Это как бой

[Проблема в том, что весь остаток дня тупой задрот принимается… Избегать его. Их спарринги начались еще ранним утром. Так уж вышло, что они оба одинаково отбитые и помешанные на теме становления героями, поэтому в итоге, из всех своих одноклассников, остаются единственными, кто готов подниматься в такую срань… в смысле, рань даже по выходным и тренироваться до износа. Так что к моменту появления Пикачу не было еще даже обеда, и у Кацуки оказывается уйма шансов убедиться в том, что это все не совпадения и не случайности. А Деку действительно его избегает.

***

Когда они сталкиваются чуть позже на кухне, то заметивший его тупой задрот дергается, нервно улыбается, хватает первое, что попадается ему под руку – это оказывается зеленое яблоко, которые он, вообще-то, терпеть не может, – и, не глядя на Кацуки, бурчит себе под нос бессвязное и неловкое: – Э-э-э… Я тут вспомнил… Мне срочно нужно найти… Айзаву-сэнсэя! Так что… Ну… Я пойду, Каччан, – звучащее, как самое тупое и идиотское оправдание в мире, так так очевидно на ходу выдуманное. Так что Кацуки вполне закономерно бросает в ответ едкое: – С каких это пор ты отчитываешься передо мной о том, куда идешь, и с чего решил, что мне вообще не похрен на твои дела, тупой задрот? – Ха-ха, и правда. Отличное замечание, Каччан. Ты, как всегда, очень наблюдательный и умный, – в исполнении кого-то другого это прозвучало бы, как сарказм, но Деку даже сейчас умудряется сказать так, что кажется вполне искренним, как же он все-таки бесит. – Ну, тогда я пошел, да. После чего раздражающий ботаник разворачивается на сто восемьдесят и сваливает настолько быстро, что впору заподозрить, не использовал ли он каким-то образом для этого причуду. Оставленный позади, раздраженный этим представлением Кацуки только запоздало осознает, что упустил шанс прижать его к стенке и потребовать объяснений за то, как сбежал совсем недавно. Или же просто продолжить с места, на котором они остановились. Да, это звучит лучше. Но в тот момент он еще думает, что сегодня у него будет уйма новых шансов все-таки разобраться с Деку, так что не особо запаривается. Дает ему возможность переварить в своей такой умной, что глупой голове все недавние события. Что является с его стороны невероятным уровень тупости, которой он явно заразился от тупого задрота. Кому, как не Кацуки знать, что Деку как раз нельзя оставлять возможности подумать и загнаться по какому-нибудь поводу? Или, как еще чаще с ним бывает – без повода. Тем не менее, в тот момент он все-таки позволяет уйти. А ошибку свою осознает позже.

***

Потом они пересекаются на улице, но расстояние между ними оказывается слишком большим и на этот раз задрот просто притворяется, будто не услышал оклика Кацуки и не заметил его, удаляясь в противоположном от него направлении так быстро, что на грани бега. Таким недостойным для будущего про-героя образом сбегая. Раздражение начинает нарастать.

***

После он случайно врезается в кого-то посреди коридора, еще и с такой мощью, что и сам чуть не заваливается назад, и едва не сносит того, с кем столкнулся. Прежде, чем опускает взгляд, Кацуки уже знает, кого перед собой увидит – конечно, это оказывается Деку, который, может быть, и раздался вширь, обзавелся мускулами, широкими плечами и впечатляющими бицепсами, но все еще остается на полголовы ниже него самого. Факт, который ему, конечно же, регулярно припоминается, чтобы тупой задрот не расслаблялся слишком сильно. Столкнувшись взглядами, на какие-то секунды они застывают, пока смотрят друг на друга и осознают, в кого именно врезались, а в сгустившемся между ними молчании опять наступает один из тех самых моментов, Кацуки в этом уверен. Почти на физическом уровне может ощутить проходящиеся между их телами разряды тока. Что, вообще-то, играет ему на руку – это отличная возможность сразу вернуться к тому, что недавно так хорошо началось и так ужасно оборвалось. Вот только бесячий Деку, к сожалению, успевает среагировать быстрее и почти сразу момент к хренам рушит, когда резко отворачивается от Кацуки, краснея так, что алым затапливает и уши, и шею – в голове мелькает отстраненная, немного злорадная мысль о том, что надо бы как-нибудь провести эксперимент и проверить, можно ли на нем в такой момент и впрямь сжарить яичницу. Начав судорожно шарить по пространству вокруг взглядом, он сбивчиво выдавливает: – Э-э-э… Я… – явно пытаясь опять найти оправдание для того, чтобы опять сбежать, и следом выпаливает с отчаянным облегчением, когда взгляд его наконец на чем-то останавливается: – Тодороки-кун! Я как раз хотел с тобой поговорить! Ну, или на ком-то останавливается. Пока задрот уносится в направлении Двумордого, сам Кацуки бросает на того еще более испепеляющий взгляд, чем за несколько часов до этого на Пикачу. Отличие очевидно. Увы, там, где Пикачу был в ужасе и спешно ретировался, этот уебок лишь невпечатленно, немного озадаченно вскидывает бровь. Насколько бы сильно Кацуки ни хотелось подскочить к этим двоим, взорвать Двумордому лицо и оторвать от него, утащить в противоположную сторону Деку, который тут же принимается что-то взбудораженно трещать, как только они оказываются рядом – но приходится напомнить себе, что ему уже восемнадцать, он теперь взрослый, способный контролировать свой гнев человек. Даже если один конкретный тупой задрот продолжает покорять все новые и новые вершины того, с какой силой его выбешивает, находя уйму новых невообразимых способов это сделать. Так что ему, игнорируя скопившийся на ладонях нитроглицерит – остается только скрипнуть зубами. Заставить себя развернуться. Уйти.

***

Подальше от раздражающего вида идиллии между этими двумя и соблазна превратить Двумордого во Взорванномордого. Или вроде того.

***

Стоит ли говорить, что к вечеру, когда схожие ситуации все продолжают и продолжают повторяться лишь с небольшими отличиями в сценарии, а любые попытки поговорить с Деку тот успешно обрывает и игнорирует – Кацуки уже в ярости настолько, что готов взорвать не то, что морду Двумордого, а весь гребаный Хосецу? Пусть в последние годы он и научился не только лучше контролировать гнев, но и понимать другие свои эмоции, не прячась от них за приступами ярости, все-таки привычка злостью перекрывать все остальное никуда не исчезла. Наверное, не исчезнет никогда. Ему нравится считать, что это часть его охренительной – и немного ебанутой – личности. Но сейчас, насколько бы разъярен ни был, также Кацуки все-таки может распознать и другие свои чувства, скрытые за этим. К собственному сожалению. Пусть и предпочел бы притвориться, будто их нет – но… Увы, он уже вырос над самим собой достаточно для того, чтобы этого не делать. Поэтому Кацуки отчетливо осознает то, как с течением дня в нем продолжают вместе с гневом усиливаться и те эмоции, которых выбрал бы не испытывать вовсе – например, разочарование. А еще обида. Горечь. Даже боль. Но, что самое ужасное – страх. Страх того, что ему все-таки удалось к чертям разрушить все, с таким трудом выстроенное их с Деку совместными усилиями. А ведь это даже нельзя назвать полноценной дружбой. Не такой, как у тупого задрота с теми статистами, которых он зовет своими настоящими друзьями. Или даже у самого Кацуки с раздражающими придурками, которые вечно за ним таскаются и которых он, вполне вероятно, на дух не выносит не настолько сильно, насколько утверждает. Как бы ни старался, как бы ни пытался стать лучше, это просто… Не работает. Не так, как хотелось бы. Между ними с Деку все равно остается что-то неловкое, поломанное, сохраняющееся барьером, разделяющим их. На тренировках, в спаррингах, в сражениях бок о бок – все это забывается, они дерутся так, будто могут считывать мысли друг друга, на абсолютном доверии и готовности без сомнений позволить прикрывать собственную спину тому, кто рядом. Такого абсолютного взаимопонимания на поле боя, как с Деку, у Кацуки нет больше ни с кем. Проблема в том, что там, на поле боя – это взаимопонимание и остается. Потому что в повседневности… ну, теперь они могут нормально общаться, подшучивать друг над другом, переругиваться без реальной злости, обсуждать что-то. Но даже так всегда сохраняется какое-то напряжение. Что-то настороженное, не позволяющее приблизиться друг к другу по-настоящему. Иногда Кацуки кажется – сколько бы усилий он ни прилагал к тому, чтобы загладить свою вину за все, через что Деку пришлось из-за него пройти; сколько бы ни предпринимал попыток стать кем-то лучшим, действительно заслуживающим быть и ему другом, и тем героем, которым почему-то всегда оставался в его глазах. Это просто невозможно. Будто что-то непоправимо разрушилось тогда, многие годы назад, на той гребаной речке, где Кацуки оттолкнул протянутую к нему руку тупого задрота… Руку Изуку. А теперь это что-то уже никак не исцелить – даже если тот простил его и отпустил все уродливое и гнилое, что между ними происходило раньше. Возможно, часть Деку всегда будет видеть в нем того мудака, которым Кацуки когда-то был. Или, возможно, это сам Кацуки всегда будет в зеркале видеть того гребаного мудака, не уверенный, способен ли в принципе стать кем-то лучшим или мудак – это сама его сущности и какое уж тут, вхрена, лучше, если ничего лучшего в нем по определению не заложено. Наверное, ему нужно было бы отпустить это, смириться и идти дальше, но он просто не может. Никогда не мог, верно? Не когда речь о Деку. У него это не получалось и в детстве, когда боялся, что беспричудий, бесполезный, тупой слабак может оказаться кем-то лучшим, чем сам Кацуки, больше заслуживающим звание героя. Но был не в состоянии это признать, а потому продолжал раз за разом унижать его, пытаясь сломать и доказать, что на самом деле только он сам здесь лучший, достойный звания номера один. Вместо того, чтобы игнорировать Деку и оставить позади себя, не позволяя больше приблизиться, сколько бы попыток тот ни предпринимал – Кацуки огрызался на него, смешивался с грязью, нападал как словесно, так и, пусть реже, физически. Делал его мишенью своих издевок, не способный игнорировать. Только не тупого задрота. Тем более не получается у него игнорировать сейчас, когда Деку на самом деле доказывает и демонстрирует, что он действительно лучше Кацуки, больше, чем он – больше, чем кто-либо в принципе – заслуживает звание героя. Но, в отличие от своей детской и подростковой версий, сейчас ему под силу хотя бы осознавать, что на самом деле Деку совсем не пытается швырнуть вот этим, своим превосходством в лицо, не пытается унизить его, оскорбить, восхищаясь им, как героем, также искренне, как умудрялся восхищаться и в те дни, когда Кацуки был его личным антагонистом. Просто теперь их восхищение – обоюдное. Но признать это вслух он нихрена не готов. Может быть, никогда не будет готов. Так что игнорировать тупого задрота, сделать его никем в собственной жизни – или самому стать никем для него, – это не вариант для Кацуки. Никогда не был. Часть его думает: может быть, причиной – или хотя бы одной из – того, что им с Деку все никак не удается по-настоящему вновь стать друзьями, является как раз то, насколько ему самому хочется с ним чего-то большего, чем просто дружба. Как бы Кацуки ни делал вид, будто ничего не происходит, как бы ни заталкивал все гребаные… чувства – или как такую хрень называть – вглубь себя. Это все-таки есть. А теперь это еще и вырвалось на свободу сегодня. Что, если он и впрямь этим все испортил? Что, если Деку, который – по каким бы то ни было причинам – все-таки готов был терпеть его, общаться с ним, даже выстраивать какое-то ломаное подобие дружбы, теперь наконец отвернется от Кацуки так, как должен был сделать уже давно, еще годы назад? Что, если вот это для него – уже стало последней каплей? Финишной прямой? Оказалось настолько, нахрен, слишком, что наконец переупрямило то его упрямство, которое заставляло Деку следовать за ним по пятам, продолжать называть Каччан и решительно не позволять оставлять себя позади, снова и снова мозоля глаза без какого-либо намека на гребаный инстинкт самосохранения? Что, если Кацуки наконец удалось то, чего он пытался добиться годами – чего теперь так боится, – и он оттолкнул от себя тупого задрота? Поэтому эта мысль настолько для него пугающая? Да блядь! Поосторожнее со своими мечтами, да? Хотел, чтобы Деку от него отъебался? Ну так держи! Именно тогда, когда это оказалось далеко за списком желаний. Мелкий Кацуки ликовал бы из-за того, что тупой задрот наконец исчез из его жизни, но, как понимает теперь взрослый Кацуки, вряд ли долго. Очень скоро он наверняка начал бы осознавать – что-то здесь не так, в ликовании радости как-то все меньше, а Деку вместо того, чтобы съебаться из головы также, как съебался из повседневности, отказывается куда-либо деваться. По итогу из-за его отсутствия наверняка принялся бы беситься еще сильнее, чем из-за присутствия, сам не зная, что с ним происходит. Сейчас он в состоянии хотя бы понять сразу, что радоваться здесь нихрена нечему. Но просто сидеть сложа руки и ждать чего-то, непонятно чего, точно не в характере Кацуки. Он всегда был человеком действия, при этом, несмотря на гневный, вспыльчивый характер, совсем не импульсивным и умеющим обдумывать все прежде, чем что-либо предпринимать. Проблема в том, что сейчас ему нечего обдумывать – потому что Деку отказывается не то, что говорить с ним, даже смотреть ему в глаза. А ведь Кацуки ни к чему его не принуждал! Тот среагировал на поцелуй, при чем, очень охотно, рьяно среагировал вместо того, чтобы, например, по роже вдарить всеми ста процентами своей причуды! Так какого хера?! Что, впервые в жизни задрот не в состоянии нести ответственность за свои поступки, а?! Или же Кацуки все-таки случайно его принудил? Должен ли он был спросить прежде, чем действовать? Ответил ли Деку только на запале вызванного их спаррингом адреналина, азарта, чувства вызова? Может ли быть так, что даже принял его за кого-то, кого предпочел бы видеть на месте Кацуки, с кем предпочел бы в тот момент спарринговать – например, за того же гребаного Двумордого? От этих мыслей особенно гадко. Потому что – путать Кацуки с Двумордым? Представлять на месте Кацуки Двумордого? Отвратительно! Это как отвернуться от стола, полного питательной, отлично приготовленной, нормальной пищи, и продолжить добровольно травиться каким-нибудь фастфудом. Не то чтобы Кацуки сравнивает себя с едой… Но аналогия понятна, ладно? Он – это шикарный сбалансированный обед, и вкусный, и полезный. Тогда как Двумордый – это дешевая, закидываемая в микроволновку хрень из ближайшего супермаркета, которой можно только желудок себе угробить. Пошли нахрен все, кто не согласен. Пошел нахрен тупой задрот, в стиле которого как раз было бы осознанно и дальше травиться фастфудом. Мог ли он и впрямь думать о Двумордом, пока они… Да пошло оно нахрен все! Но… Жалеет ли теперь Деку? Жалеет ли о случившемся или, еще хуже, жалеет ли он Кацуки? Потому ли избегает разговора с ним, чтобы не въебать ему по роже своим мне-жаль-это-была-ошибка-я-принял-тебя-за-Двумордого-а-теперь-давай-лучше-держаться-друг-от-друга-подальше? Уйма вопросов без ответов, которые ужасно раздражают Кацуки, потому что всякие рефлексии – это не для него. Но Деку продолжает оборачивать все так, что это становится для него. Бесит!

***

Ну и что с этим делать?!

***

В какой-то момент Кацуки уже оказывается в шаге от того, чтобы либо пойти и сгрести в охапку Деку, все-таки заставив его с собой поговорить, потому что лучше уж отказ и разруха или даже получить по роже, чем существование в состоянии гребанной неопределенности. Либо взорвать стену. А лучше рожу Двумордого. А еще лучше все-таки весь долбаный Хосецу. Спасает их город – но в особенности конкретного Двумордого – тот факт, что как раз тогда в дверь Кацуки раздается стук. Застыв и резко обернувшись на звук, он, до этого мерявший комнату яростными шагами и сжимавший-разжимавший кулаки – расплывается в злом, невеселом оскале. Отлично. Возможно, чья-то рожа все-таки будет взорвана. Кто бы там ни был – сам виноват. Должен бы уже за годы совместной учебы выяснить, что к Кацуки лучше не соваться в принципе, но особенно, когда он в таком настроении, как сейчас, потому что свой гнев скрыть даже не пытался, а статисты, если они совсем не оглохли или не отупели, обязаны были заметить его состояние. Так что жертва самостоятельно пришла на заклание. Сейчас-то он и сорвется на том, у кого там инстинкт самосохранения настолько отшиблен. Но когда Кацуки разъяренно открывает дверь, готовый уничтожить как минимум жалкие остатки самооценки того, кого сейчас жизнерадостно встретит шквалом в лучшем случае брани, в худшем взрывов, то ошарашенно застывает. Потому что человек, оказывающийся за ней – это тот, кого он меньше всего ожидал увидел, а в то же время единственный, кто действительно рискнул бы к нему вот такому сунуться. Инстинкта самосохранения у него нет по определению – доказано целыми гребаными годами их знакомства. Это Деку. Конечно же это, блядь, Деку, который весь день избегал его, как мелкий задротский мудак, а теперь заявился с таким видом, будто этого не было и все идет по привычному сценарию… Ладно, не совсем с таким видом. Потому что он выглядит нервным, смущенным, с алеющими щеками, бегающим по пространству вокруг Кацуки глазами, открывающимся и захлопывающимся нелепо ртом, пока явно пытается придумать, что сказать, и весь этот перфоманс заставляет что-то внутри мстительно мрачно возликовать. Ха, так ему и надо! Не в одиночку же теперь страдать? Можно было бы упростить ему задачу и заговорить первым… но нет, ни за что. Раз уж сам сюда заявился, то теперь пусть сам и отдувается, так что Кацуки только вздергивает бровь в ожидании, надеясь, что у него получается всем своим видом продемонстрировать ехидство именно так, как пытается это сделать. Наконец тупой задрот вдыхает глубоко, а затем все-таки переводит одновременно испуганный, но решительный взгляд на него прежде, чем выпалить скороговоркой: – ДумаюнамнужнопоговоритьКаччан. Только потому, что у Кацуки за спиной почти вся жизнь, в течении которой он практиковался различать в бессвязном бормотании Деку связные предложения – получается сейчас понять, что он вообще одним выдохом выдает. Ха. Поговорить, значит, да? Вот теперь Деку хочет с ним поговорить?! Кровожадная, жаждущая убивать часть Кацуки от вида и слов этого идиотского ботаника и начинает лишь еще плотояднее скалиться, но и отступает в тень на шаг-другой-третий. Потому что тупой задрот так легко, всего лишь смертью от него не отделается, пусть даже не надеется. Злобный и широкий оскал становится от таких заявлений только шире и злобнее. Отлично. Чудно. Просто восхитительно. Хочет разговор? Будет гребаному задроту гребаный разговор! Вытянув вперед руку, он сгребает в кулак ворот футболки Деку и тащит его, удивленно взвизгнувшего – и, вероятно, лишь от удивления не сопротивляющегося, – на себя, захлопывая за ним дверь, к которой тут же задрота и прижимает, нависая над ним и яростно шипя: – После целого дня, когда притворялся, будто меня вообще не существует – теперь ты снизошел до ебаных разговоров, да, Деку? – Я не… – пытается ответить тот. Какого-то хрена смея выглядеть непонимающим, удивленным и смущенным, но при этом ни секунды не испуганным. Стоит признать, что последний пункт Кацуки не раздражает, как это могло бы быть с кем-то другим или все с тем же Деку еще несколько лет назад – а, наоборот, вызывает облегчение. Очевидно, что задрот уже давно его не боится, и нравится думать: не только потому, что у него теперь есть причуда и он более чем способен за себя постоять, но и потому, что знает. Сколько бы Кацуки ни скалился и ни плевался ядом – на самом деле он никогда ничего не сделает Изуку. Больше – нет. А валять друг друга по полу они могут разве что во время тренировок и спаррингов. Ну… Тот вариант обтирания друг другом пола, который они практиковали утром – Кацуки очень даже зашел, и он был бы рад, если бы это стало такой же рутиной для них, как и, собственно, сами спарринги. Но огромный вопрос, есть ли вообще хоть какой-то шанс реализации этого. Вообще-то, после целого дня выматывающего игнорирования, прямо сейчас глядя Деку в глаза, Кацуки наконец осознает, что считает. Говорить в их случае – как раз хреновая идея. Потому что, может, они и научились разговаривать и беззлобно спорить на какие-то общие, отвлеченные темы, но вот когда дело касается чего-то личного и важного… В этом оба все еще плохи. Ну, ладно – в этом все еще плох конкретно Кацуки. То есть, так-то он, конечно, невъебенный и охуенный абсолютно во всем, но всякие там сентиментальные разговоры по душам и прочее наматывание соплей на кулак до сих пор не его тема. Конечно, Кацуки может, если нужно. Потому что он все может, пусть какой-нибудь тупой статист попробует поспорить, если с жизнью ему захотелось распрощаться. Но все же лучше бы обойтись без этого. А если учесть еще и склонность Деку к рефлексии, надумыванию всякого, бесконечному бормотанию, в ходе которого он может прийти как к гениальным, так и к диким выводам – второе случается в основном, когда дело касается не мира вокруг, а его самого… Нет. Пожалуй, Кацуки все же не считает разговор хорошей идеей. По исключительно рациональным причинам, а вовсе не потому, что ему на самом деле охренеть, как страшно услышать, что о случившемся утром Деку все-таки жалеет и что им лучше вообще теперь прекратить общаться. Нет, ему не страшно. Потому что Бакуго Кацуки ничего не боится. Сейчас, стоя напротив как раз Деку, он точно не собирается даже мысленно признавать, что может чего-то бояться. Тем более бояться его потерять. Но все же предпочтет всей этой хрени про мне жаль не слышать. Еще ему совсем не хочется начать ссориться и спорить, а наверняка их разговор во что-то такое и превратится, особенно учитывая все те едкие реплики, которые крутятся у него самого на языке в связи с целым днем гребаного игнора. Как следствие, не дослушивая, что именно там гребаный задрот не – вот вообще поебать, что у него за оправдания для самого себя, – Кацуки прерывает его, подаваясь вперед сильнее, так, что между ними остается расстояние какого-то выдоха. Упирается локтем в дверь рядом с головой Деку и говорит ему практически в губы, чуть наклонившись: – Вместо всяких там ебучих разговоров я бы предпочел продолжить с того места, на котором мы остановились утром. Получается и грубее, и куда более хрипло, чем Кацуки планировал. В этот момент, как бы сильно ни отрицал, будто вообще знает, что такое страх, но уже второй раз за эти сутки при взгляде в глупые залипательные глаза Деку он ощущает нитроглицериновый взрыв ужаса внутри. Потому что утром они оба действовали на порыве адреналина и запала из-за спарринга, и если сам Кацуки все равно прекрасно осознавал, что делает – неизвестно, можно ли то же самое сказать о Деку. Но сейчас-то никакого спарринга нет. А, следовательно, нет и удобного оправдания. Теперь мозги у них достаточно ясные, оба осознают происходящее достаточно отчетливо, а Кацуки смутно понимает, что теперь упустил свой шанс притвориться, будто утренний порыв для него ничего не значил и был простым следствием как раз адреналина и влиянием момента. Тогда еще существовала вероятность, что в случае, если Деку действительно жалеет – был бы шанс хотя бы сохранить дружбу с ним. Теперь же этот шанс больше не шанс. Потому что он совершенно осознанно, отчетливо, решительно только что заявил, что хотел бы продолжения в качестве куда более приятной альтернативы каким-то там разговорам. Блядь. Но ему сложно представить, каким гребаным образом это вообще могло бы сработать, даже попытайся он соврать – Кацуки в принципе не из тех, кто прикидывается кем-то, кем не есть, и играет какие-то роли; ложь тоже не для него, в числе его привычек прямо говорит все, что думает, по крайней мере, когда речь заходит о гневных грубостях. Даже месяцы притворства, будто ничего не испытывает к тупому задроту, нихрена не сработали и по итогу привели их в эти секунды. Так что… Да к черту! Он все еще – человек действия, так что предпочтет сейчас услышать от Деку твердое нет, безо всяких там ебучих мне жаль. Если так, то Кацуки кивнет, отступит, больше никогда об этом на заговорит, никаким образом не упомянет, не напомнит и только попытается кое-как сохранить хотя бы то, что им с задротом удалось построить. Будет ли больно? Да. Это очевидно, он не собирается отрицать. Но Кацуки – будущий про-герой. Он отлично умеет боль терпеть, так что будет считать это практикой для будущей карьеры или еще какая хрень. Даже так – он все равно, в долбаном ужасе от перспективы того, что уж на этот раз задрот точно его оттолкнет… но тот моргает удивленно. Моргает еще раз с самым нелепым видом, будто пытается убедиться, что не спит, а у Кацуки еще и такое ощущение, словно он в шаге от того, чтобы все-таки врезать. Но самому себе. Просто лишь бы убедиться в реальности происходящего. Хотя, возможно, сейчас он путает Деку с собой – потому что такое было бы скорее в его собственном духе. Но, хотя Кацуки дохрена бесит все это промедление – из-за него ужас только нарастает, – он все-таки поджимает губы и терпеливо ждет ответа, предоставляя возможность Деку и тревожному, слишком много размышляющему, гениальному настолько, что иногда тупому мозгу все обдумать и решить, как поступить дальше. Вероятно, это не лучшая идея: оставлять дурацкому задроту шанс думать именно из-за чего привычки хрен знает что надумывать. Но альтернатива – действовать. А Кацуки уже так поступил утром, когда без разрешения его поцеловал, и теперь по итогу не уверен, хотел ли тот этого или просто поддался импульсу. Если сейчас полезть к Деку сосаться, в полностью осознанном, здравом состоянии и не спрашивая у него при этом мнения… к горлу подкатывает тошнота при мысли о том, чтобы стать еще и таким мудаком. Тем более – таким мудаком по отношению к нему. Хватит. Без того причинил тупому задроту достаточно боли, нельзя к этому возвращаться. Ни за что. Даже если Деку каким-то чудом не врежет и вместо этого ответит, все равно сама ситуация будет ощущаться неправильно, а вопрос, хочет ли он по-настоящему или опять поддался моменту – так и останется вопросом. Так что Кацуки заставляет себя ждать. Ждать. Ждать, чтоб его, даже если чувство такое, будто проходит несколько гребаных часов – пусть на самом деле это и всего лишь несколько секунд, – когда взгляд Деку вдруг опускается на его губы, пока он по собственным проходится языком. Одного этого движения уже достаточно, чтобы у Кацуки внутри что-то зарычало и попыталось швырнуть его вперед, игнорируя отсутствие словесного ответа. По крайней мере, с выдержкой у него все отлично, поэтому он заставляет себя ждать дальше – место, Бакуго! – пока взгляд Деку, теперь немного потемневший, возвращается к глазам, и он наконец выдыхает сбивчивое, сипловатое: – Это… Это звучит, как хорошая идея… Если… Если ты тоже этого хочешь… Не очень здравая идея, наверное, но хоро… Уже знакомый по этому утру прилив облегчения затапливает Кацуки нутро.

***

Ну слава, блядь, Богу! Дьяволу! Будде! Аллаху! Всемогущему! Кому, нахрен, угодно! Что Деку не принялся ему заливать о ком, как ему жаль и насколько случившееся утром ошибка, да и еще и наконец вслух озвучил, что тоже считает идею продолжения хорошей. По крайней мере, Кацуки не совсем еблан и правильно считал сам факт, что тот хочет его в ответ. Может, он и все еще только учится понимать и интерпретировать так чужие, так и свои эмоции, но уж это понять способен. В целом, такой ответ Деку – все, что ему нужно услышать и знать. Остальное уже детали.

***

Очевидно, что тупой задрот собирается сказать что-то еще – да-да, идея не особенно здравая, бла-бла-бла, но кому здесь не поебать? Точно не Кацуки. Так что он, больше не слушая, уже сокращает мизерное оставшееся расстояние между ними, накрывая его губы собственными. Заглушая остальные, больше уже ненужные слова. Разговоры – плохо. Зато то, что сейчас… отлично. На этот раз сходу выходит даже лучше, не так неуклюже, без сталкивания носами и зубами – да и ответ следует моментально, без даже секундной заминки, когда Деку тут же обхватывает его руками за бедра, подается вперед, сам притягивая к себе ближе, и прикусывая губу Кацуки, чем вырывает из него незнакомый гортанный, требовательно-нуждающийся звук Да. Спасибо-блядь-большое. Это – именно то, в чем он нуждался весь гребаный день. Теперь, без предшествующего происходящему адреналина спарринга – все выходит чуть более размеренно и спокойно, но в то же время жарко, немного грубо и лихорадочно. Без слов очевидно, что не только Кацуки продолжения хотел – даже если желание Деку составляет всего какую-то сотую долю от его собственного, это уже охренеть, как много, и теперь можно быть уверенным, что в пылу адреналина тот не принял его за какого-нибудь Двумордого. Все еще возможно, что тупой задрот осознанно представляет его себе прямо сейчас… но нет, нахрен, об этом Кацуки точно не будет думать. Не в такой момент. Уж сам-то он точно никого другого себе не представляет и не хочет. Они распаляются и разгоняются еще быстрее, чем утром, теперь лучше зная, что и как нужно делать, еще легче друг с другом синхронизируясь. Но все-таки Деку как-то слишком уждо подозрительного во всей этой хрени умел, очень уж хорошо знает, что делает – из-за чего Кацуки опять ощущает вспышку злости, как и утром, сильнее вжимая его в стену, врываясь языком в приоткрывшийся рот и сжимая пальцами чужие бедра так, что позже так наверняка появятся синяки. Но даже в худшие, беспричудные свои времена Деку отказывался оставаться жертвой, находясь под прицелом насмешек, издевательств и побоев. Отказывался бездействовать. Даже тогда, будучи слабым и беспомощным – он умудрялся оставаться тем, кто впрягался за других статистов, в том числе и тех, кто объективно, физически был сильнее его, зато психологически оставались неспособными постоять за себя слабаками. Так что и сейчас Деку, конечно же, не собирается оставаться просто безвольным участником происходящего, лишь позволяя Кацуки делать все, что ему вздумается, и принимая это. На вторжение языка в свой рот он отвечает тем, что сам целует еще глубже, грубее. Его собственные пальцы одной руки тоже сжимаются на бедре до будущих следов на коже, тогда как пальцы второй вплетаются в волосы с силой, до боли – но не пытаясь оторвать от себя. Наоборот, притягивая только сильнее. Хотя в теории все это должно бы напрягать Кацуки, с его-то манией всегда и все контролировать, но Деку никогда не был тем, кого он мог проконтролировать. Кто вообще этого долбанутого на всю голову, жертвенного задрота способен контролировать? Поэтому точно также, как утром тащился от их поцелуя-сражения – сейчас Кацуки тоже ловит себя на том, как до одури ему нравятся вот эти проявления силы и властности в Деку, который вроде бы не пытается подавить и контроль перехватить. Но и полностью управлять собой не позволяет тоже. Балансирует на той грани, где власть каким-то образом остается в руках у них обоих. Поэтому, когда задрот вдруг отрывается от двери и начинает напирать на Кацуки, заставляя его отступить на шаг, не прерывая при этом поцелуя – тот не пытается сопротивляться, только послушно отступает, ощущая легкое любопытство при мысли о том, куда это ведет. Оказывается, что ведет это его к кровати, в которую он врезается лодыжками и от неожиданности начинает падает, но все же не заваливается полностью и не врезается затылком в стену, выбрасывая одну руку назад, чтобы упереться в матрас, оставить движущееся по инерции тело и остаться сидеть, пока Деку, умудряясь ни на секунду не оторваться от его губ, тут же следует за Кацуки, забираясь к нему на колени. Да, хороший вариант. Охренительный просто. Теоретически это не спарринг, не бой, но адреналин шибает и кровь кипит так, будто все же что-то из этого. Только лучше. Опасность другого рода, не калечащего или летального – по крайней мере, не физически, – а возможность утонуть в удовольствии так, что не вынырнуть; стать от этого зависимым настолько, что хуже, чем от наркоты. Если все пойдет таким образом, дойдет ли Кацуки до грани, где у него начнутся ломки из-за отсутствия Деку у него в руках? Звучит, как вполне реальная угроза. Но пусть с этим разбирается будущий он, настоящий собирается наслаждаться тем, что у него есть сейчас. Когда Деку устраивается поудобнее всем своим немалым, приятным весом на коленях, то елозит по ним тощим задом так, что и без того уже каменный стояк вполне однозначно на это реагирует. Его руки забираются Кацуки под футболку, шероховатые, покрытые мозолями и шрамами пальцы горячо клеймят кожу, пока собственные ладони инстинктивно ложатся на крепкие мускулистые бедра, чуть сжимая и придерживая – в этот момент они все же отрываются друг от друга на какие-то считанные секунды. Несмотря на то, что Деку до сих пор ниже ростом, все-таки Кацуки не привыкать смотреть на него снизу вверх, подразумевая буквальный, а не фигуральный смысл – фигурально, возможно, всю жизнь на него в каком-то смысле снизу вверх неосознанно смотрел и от того так бесился. Хотя сейчас он о том, что во время тренировок и спаррингов они валят друг друга на татами и нависают один над другим приблизительно с одинокой частотой. Но под таким углом, так, что расстояние между их лицами, кажется, меньше дюйма, а Кацуки приходится чуть задрать подбородок, лишь бы заглянуть во вновь потемневшие, затянутые туманом удовольствия и жажды глаза – это впервые. Он ловит себя на том, что ему так нравится. Еще ловит себя на том, что задается вопросом – а как это будет ощущаться, если самому усесться на твердые, накачанные бедра и колени Деку? В теории звучит так, будто должно быть не особенно удобно – это ж как на бетоне сидеть, только еще и неровном! – но проверить все равно почему-то хочется. А, если все так пойдет и дальше – у него как раз будет такой шанс. Стоит задроту опять податься вперед и накрыть его губы своими, как посторонние мысли моментально вышибает из головы. Это вновь немного сумасшествие. Немного безумие. Немного разделенная на двоих болезнь, исход которой должен быть фатальным – зато то, как болезнь протекает, невероятно кайфово и охренительно. Даже лучше любого наркотика. Точно предстоит ломка. Не то чтобы Кацуки пробовал и ему есть с чем сравнивать, конечно – нет, спасибо, пусть всякие увлекающиеся таким идиоты оставляют эту хрень себе и держат от него подальше. Но он все равно уверен, что прав. Сам Деку ощущается лучше любого наркотика, а Кацуки, кажется, даже без всего, происходящего между ними сейчас, уже какое-то время – возможно, продолжительное, – немного подсажен и им одержим. А иначе почему так зациклился бы на мысли о том, чтобы удержать его в своей жизни и не превратиться для него в ничто? Хорошо, что от всей это рефлексивной хрени его надежно отвлекает реальность. Поражающе шикарная реальность. Когда Кацуки опять принимается исследовать шею и ключицы Деку губами, зубам и языком, тоже начав жадно шарить ладонями у него под футболкой, по твердости натянутой на мышцах гладкой кожи, кое-где шероховатой от шрамов – он довольно считывает то, как задрот опять впивается пальцами ему в волосы и чуть тянет, но не пытаясь отстранить, а еще довольные и сиплые, требовательные звуки, которые из него вырываются. Охренительно. Но потом среди этих звуков вдруг мелькает сбитое, низкое, вырывающееся сцеженным в абсолют концентратом удовольствия: – Кацуки… От чего они оба тут же резко замирают. Уткнувшийся в чужую шею Кацуки ощущает, как его бедный, изнывающий член особенно настойчиво дергается отчего-то из-за собственного гребаного, никогда ничего особенного не значившего имени, звучащего этими хриплыми, незнакомыми интонациями очень непривычно. Но в ух-ты-охренеть-хочу-еще значении непривычно. Когда он кое-как заставляет себя оторваться от шеи задрота, чтобы заглянуть ему в глаза и проверить, что именно там сейчас увидит – тот пару раз дезориентированно моргает, будто пытаясь прийти в себя. А затем взгляд его становится чуть осознаннее, румянец на щеках – гуще, и весь вид начинает выражать смущение, когда Деку сбивчиво бормочет: – Я… Эм… Прости. Это случайно. Знаю, тебе не нравится, когда я называю тебя по имени… Я просто… Ну, да. Деку не то чтобы совсем неправ.

***

У него есть основания так думать, учитывая локальную катастрофу, которая произошла между ними где-то год назад. Позже тупой задрот объяснил, что с чего-то вдруг решил – они уже слишком взрослые для всяких детских прозвищ, а Кацуки наверняка будет счастлив, если перестать называть его Каччаном и переключиться на настоящее имя. Самая тупая мысль, которая только приходила в этот гениальный мозг, который иногда кажется просто отсутствующим. Потому что Кацуки не был счастлив. Он был, блядь, в ужасе. Только тогда опоздало осознал, что, вообще-то, даже в их худшие времена, когда убеждал себя, будто ненавидит Деку, всячески третируя его и измываясь над ним – на самом деле Кацуки никогда всерьез не возмущался прозвищу Каччан и не пытался заставить задрота перестать его так называть. Вот если таким образом к нему пытался обратиться кто-то еще? Тогда да. Этот человек жалел обо всех своих гребаных жизненных решениях и больше такой самоубийственный фокус провернуть не пытался. Но в случае с Деку Каччан был будто связывающей их нитью. Будто, пока задрот вот так его называл – где-то очень глубоко внутри, на уровне подсознания и инстинктов Кацуки продолжал верить, что, какой бы хрени он ни натворил, сколько бы боли ни причинил, если он вдруг сойдет с ума и захочет опять стать другом этого беспричудого, бесполезного, жалкого слабака. То сможет это сделать. Конечно, в те дни Кацуки об этом не задумывался, а если бы кто-то попытался что-то такое ему сказать, даже он сам, явившийся из будущего – то этот кто-то обзавелся бы взорванным лицом. Но теперь-то ему понятно, каким мелким тупым говнюком был тогда. Понятно, насколько на самом деле нуждался в Деку – но отрицал, что может нуждаться в ком-либо вообще, а тем более так сильно боялся нуждался в том, кого весь мир называет бесполезным и жалким; боялся, что это его самого выставит ничтожным и слабым. Потому продолжал отталкивать, оскорблять, унижать. Как же сильно Кацуки иногда хочется вернуться в прошлое и отвесить мелкой версии себя оздоровительной подзатыльник, бля. Но суть в том, что, когда уже взрослый Деку вдруг обратился к нему, как к Кацуки, это, кажется, было впервые за всю их гребаную жизнь – потому что в памяти не осталось ни одного воспоминания о чем-то таком, возможно, он всегда был для этого тупого задрота только Каччаном. Так что, да, Кацуки был в ужасе, что считает вполне оправданным. Потому что это ощущалось, как фантомная оторванная конечность, как выдранные через глотку и разбросанные по асфальту кишки, как непоправимая потеря чего-то важного и фундаментального, без чего Кацуки вообще не представляет, как дальше двигаться-то и существовать. Потом они, к счастью, поговорили и все прояснили – хотя до того момента, когда он отыскал свои гребаные яйца для этого разговора, случилось еще несколько перемоловших ему кости Кацуки. Выяснилось, что для них обоих это обращение ощущалось жутким и сюрреалистичным, просто тупой задрот считал, будто такие изменения все-таки будут правильными и пойдут им на ползу. Нихрена подобного, конечно же. С тех пор он вернулся обратно к Каччану – к облегчению их обоих. А Кацуки еще раз убедился в том, что иногда все-таки полезно что-то проговаривать словами через рот, даже когда это сложно. Потому что, если бы он этого не сделал, то, возможно, лишился бы Каччана навсегда. Такая мысль даже сейчас заставляет что-то внутри него похолодеть.

***

Но. Сейчас-то момент совсем другой. В повседневности – да, Кацуки предпочтет, охренеть как сильно настаивает, чтобы Деку продолжал называть его Каччаном, не зная, что будет делать, если эта связывающая их нить оборвется. Кажется, в то же время оборвется весь долбаный мир и это вполне уместный драматизм. Вот только в эти секунды детское, невинное, дружелюбное прозвища как раз уместным не ощущается. Зато низкое, звучащее одновременно мольбой и требованием, пропитанное наслаждением Кацуки? Ощущается как раз очень, очень даже уместным.

***

Понимая, что это как раз тот случай, когда нужно заставить себя прояснить все словами через рот, а то Деку с его слишком много думающим мозгом точно поймет все не так – Кацуки подается вперед, чуть прикусывает его подбородок и, удерживая плывущий взгляд задрота своим, хрипит серьезно: – Если назовешь меня Кацуки в обычное время – я тебе въебу. Так блядь. Его идиотский рот несет что-то явно не то, потому что угрозы точно не входили в его планы – вот поэтому он и считает разговоры хреновой идеей! Но, к счастью, Деку все же понимает и знает его достаточно хорошо, чтобы осознавать огромное преувеличение и условность угрозы в словах Кацуки, с помощью которых он пытается донести мысль. Потому что только весело фыркает в ответ. Так что Кацуки ведет носом к месту собственного недавнего укуса, прижимается к нему губами, отказываясь признавать то, насколько нежно это получается, и продолжает еще более тихим, хриплым голосом, оседая словами на коже: – Но в такой момент, как сейчас – мне нравится, как это звучит, – честно признает он. – О, – выдыхает Деку, и глаза его в удивлении распахиваются шире прежде, чем в них появляется распаленное, но вместе с тем мягкое понимание, а он продолжает: – Хорошо. Я понял, Кацуки, – договаривает более сдержанным, но все еще пробирающе-низким голосом, особенно акцентируя интонациями имя, от чего член Кацуки опять дергается, а выдох вырывается рвано и тяжело. Наверное, он не должен так реагировать на что-то настолько несущественное. Но и ничего не может поделать с тем, что все-таки реагирует. – А ты мог бы… Назвать меня… – вновь заговаривает задрот тише и сбивчивее, начиная выглядеть неуверенней, но затем красный на его щеках опять сгущается, он морщится и качает головой, отступая с чем-то, похожим на стыд: – Нет. Забудь, это глупо, – неестественно и натянуто посмеиваясь напоследок. Вот только Кацуки и не нужно услышать все для понимания того, о чем речь. На самом деле, последние несколько лет, с тех пор как они начали предпринимать попытки найти заново дорогу друг к другу и стать друзьями – он столько гребаных раз думал о том, чтобы начать называть Деку по имени. Но какое-то внутреннее сопротивление этому мешало. Очевидно, что Деку – это совсем не то же самое, что и Каччан. Потому что придуманное Кацуки прозвище было оскорблением, которое этот гениальный задрот умудрился по итогу сделать своим геройским именем, обратив слабость в силу – и теперь его так называют с восторгом и благоговением. А в последствии, когда они выпустятся, этот эффект лишь усилится и распространиться на весь мир. Так что со стороны Кацуки как раз было бы уместно и правильно начать называть его Изуку – но потом он представляет себе, как ошарашенно у задрота округлятся в ответ глаза, как все остальные устроят из этого драму, просто ощущает незнакомое, несвойственное ему смущение при мысли о таких изменениях. По итогу за все эти годы ему так нихрена и не хватило смелости преодолеть этот барьер. Вот и бесстрашный, ничего не боящийся будущий про-герой, бля. Но прямо сейчас все ощущается совсем иначе. В эти секунды, когда Кацуки проваливается в сверкающие темнотой и жаждой глаза Деку, когда ощущает направленное на самого себя мощное, кроющее желание, пусть за их короткий диалог оно немного и приглушилось – это оказывается… Немного проще. Проще не думать и не запариваться из-за каких-то идиотских причин в то время, когда эти зеленые глазищи смотрят на него вот так, незнакомо и кроюще, а под собственной кожей стелется наслаждение, ласковое и пепелящее. Так что Кацуки ловит себя на том, что даже раньше, чем он успевает толком это обдумать – из его рта уже вырывается сиплое: – Изуку. Ему казалось, что это будет сложно; что выйдет до постыдного неуклюже и нелепо, по итогу заслуживая лишь того, чтобы поржать над ним. Но в этот момент, напротив, все получается поразительно просто. Правильно. Нужно. Ну а то, как Деку – как Изуку – хрипло выдыхает в ответ, а глаза его вновь распахиваются шире, и ошарашенность в них быстро сменяется чем-то одновременно горячим и теплым, нежным и голодным, только доказывает для Кацуки. Это определенно стоило того. Подавшись вперед, он вновь зарывается лицом в шею Деку, принимаясь скользить по ней губами и зубами, мешая поцелуи и укусы с сиплым: – Изуку. Изуку. Изуку ИзукуИзуку… То, как задрот реагирует – как сильнее сжимает собственными бедрами бедра Кацуки, как его и без того тоже каменный стояк, кажется, начинает еще сильнее упираться в низ живота, как под пальцами ощущается легкая взбудораженная дрожь, проходящая по позвонкам Деку. Все это стоит того, чтобы наконец. Спустя все эти годы. Отыскать свои гребаные яйца и назвать его по гребаному имени. Прикусив мочку задрота, Кацуки вдруг ловит себя на том, что выдыхает ему на ухо сиплое, нуждающееся и бессознательное: – Останься сегодня на ночь здесь, Изуку. – Да. Да, хорошо… – тут же выдыхает задрот, но, не успевает Кацуки начать ликовать из-за согласия – как тот вдруг весь каменеет в его руках. А затем вдруг, впервые за это время – тянет Кацуки за волосы уже для того, чтобы оторвать его, недовольно заворчавшего и все же подчиняющегося, от своей шеи, и, когда они вновь пересекаются взглядами, начать неловко, сбивчиво бормотать с легким намеком на панику в глазах: – Нет. Подожди. Не то чтобы я не хочу… Потому что я очень, очень хочу… Но мы только сегодня утром… Так что я не думаю… Хорошо, что Кацуки отлично разговаривает на этом языке задросткого бормотания, потому что может различить в нем не только относительно связные фразы, но также сходу понимает, что именно вызвало такую реакцию – и, не удержавшись, закатывает глаза. Очевидно, тупой ботаник решил, будто ему только что было предложено остаться и потрахаться. Хотя Кацуки солидарен с ним в том, что тоже очень, очень хочет – он также согласен и с тем, чего Деку не сказал прямо, но явно подумал и пытается сформулировать: это плохая, хреновая идея. Потому что, во-первых, задрот прав – ну, где-то там, среди этих бессвязных бормотаний, здравое действительно прозвучало. Они и впрямь только сегодня утром впервые поцеловалось, и это явно будет охренеть каким огромным прыжком вперед, который вряд ли уместен и приведет к чему-то хорошему. Во-вторых – пусть Кацуки, конечно, в теории и понимает механику, но по-настоящему он никогда всем этим не интересовался, так что крайне смутно представляет себе, что вообще такое эти ваши гейские сексы. Здесь ему явно понадобится гугл. И время. Иначе все это не просто вряд ли приведет к чему-то хорошему, а еще и с высокой вероятностью обернется катастрофой. Ну, а в-третьих… На самом деле, хоть утром они и были близки к тому, чтобы обкончаться в штаны, просто трясь друг о друга – по крайней мере, уж сам Кацуки точно был, – но прямо сейчас ему не кажется хорошей идеей мысль о том, что все действительно могло прийти к этому. Вдруг он понимает, что, может, прервавшее их появление Пикачу было не так уж плохо. Потому что, раз уж они с Деку сошлись на том, что хотят одного и того же – друг друга, то есть, – Кацуки ловит себя на мысли о том, что не хочет никуда спешить. Так-то он, конечно, очень далек от всяких сентиментальностей, романтик и прочих соплежуйностей, но теперь, когда у них с Деку что-то вроде… отношений? Черт знает, как это назвать, он не силен в ярлыках и не жаждет нацеплять их на себя и на задрота. Но, так или иначе, Кацуки думает о том, что у них сейчас есть время двигаться постепенно и никуда не спешить. Сделать все так, чтобы это было действительно хорошо, а не впопыхах, лихорадочно, на порыве и так, чтобы тупой задрот потом жалел обо всем и от стыда не мог ему в глаза заглянуть. Он и без того целый день избегал Кацуки. А как бы его накрыло, если бы они зашли дальше?.. Спасибо, было доходчиво, повторения не нужно. Помимо прочего, его совсем не тянет выглядеть в глазах Деку мудаком, который хочет просто потрахаться – и тут же от него избавиться. Теоретически, Кацуки, наверное, должен быть как раз таким мудаком, но нет. Правда, с тем, чего же тогда хочет, разобраться пока что сложно, но он будет решать проблемы по мере их поступления, а пока что не помешает разобраться с более насущной. Деку, уже успевший себе надумать всякой хрени. Так что Кацуки фыркает и отвечает: – Я не предлагаю тебе трахаться, мелкий ты задротский извращенец, у которого мысли, очевидно, в одном русле текут, – ловя себя на том, что собственный поддразнивающий голос звучит нетипично, незнакомо мягко, но отказываясь по-настоящему это признавать или как-либо анализировать. – Было логично так подумать! – тут же возмущенно вскидывается Деку, уже от макушки до самых пят, кажется, заливаясь краской, но его напряженное тело в руках Кацуки ощутимо расслабляется. Ну да, было. Именно потому он лишь дразнит, а не оскорбляет всерьез и даже не обижается на такие предположения. Если то, что происходит сейчас между ними – вообще все, что между ними есть – не казалось таким важным, может, этим догадки себя оправдали бы. Но… – Но я предлагаю тебе просто переночевать в моей комнате, – продолжает Кацуки уже серьезнее. – Ничего большего. Где-то на этом моменте он вспоминает, что есть и в-четвертых, которое выступает против идеи заняться, хм, чем-то-большим вот прямо сейчас – тот факт, что у него, вообще-то, нет ни презервативов, ни смазки для этого большего. О чем, вообще-то, нужно было подумать как раз в первую очередь, а не вспоминать чуть не постфактум. На самом деле, еще какие-то сутки назад Кацуки ни за что не предложил бы задроту что-то такое слащавое, как просто спать вместе – но сутки назад он даже не думал, что у него с Деку есть шанс. Не догадывался – предпочитал не догадываться – настолько ему этот шанс хочется. Если бы позволил себе задуматься и запариться чуть сильнее, то охренел бы с самого себя из-за того, что такое предлагает. Но им хватит и одного надумывающего всякую дичь тупого задрота. Присоединись к нему еще и сам Кацуки, все это совсем в какое-то сумасшествие превратится, и далеко не в приятном, кроющем смысле. Вообще-то, если Деку согласится – это будет даже не первый раз, когда они вместе спят.

***

Просто предыдущие являлись случайностями.

***

Например, когда бок о бок, опираясь друг на друга уснули на диване во время просмотра дурацкого фильма всем классом – а эти придурки-статисты вместо того, чтобы разбудить, просто укрыли их одеялом, а еще наделали кучу фоток компромата, которые, несмотря на все угрозы Кацуки, до сих пор тайком скидывают друг другу и ржут втихую. Ну, хотя бы идиоты додумались нигде этого не запостить – может, из-за понимания хоть какого-то личных границ. А может, из-за того, что угрозы Кацуки, возможно, по большей части и фальшивые, но если палку перегнуть и к чертям сломать, то и его терпение следом вполне способно сломаться точно также. Когда тем утром он проснулся с головой Деку у себя на плече, с буйным лесом его волос, щекочущих лицо – которые, наверное, и разбудили… Даже под пытками Кацуки этого не признает, но, возможно, он провел какую-то минуту… или две… или десять… да кто вообще считает? – за тем, что просто сидел и смотрел на спящее умиротворенное лицо задрота, прислушиваясь к такту его дыхания и считая идиотские веснушки на его щеках. Хорошо, что никакой статист в тот момент в гостиную не завалился и его за этим не застал. Потому что Кацуки догадывается, что наверняка выглядел не только пришибленно, но и откровенно стремно, как сталкер какой-нибудь. Это если, конечно, допустить, что такое вообще когда-то случалось. А оно не случилось. Вообще. Никогда. Хорошо, что нет хотя бы фотографий, доказывающих обратное!

***

Но теперь, когда у них что-то-вроде-отношений-но-к-черту-ярлыки – Кацуки же может признать, что был бы очень за, если бы Деку остался сегодня с ним безо всяких там намеков на что-то большее, да? Просто после всего, случившегося сегодня – особенно после игнора от этого тупого задрота, – мысль о том, чтобы отпустить его сейчас, совсем не кажется Кацуки хорошей. А вот мысль проснуться утром и вновь первым увидеть его лицо, но теперь лежащее рядом на подушке, вместе со всем остальным тупым задротом здесь, прямо в его собственной кровати… Это уже почему-то куда приятнее. Когда несколько секунд Деку так ничего и не отвечает, лишь глядя на него как-то странно – он вдруг начинает ощущает несвойственную себе, незнакомую неуверенность, которая подталкивает его к тому, чтобы раздраженно хмыкнуть: – Ты, конечно, можешь валить на все четыре. Я тебя не держу, – против воли звуча куда оборонительнее и грубее, чем хотелось бы. Но Кацуки не знает, что такое уязвимость. В отношении самого себя отрицает это, как явление. Так что, если все-таки, совсем немного, и испытывает – вот как сейчас, хотя никто ничего не докажет, – то просто не знает, как с этим справиться. Вот и грубит против воли. К счастью, Деку знает его достаточно хорошо, чтобы явно не принять это на свой счет, когда качает головой без тени обиды в глазах и наконец спешно отвечает: – Нет, я не хочу никуда валить. Просто… Ты уверен, Каччан? – добавляет он осторожнее, тоже как-то уязвимее, что в его случае выражается в мягкости, а не грубости, и вновь возвращаясь к Каччану. Вот только момент в любом случае кажется уже разрушенным, пусть на этот раз и не в плохом смысле, даже несмотря на их прижимающиеся друг к другу стояки, а интонации Деку вновь вернулись к привычным. Так что, назови он сейчас Кацуки по имени, тот наверняка запаниковал бы. То есть, он, конечно, не паникует. Никогда. Но все-таки. Особенно учитывая, что, когда Кацуки не-паникует – он бесится, злится и грубит, так что лучше до этого не доводить, чтобы ничего не испортить. А то ведь может. У него талант на поприще умения портить все с Деку. – Сказал бы я это, если бы не был уверен? – закатывает глаза Кацуки, добавляя ворчливо, но без реальной злобы: – Идея увидеть твое тупое лицо первым поутру, конечно, омерзительна, но я могу это выдержать. Потому что он все еще остается собой – то есть, придурком, у которого проблемы с высказыванием прямо и честно самых своих сентиментальных, соплежуйных мыслей. В свое оправдание Кацуки может сказать только то, что ему еще никогда не приходилось такие мысли высказывать – или даже думать их, если на то пошло, – так что откуда взяться опыту в проговаривании их словами-через-рот. Но Деку лучше всех в мире разговаривает на мудацко-каччановском, потому остается надеяться, что он может хотя бы относительно правильно это перевести. Как что-то вроде… …идея увидеть твое тупое лицо первым по утру кажется мне охренительной, а вот идея отпустить тебя сейчас как-то нихера не радует, поэтому только посмей сейчас уйти, тупой задрот, я буду очень много дуться, даже если отрицаю, что вообще умею дуться. Ну, или как-то так. Может, однажды Кацуки дойдет до того, чтобы произносить такое вслух, но точно не сейчас. Даже как будущему про-герою ему такое пока что не под силу. То, что он вообще смог попросить Деку остаться – пусть даже под влиянием момента и не особенно осознанно – на самом деле, уже невъебенно огромный шаг вперед для него. – Ты такой романтичный, Каччан, – прыскает Деку, звуча теперь уже куда веселее и принимаясь поддразнивать в ответ, но Кацуки почему-то мерещится что-то горькое на дне его вновь посветлевших, заискривших весельем радужек, что немного омрачает момент. Зацепиться за это и понять, не показалось ли и в чем может быть причина, не получается – потому что почти сразу задрот задумчиво хмурится и говорит: – Но мне не в чем спать. А еще нужно почистить зубы и принять душ… – У меня есть запасная щетка, чистые полотенца и отличный душ. А еще я могу найти для тебя какую-нибудь футболку, – тут же вклинивается Кацуки, отмахиваясь от этих бессмысленных, но очень в духе задрота переживаний, а затем, не удержавшись, ухмыляется и продолжает насмешливо: – Правда, для тебя любая из моих футболок будет, как платье. Совершенно не выглядя уязвленным, Деку на это лишь закатывает глаза и добродушно ворчит: – Может, ты и немного выше меня, Каччан… – …на полголовы! – О чем ты мне, конечно же, не устаешь напоминать. Но телосложения мы почти одинакового. Я даже крупнее тебя… – С каких это пор ты себе так сильно льстишь, тупой задрот? – Никакой лести, исключительно факты. – Проверим? – Как? Ты что, собираешься мериться… мускулами? – Можем еще помериться членами, – не удержавшись, ухмыляется нахально Кацуки, наслаждаясь видом того, как только-только схлынувшая с лица Деку краска опять заливает его щеки румянцем, когда он возмущенно выпаливает, едва не срываясь на фальцет: – Каччан! – Так тебе нужна футболка-платье или нет? – фыркает Кацуки, так уж и быть, возвращаясь к предыдущим своим поддразниваниям, пока один тупой задрот от смущения не взорвался. Тот ему еще целым приходится. В ответ он закатывает глаза и бурчит недовольно: – Мне нужна просто футболка, которая не будет для меня никаким платьем, потому что я не настолько ниже и точно не меньше тебя в мускулатуре. Так что попытка подшутить надо мной не засчитана. – Но ты все еще – мелкий задрот. – А ты все еще – издевающийся надо мной хулиган. Пока они обмениваются этими совсем не колючими колкостями – на глупом лице Деку расплывается глупая мягкая улыбка, а в глупых глазах у него появляется тепло и весь он такой глупый, что ух. Даже Кацуки ощущает, как уголки его губ дергаются. Потому что, да, может, Деку все еще задрот и всегда будет, но точно не мелкий. Так-то он прав и в плане мускулатуры действительно крупнее будет. Кто бы мог подумать, что однажды они придут к такому моменту – где из них двоих более накаченным окажется именно этот бывший беспричудный хлюпик. Это при том, что Кацуки тоже мышцами не обделен и понимает – дальше Деку только продолжит вот это все, уже впечатляющее, наращивать. Катастрофа. Но такая приятная для глаз – да и на ощупь тоже, сегодня он неплохо убедился – катастрофа. Ну, а сам Кацуки, может быть, все еще в каком-то смысле хулиган и всегда будет, но точно больше не издевающийся над Деку… над Изуку. Если только в шутку и взаимно, вот как сейчас. Поэтому они оба понимают, что на самом деле совсем не оскорбляют друг друга всерьез. За то время, пока они говорили, возбуждение Кацуки притихло, и пусть стояк все еще настойчиво напоминает о себе – он решает, что нужно воспользоваться этим моментом, пока они опять друг на друга не набросились, чтобы не оказаться по итогу каким-то гребаным треплом и сдержать свое слово о том, что сегодня они просто спят. Может, с выдержкой у него все хорошо, но она и не железная, так что нельзя сказать, не зайдут ли они дальше, если опять начнут. Конечно, если бы задрот его остановил, то Кацуки бы подчинился, но судя по всем сегодняшним событиям, тот и сам не очень-то настроен добровольно останавливаться и останавливать. Так что, как бы сильно ни хотелось продолжить – а хочется до одури… Он уверенным, но осторожным движением сбрасывает возмущенно запыхтевшего от такого обращения Деку на кровать, а сам поднимается и говорит прежде, чем тот успел бы передумать и все-таки решить уйти: – Ну, тогда я сейчас найду для тебя какие-то вещи и схожу в душ, а ты можешь отправиться вторым, – говорит Кацуки, не без некоторого мстительного удовольствия наблюдая за тем, как вытягивается лицо Деку. – Погоди… И все? – ошарашенно переспрашивает он. А Кацуки приподнимает бровь, притворяясь, будто не понимает, о чем речь, и говорит невозмутимо: – Должно быть что-то еще? – вновь ухмыльнувшись, он добавляет насмешливо: – Или о чем там ты, мелкий задротский извращенец, опять думаешь, а? Не ты ли только что возмущался перспективе того, чтобы мы с тобой сегодня ночью потрахались? – Ну… Да, но… – начинает сбивчиво Деку, пока его только-только вернувшее себе привычный цвет лицо в очередной раз начинает напоминать помидор – и теперь Кацуки, годами это отрицавший, наконец может признать, что это кажется ему очаровательным на правах того, кто теперь с этим задротом встречается-или-что-там-у-них-никаких-ярлыков. – Но мы могли бы поделать что-нибудь еще… – продолжает Деку, и каким вообще гребаным образом ему удается так сочетать в себе одновременно и смущение, и решительность. Кацуки вот годами задается этим вопросом, а все равно нихрена не понял. Когда тупой задрот говорит это вот так – сопротивляться и корчить тут из себя хорошего парня, который может себя контролировать, гребаные руки не распускать и делать все постепенно, правильно, становится куда сложнее. Но Кацуки сказал, что они сегодня просто спят – значит, они сегодня просто, черт возьми, спят. Точка. Никаких запятых. Вообще. Даже если соблазн поделать что-нибудь еще так, так велик… Может, он наконец и готов признать, что какие-то недостатки в нем, таком невъебенном, все-таки есть – но Кацуки остается человеком слова и не планирует сегодня это менять. Или когда-либо. – И прекрати меня так называть! – тем временем выпаливает вдогонку самому себе Деку, будто только запоздало вспомнив, что должен возмутиться – и Кацуки, не удержавшись, коротко смеется. – Пока я буду в душе, лучше держи свои грязные мыслишки при себе, мелкий задротский извращенец, – конечно же, тут же он именно так и называет Деку с беззлобной едкостью, просто назло – судя по тому, как тот недовольно супится, но удивленным не выглядит, сам догадывался, что запрет это говорить приведет ровно к противоположному результату. – И не вздумай дрочить на моей кровати. А то… – А то – что? – не без некоторого вызова вздергивает бровь Деку, перебив его, вдруг начиная звучать без какого-либо стеснения. Нахально, насмешливо и с чуть снизившимся тембром голоса. В это время Кацуки, уже швырнувший ему найденную подходящую футболку и теперь раздумывающий, стоит ли искать штаны – замирает. Шумно выдыхает и с силой сглатывает. Запоздало осознает, какой гребаной ошибкой было последние свои слова говорить – потому что теперь у него перед глазами начинают проноситься разнообразные образы с Деку на его кровати, запрокидывающим голову, хрипло дышащим, сжимающим свой член сильной, мозолистой, испещренной шрамами рукой… Вдруг Кацуки больше уже нихрена не весело. Согласившийся остаться у него на ночь тупой задрот – это как дар и как проклятие. Его только утихомирившийся член вновь настойчиво подает признаки жизни, а дурацкие уши вдруг начинают горечь, и он, ощутив прилив раздражения из-за этого на самого себя – потому что это Деку здесь единственный, кто должен краснеть, он же вечно краснеет, но точно не Кацуки! – хватает первые попавшиеся брюки и швыряет их в задрота. Потому что наконец осознал, что на самом деле перспектива видеть его, щеголяющим в одной футболке, которая на самом деле нихрена не будет ему платьем и не прикроет эти впечатляющие, сильные, мускулистые ноги – явно не пойдет на пользу выдержке Кацуки. Быстро вскочив на ноги и надеясь, что задрот не успел заметить его покрасневшие уши, он отводит взгляд и бурчит: – В общем, делай, что хочешь. Но только посмей отсюда свалить! – добавляет Кацуки тверже и возмущеннее, наконец подумав о том, что может застать свою комнату пустой, когда выйдет из душа, а такая перспектива ему совсем не нравится – и бросает серьезный взгляд на Деку. Даже размышляет над тем, не пихнуть ли задрота в душ первым. Но лишь начавший опадать стояк Кацуки теперь из-за его же собственных гребаных слова все активнее о себе напоминает, так что холодный душ будет очень, очень кстати и желательно вот прямо сейчас. – Обещаю, что буду здесь, когда ты выйдешь, – мягче произносит Деку под испытующим взглядом Кацуки, который еще пару секунд смотрит на него, пытаясь убедиться, что ему не врет задрот, в принципе врать не умеющий, да и вообще почти никогда этого не делающий, так что он чуть расслабляется, когда тот продолжает, сверкнув широкой наглой ухмылкой: – Но не могу гарантировать того, что именно буду делать на твоей кровати, пока тебя нет. Бля. Бля-я-я! Когда именно этот смущающийся заикающийся задрот успел стать таким нахальным засранцем?! В кои-то веки у Кацуки не находится никаких слов для ответа – так что ему остается только развернуться на сто восемьдесят и промаршировать в душ под звонкий смех Деку. Пытаясь сохранить жалкие остатки своей гордости.

***

Когда они наконец оба принимают души и укладываются в кровать – Кацуки пытается игнорировать странные, незнакомые чувства внутри себя, которые возникают от вида Деку в его одежде. Вообще-то, он слышал о том, что некоторым ебланам почему-то нравится, когда те, с кем они встречаются, таскают на себе их одежду – и всегда считал это не только диким, но и довольно отвратительным. Мысль о том, что кто-то носит его одежду, в принципе всегда казалась довольно омерзительной для Кацуки. Но прямо сейчас… Ну, он, вроде как, чуть лучше понимает упомянутых ебланов, но вслух признавать этого, конечно же, не собирается. К тому моменту, когда они наконец укладываются бок о бок, уже оказывается довольно-таки поздно, ну, по меркам Кацуки, который привык ложиться рано, так что его вырубает и на какие-то еще разговоры или действия энергии попросту не остается. Все, на что его еще хватает – это притянуть к себе Деку для сонного и ленивого поцелуя, такого контрастного на фоне их предыдущих, лихорадочных и жадных, что даже почти нежного. Пробормотать ему практически в губы: – Спокойной ночи, задрот. А затем уже на грани сна и яви, прижимая к себе сильное теплое тело и зарываясь носом в зеленые волосы – услышать мягкое: – Сладких снов, Каччан. Ощутив, как уголки губ приподнимаются, Кацуки наконец отрубается.