным, но прочным, рассыпался. Дружба оказалась сделкой. Семья — политическим активом. Его собственное тело — то ареной для чужой демонстрации силы, то инструментом в публичной битве за репутации. Он закрыл глаза. Вспомнил лицо Хавьера, их смех, глупые шутки. Вспомнил тяжелое дыхание Васко у своего уха, боль и тот постыдный, всепоглощающий спазм. Все было фальшью. Все было частью игры, правила которой он не писал и в которой был всего лишь разменной монетой. И самым страшным было то, что единственный человек, который говорил с ним без лжи, был тот самый, кто использовал его наиболее цинично — Васко Лара. Потому что ложь предполагала хотя бы желание обмануть, пощадить.  Выходить было нельзя. Но Васко появился на пороге в восемь вечера, бросив ему темную бейсболку и такой же темный пуховик. — Надо сменить локацию. Надолго здесь засиделись. Машина в гараже. Матео, все еще чувствуя глухую ломоту в костях и неприятную, напоминающую о себе внутреннюю боль, молча подчинился. Они вышли через внутренний двор, минуя главный вход. Воздух был холодным, пахнул опавшей листвой и дымом из каминов. Гараж с автоматическими воротами оказался крошечным, и в нем стоял не «Пассат», а низкий, приземистый «Audi RS6» цвета мокрого асфальта. — Пересядем позже, — коротко бросил Васко, усаживаясь за руль. — Этот быстрее. Он вывел машину на затемненные улицы Ла-Моралехи. Матео сидел, уставившись в окно, в его ушах все еще звенели слова о предательстве Хавьера. Он почти не заметил, когда они свернули на более оживленную улицу, ведущую к трассе. И тут, из-за припаркованного фургона, выскочили они. Сначала одна вспышка, ослепившая через лобовое стекло. Потом еще две. Фигуры с камерами, как тараканы, высыпали на проезжую часть, блокируя путь, направив объективы прямо на них. Папарацци. Они выследили машину Васко. Или дом. Или их выдали. — Блядь, — тихо выругался Васко. Его руки, лежавшие на руле, сжались, костяшки побелели. Матео инстинктивно отпрянул, прикрываясь рукой от вспышек. Камеры тыкались в стекло, жадные, ненасытные. Он увидел искаженные лица, открытые в крике рты: «Матео! Взгляни сюда! Что ты чувствуешь после интервью друга? Правда, что у тебя срывы?» Васко не стал разворачиваться или сдавать назад. Он резко дернул руль вправо, на тротуар. «Ауди» с ревом взобралась на бордюр, проехала несколько метров по плитке, заставляя папарацци отскакивать с визгом, затем снова рухнула на асфальт, уже на соседней полосе, и взвыла двигателем. — Пристегнись, — бросил Васко, и его голос был похож на скрежет шестеренок. Матео натянул ремень. Сердце бешено колотилось, смешивая страх с адреналином. В зеркале заднего вида он увидел, как один из фотографов, молодой и наглый, прыгнул в раздолбанный «Seat Leon» и рванул за ними. Началась погоня. Мадрид ночью — это не сеть улиц, а темный, пульсирующий организм. Васко нырнул в узкий переулок в Чамбери, где «Ауди» едва протискивалась между мусорных контейнеров и припаркованных машин. Зеркала были сложены. Скрип краски о кирпич. Потом резкий выход на широкий проспект, где он втиснулся между автобусом и такси, заставив последнее дать по тормозам с визгом покрышек. «Seat» не отставал. Его водитель, очевидно, местный, знал улицы не хуже. Вспышки его фар скакали в зеркалах, как глаза преследующего хищника. Васко молчал. Все его существо было сконцентрировано на дороге. Его большие руки уверенно, почти нежно поворачивали руль, нога то давила на газ, то танцевала между педалями. Он не суетился. Он рассчитывал. Резкий поворот на почти красный свет, проезд под опускающимся шлагбаумом на парковку бизнес-центра, мгновенный разворот между рядами и выезд с другой стороны. Машину трясло на брусчатке, бросало в поворотах. Матео вжимался в кресло, чувствуя, как перегрузки прижимают его к кожаному сиденью, а боковой поддержкой впивается в еще ноющие мышцы спины и бедер. Запах горячего масла, раскаленного металла и чистого страха наполнил салон. И еще — запах Васко: кожи, пота и чего-то острого, животного, что исходило от него в моменты предельной концентрации. Они вынеслись на набережную Мансанарес. Дорога здесь была прямой и пустынной. Васко вдавил педаль в пол. «Ауди» взревела и рванула вперед с такой силой, что Матео вжался в кресло. Стрелка спидометра поползла за отметки, которые он раньше видел только в кино. Ночь, огни города, мелькающие фонари слились в сплошную полосу. Ветер свистел в неплотно прикрытых стеклах. В зеркалах огни «Seat» становились все меньше, превратились в пару точек, а потом исчезли, сдавшись перед мощью и безумием этой гонки. Васко сбросил газ, позволив машине катиться по инерции. Только тогда он резко, глубоко вдохнул и выдохнул. Его руки разжали руль. Он посмотрел на Матео. И Матео, к своему собственному удивлению, рассмеялся. Это был нервный, срывающийся, почти истерический смех, вырвавшийся из самой глубины, где копились страх, ярость и абсурд всего происходящего. Васко ухмыльнулся в ответ. Не холодной ухмылкой стратега, а кривой, живой, почти мальчишеской усмешкой, обнажившей его пухлые губы и крепкие зубы. — Придурки, — просто сказал он, и в его голосе тоже звенела адреналиновая дрожь. — Думали, на «Пассате» ездим. Они катились теперь по тихой улице, залитой желтым светом фонарей. Адреналин отступал, оставляя после себя странную, звонкую пустоту и ощущение… товарищества. В эти несколько минут безумной езды они были не адвокатом и клиентом, не тем, кто использует, и тем, кого используют. Они были двумя людьми в металлической коробке, убегающими от общего врага. Командой. Пусть на пять минут. Пусть иллюзорно. Матео перевел дух, чувствуя, как смех затихает, оставляя горьковатый привкус. — Куда теперь? — спросил он, и его голос был хриплым. — Есть еще одно место, — сказал Васко, снова становясь серьезным, но в его глазах еще оставался отблеск той дикой, разделенной с ним гонки. — Потише. Без окон. Он свернул в темный переулок, и «Ауди» растворилась в тенях, как будто и не было этой безумной погони. Но в салоне еще висел запах скорости, а на сиденьях оставалось тепло от их тел, сидевших так близко в тесноте спортивного кокпита.