Поправляйтесь, мистер Талис

Скучно. Непроглядно скучно болеть. Без возможности хотя бы перевернуться на бок — и так сменить обстановку. Смотреть по сторонам — скучно. Интерьер в палате — скучный. Вид из окна — скучный. Дыхательная гимнастика — приелась после трёх повторений. Одно и то же, одно и то же, одно и то же. Доктор запретил упражняться без наблюдения. Джейс ослушался, конечно. Джейс добавил к дыханию здоровую руку — когда ушла медсестра. Вечером Джейс добавил здоровую ногу: повращал ступнёй, согнул колено. И нормально оно согнулось. Конструкция вокруг сломанной ноги не потревожилась. Раньше Джейс не выполнял упражнения ради упражнений. Чтобы накачать и укрепить какую-то группу мышц. Чтобы поддерживать форму. Его тело получилось таким, потому что он освоил кузнечное мастерство и остался работать в кузнице. Отец растил в нём наследника, конечно же: замену себе — следующего владельца фабрики. А Джейса кузница привлекала по другой причине. Джейс в любом случае обучился бы этому навыку — чтобы самостоятельно проектировать и ковать, отливать, варить детали для своих изобретений. Металл — стал второй влюблённостью Джейса. Из него Джейс мог получить ювелирное изделие и машину размером с город. Что угодно. Металл способен на любую красоту. Всё, что Джейс делал в кузнице, — было от сердца. И не имело никакого отношения к фабрике. По документам наследником стал Джейс. В действительности — всем занималась и занимается мама. А Джейс — прогуливал Академию, слонялся по пустыням и топям в поисках разгадок на свою первую влюблённость. Однообразие кузницы, повторяемость действий, ограниченная последовательность процессов не надоедали, потому что у Джейса был интерес к цели. Интересен был каждый шаг в эту сторону. Физическая выносливость или красивый рельеф тела — не были целью. Они — всего лишь побочный эффект. И теперь. Когда цели не стало. Поднять руку, согнуть локоть, повернуть запястье — Джейсу бесконечно скучно-скучно-скучно. Теперь. Джейс видит, что, кроме мечты о магии, — у него не было ничего. Он видел это, когда писал письмо. Видел это, когда шагнул к краю балкона. Поэтому и шагнул. Хотел — перестать видеть. Туннельность и точечность своего существования. Бешеную одержимость. Нормальные люди — как звёзды: светят равномерно в разных направлениях. Чрезмерная сосредоточенность — зацикленность — на чём-то одном это ведь патология. Состоять только из работы, или из отношений, или из быта. Нормальные люди сочетают и разделяют. Как-то у них это получается. Печь шарлотку; обнимать жену на пороге гостиной под шуршание граммофона; пить пиво, играя с друзьями в сквош; читать политические новости за вечерним чаем; перед сном прикрепить грот-мачту к кораблю в бутылке, а утром перевернуть табличку на двери своей обувной мастерской. И любить это всё. Фантастика. Доктор спрашивает, какие Джейсу нравятся литературные жанры. В больнице есть небольшая библиотека. И ходячие — то есть не лежачие — пациенты сами выбирают себе книжки. А Джейсу по заказу может принести медсестра. Какие жанры Джейсу нравятся? Книги были для него той же кузницей. Он полюбил бы кулинарные рецепты, если бы вдруг нашёл в них, как приготовить хекстек — чтобы он не разнёс к чертям половину города. Никакие жанры не нравятся Джейсу. Ничего вообще. И такой Джейс — не нравится Джейсу. Скучный. Скучно быть таким. А другим — он не знает, как быть. А не быть — у него не получилось. Станет ли он пробовать снова? Выздоровеет — чтобы убиться? Можно ведь даже не до конца выздоравливать. Достаточно дождаться, когда ему разрешат самостоятельно бриться. Это наступит быстрее, если он натренирует левую руку, превратит её в ведущую. И напишет новое письмо. Лучше, правильнее, искреннее. Без той пошлой бульварщины. А всё, что он чувствует: про скуку. Про то — как скучно искать себе новый интерес и смысл. Так скучно — что он сразу сдаётся. Боже. Кто-нибудь другой, кто-нибудь исправный — не Джейс — воспринял бы это как возможность. Перезапуск. Вот он — лежит на кровати, словно заново рождённый. Ничего пока не умеет. Кроме звать на помощь. Шансы на выживание хорошие: за ним ухаживают, содержат в чистоте, кормят. И, в общем-то, сам по себе он здоров — просто временно на ремонте. Есть некоторый риск, что выпишется наркоманом. С другой стороны, многие его кумиры употребляли. Злоупотребляли. И ничего, двигали науку. Джейс не понимал пристрастий такого толка. Но это — тогда. До всего вот этого. Он не против пересмотреть примерно всё, наверное. Это единственное его развлечение пока — мыслить. И немножко — замышлять. У него впереди километры пустынных часов.

***

Кейт приносит букет пионов и черничные сырники. Пионы пепельно-розовые. От их прохладного аромата в палате ставится светлее и просторнее. Улыбка Кейт — непропорциональна печали во взгляде. — Ты что, дурак? — спрашивает Кейт и наотмашь кладёт букет на тумбочку. Её голос чистый, по-честному злой. — Зачем ты полез на балкон? А Джейс — дурак, конечно. Лезть надо было выше. Джейс кривит рот — невесело, подыгрывая Кейт, признавая себя дураком в её версии событий. Где он рассеянный и легкомысленный — а не самоубийца. Правду (вместе с браслетом) украл этот пронырливый Виктор. — Мама расстроилась, — говорит Кейт. Расстроилась — но не передаёт Джейсу скорейшего выздоровления. Потому что запрет на встречи с ним не подлежит отмене. — Ты пропускаешь школу, — говорит Джейс чуть строго, в штуку. Сипло. Глупо. — Это нехорошо. Кейт смотрит ему в лицо. Потом ниже, где под одеялом неровно вздымаются рёбра. Потом — вправо, на гипсовую повязку. И рывком — на закованную левую ногу. Кейт смотрит — будто перезаряжает ружьё. Холостыми патронами. Вдруг она догадалась? А вдруг догадалась и мама? Но они не спросят — потому что знают, что в ответ Джейс не сумеет солгать. Но ещё они знают, что он ведёт дневники: хроники, в которых рассказывает об исследованиях, путешествиях, впечатлениях. Почти о каждом своём шаге. И об этом — завершительном шаге — не промолчал бы тоже. Они могли догадаться. И искали письмо. И не нашли. Они, втроём, в один голос — не заговорят об этом никогда. — Школа каждый день одинаковая, — отвечает Кейт. — А у тебя уже вон синяки пожелтели. — Скоро выпадет снег. — Ха-ха. Кейт отступает на шаг и, как-то по-кукольному пошатнувшись, садится — почти падает — на стул. Они смотрят друг на друга: расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь, пожалуйста, далёкое от скорби.

***

Джейс просыпается ночью. Палата мутно освещена лампой на тумбочке. Окно чёрное, как пропасть. Издалека, из глубин коридора, под дверь проникает металлическое эхо: будто по полу вращается огромный таз. Джейс поворачивает голову вправо, от лампы. Свет тает, истончается сразу за изножьем кровати. А дальше — сумрак. В нём помехи, мелкий треск. Сердце взвивается как от удара током. И от него волнами по всей крови разносится липкий озноб. Джейс узнаёт это ощущение. Паралич. Словно изнутри ты весь стеклянный — и тебя обдало кипятком. Приступ клаустрофобии. Мысль, с которой он впервые очнулся на больничной кровати. Мысль, которую он формулировал, формировал, повторял во множестве вариаций. Жуткая — такая жуткая в своей очевидности. В больнице несколько раз ему уже снилось, что он просыпается в гробу. В детстве его сильнее всего пугали такие истории. Не про чудовищ под кроватью — а про себя под крышкой гроба. Он знал, как проверить, жив ли мертвец. Надо поднести к носу зеркальце. Оно должно запотеть. Тогда не перепутают, не похоронят. Был период, когда месяца два или три у него под подушкой лежала мамина пудреница. Чтобы мама точно не забыла проверить, если вдруг он умрёт во сне. Ведь вряд ли к нему снова явится волшебник, как в ту метель, и разбудит от смерти. Мама сказала, это чудо. Чудо — что этот напыщенный ассистент профессора Хеймердингера, этот Виктор, застал самоубийство Джейса. Если бы он пришёл секундой раньше... Может, он из-за хромоты своей опоздал. Господи, как забавно. Всего секунда. И что случилось бы дальше? Джейс по-прежнему сейчас лежал бы здесь, распятый мыслью, что проснулся в гробу — которым стало его собственное тело? Спас бы его Виктор — как тот волшебник?

***

Приходит профессор Хеймердингер. Предупреждает, что ненадолго. Приносит коробку конфет. Раскачивается с пяток на мыски около стула. Сочувствует насчёт несчастного случая: вот ведь — столько драматичных событий произошло с одним человеком в один день. Напоследок говорит, что в трудных испытаниях характер закаляется — как сталь в масле. И звучит это так неожиданно дёшево. Обезличенно, дежурно. Будто вовсе не собственные мысли озвучивает, а что-то выдранное из низкопробного романа. Джейса мутит.

***

Виктор приходит весь в чёрном. А за окном — солнечно. И тень листвы прибита к стеклу намертво. Джейс запомнил его иначе. Крупнее, энергичнее, не настолько изящным. И лицо тогда показалось совсем неприятным. Наверное, потому что он возвышался над Джейсом и угрожал. Должность, трость, зловредный тон — в памяти Джейса состарили его лет на семь. А сам Джейс, сгорбившись на стуле под топотом сапог Миротворцев, под четвертующим взглядом Грейсон будто стал восьмилетним. И дом это был чей-то чужой, и он виноват — и будет наказан, и страшно, душно, мерзко. — Мистер Талис. Добрый день. Я Виктор, ассистент декана Хеймердингера. Звучит он тоже по-другому. Добрее и проще. Сложнее — сердиться на него. Хотя причин — прорва. — Представьте себе, я в курсе, кто вы, — отвечает Джейс. Потому что заготовил эту реплику для их знакомства. Виктор в ответ только слегка кивает. Рубашка на нём свободнее, чем у униформы Академии. И ткань грубее: складки заламываются углами. Брюки тоже свободнее, с пронзительно отутюженными стрелками. Через левое плечо грудь пересекает узкий ремень сумки из древесно-коричневой кожи. Там, предположительно, письмо и браслет Джейса. Виктор опирается на трость левой рукой. Значит, больна правая нога. Но хромает он не сильно, не явно. Хромота будто вообще не портит шаг. Виктор не выглядит неуклюже или жалко. А у Джейса так получится? Доктор сказал, ему придётся заново учиться ходить. Поначалу, вероятнее всего, с тростью. Через полгода, когда снимут гипсовую повязку. А прежде — будут костыли. Виктор встаёт за спинкой стула и говорит: — Красивые цветы, — мелькнув взглядом по бутонам в вазе. Джейс морщится. — Извините, у меня нет настроения для светской болтовни. Ни настроения, ни сил. Мысли о ноге его истощили. — Я вовсе её не люблю, — отвечает Виктор. — Цветы красивые, только и всего. Разумеется, красивые: их принесла Кейт — любимые цветы Джейса. — Письмо и браслет, — говорит он, протянув руку к стулу. Переворачивает ладонь вверх. — Давайте. Виктор вешает трость себе на правый локоть. Ловко. Как скоро Джейс додумался бы до такого? Это ведь не зонт. — Почему вы сказали моей маме неправду? — спрашивает он, когда Виктор засовывает ладонь в расстёгнутую сумку. — Я подумал, вашей матушке хватит потрясений в тот вечер. — А если бы я умер? — Вы не умерли. — Но это не вам решать. — Так и есть, — отвечает Виктор. Он вынимает из сумки браслет и вкладывает Джейсу в ладонь, перегнувшись через спинку. Замша с изнанки незнакомо жёсткая, словно впервые соприкасается с его кожей. И вес — тяжелее. Неужели он так скоропостижно отвык от всего, что было до самоубийства? Письмо Виктор кладёт на сидение стула, и уголок остро чиркает по запястью. Печать невредима. Существуют, конечно, способы распечатать конверт без следов взлома — если постараться. Джейс оставляет браслет на кровати с краю и подтягивает пальцами письмо. А Виктор ещё что-то достаёт из сумки. Вряд ли гостинцы. У Джейса щиплет лёгкие, будто затекли. Дневник. Это же его дневник. — Откуда он у вас? — Из кабинета декана Хеймердингера, — отвечает Виктор. И продолжает держать дневник над спинкой стула, чуть поглаживая пальцами переплёт. Так к чужим вещам не прикасаются. У Джейса некстати мурашки. — Я зачитался и не заметил, как вышел с ним в коридор. — Вы украли его. Джейс роняет письмо на простынь. Заталкивает под одеяло. И возвращает руку на стул. Постукивает по обивке, требуя дневник. — Собственно, поэтому я пришёл в вашу мастерскую, — говорит Виктор. — Предположил, что вы там, хотя свет не горел. Ну, и не ошибся. У меня есть некоторые соображения насчёт вашей загвоздки со стабилизацией кристаллов. Джейс постукивает резче. От внезапного приступа злости у него ломит зубы. — Правда? Некоторые соображения? И что вы стабилизировать собрались? Виктор открывает дневник, пролистывает несколько страниц. Его пальцы, тощие, подвижные, будто по памяти перехватывают вкладыши и развёртки. Смотрит он не в дневник, а на Джейса. — Вы пишете, у вас семь кристаллов. Из мастерской изъяли только один. Другой стал причиной взрыва. Где остальные пять? — Что?.. Их там не было? — Не было. Я досконально изучил список конфискованных вещей. — Те дети... — шепчет Джейс, накрыв глаза ладонью. Мизинец трясётся. Джейс прижимает его к щеке. — Могли они найти кристаллы и забрать? — Не исключено. Боже. Получается, сейчас где-то в недрах Зауна целых пять смертельно опасных кристаллов. В руках детей — для которых они выглядят как интересные сверкающие шарики. Игрушка. Дети могли не сообразить, из-за чего случился взрыв. А если всё-таки сообразили — то отдали кристаллы родителям? — Я могу попробовать... — говорит Виктор. — Разузнать. Джейс приподнимает ладонь и усмехается ему в глаза. — Вам, естественно, охотно расскажут. В Зауне обожают принимать гостей из Пилтовера. — Ну. Я-то сам из Зауна. О чёрт. Мизинец снова начинает трястись. Затылок, уши и щёки — жжёт. А у Виктора будто стала веселее линия рта. — В любом случае, — говорит Джейс чёрство, — если кристаллы ещё целы и никто не пострадал... — Сомневаюсь, что без каких-то хотя бы базовых знаний кристаллам найдут правильное применение. — Виктор немного опускает голову и перелистывает ещё несколько страниц. Не похоже, что он ищет что-то конкретное, словно просто от скуки. — Как примитивную взрывчатку их смогут использовать максимум пять раз. Джейс вздёргивает брови. — А вы оптимист! — А вы? — спрашивает Виктор, глянув на него из-под тяжёлых век. В сердце ржаво колет. Если кто-то погиб или погибнет из-за кристаллов — кто-то из детей... Виктор закрывает дневник и кладёт его наконец на стул. Потом чуть задирает манжету над правым запястьем. Там часы на широком чёрном ремешке. — Это невежливо, — говорит Виктор, — но я вынужден покинуть вас. У меня назначена ещё одна встреча. — Он смотрит Джейсу в лицо быстро, поверхностно. — Поправляйтесь, мистер Талис. И разворачивается к двери, сняв с локтя трость. Ещё одна встреча? Да он ведь явно заскочил к Джейсу по пути на эту свою встречу. Не успело же пройти двадцать минут, отведённых на свидания.