Бегущие: код 4.

Три года. Три года стены из сырого, покрытого мхом камня были их миром, небом и адом. Три года каменные коридоры, уходящие в темноту, были и вопросом, и ответом. Лабиринт. Бесконечный, дышащий, живой. И каждую ночь, с глухим, леденящим душу скрежетом, он менялся. Проходы, которые они изучали до миллиметра, исчезали. На их месте вырастали новые тупики или зияющие, неисследованные артерии. Это был гигантский, непостижимый механизм, головоломка, переписывающая саму себя на рассвете. И в центре этого каменного чудовища — Поляна, островок зелени и относительного покоя, где жили те, кого Лабиринт, как щепки, выбросил в свою пасть. И среди них — бегуны. Лучшие из лучших. Быстрые, выносливые, с памятью, как у картографов, и нервами, крепче стальных тросов. Их было трое. Великолепная, ядовитая, неразрывная тройка. Ньют. Высокий, жилистый, с светлыми, почти белыми от солнца волосами, спадавшими на умные, внимательные глаза. Его разум был таким же острым, как его язык. Он составлял карты, которые утром превращались в прах, но он не сдавался. Он верил в логику, в закономерность, которую можно вычислить. Минхо. Сила и молчаливая решимость. Коренастый, мускулистый, с коротко стриженными темными волосами и взглядом, который видел не стены, а возможности. Он был их щитом в темных тоннелях, тем, кто первым бросался в неизвестность. Он говорил мало, но каждое его слово имело вес. И Диана. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к грубой стене казармы, наблюдая, как первые лучи утреннего солнца пробиваются через гигантский проход на Востоке — Вход, который через час закроется до следующего утра. Каштановые волосы, длинные и густые, были собраны в жесткий, практичный конский хвост. Карие глаза, обычно полющие презрением или насмешкой, сейчас были просто усталыми. Черный топ облегал стройный, мускулистый торс, короткая черная джинсовая куртка была накинута поверх. Черные джинсовые шорты и поношенные, но надежные кроссовки довершали образ. На ее руках, ногах, чуть виднеясь из-под одежды, — сеть старых шрамов и свежих царапин. Трофеи Лабиринта. Между Ньютом и Дианой воздух всегда был наэлектризован. Сейчас, в предрассветной тишине, это чувствовалось особенно остро. «Прыжок на скале у Западного края не сходится с новой картой, — не глядя на нее, проговорил Ньют, изучая испещренный пометками пергамент. — Ты либо ошиблась в отсчете шагов, либо твои "орлиные глаза" снова подвели». Диана даже не повернула голову. «Мои глаза видели трещину, по которой можно подняться на две секции выше. Твои же, судя по всему, видят только собственное превосходство. Жаль, оно мнимое». Ньют щелкнул языком. «О, прости, мы же забыли, что наша принцесса лазает по стенам, как ящерица. Может, тебе еще хвост отрастить для баланса?» «Лучше я буду ящерицей, чем ослом, который три года тыкается мордой в одну и ту же стену, — парировала Диана, наконец поворачиваясь к нему. Ее глаза сверкнули. — Кстати, о стенах. Кто вчера чуть не проломил голову, пытаясь "логически" пройти через ложный проход?» «Это был расчетленный риск!» «Рассчитанный на идиота». Минхо, который точил свой самодельный нож о камень, лишь тяжело вздохнул. Этот вздох говорил обо всем: «Опять началось». Он ловил себя на мысли, что их перепалки стали чем-то вроде фонового шума Поляны, таким же привычным, как скрип ворот или крики Заброшенных по ночам. Но в этом шуме таилась постоянная, разъедающая горечь. И причина была проста, как пять пальцев: Диана была девчонкой. А девчонкам, по неписаному, но железному убеждению Ньюта и изначальному недоверию Минхо, не место в бегунах. Слишком опасно. Слишком непредсказуемо. Слишком… эмоционально. Ирония была в том, что за три года Диана доказала все, что можно и нельзя. Она была быстрее Ньюта на коротких дистанциях, проворнее Минхо в скалолазании, а ее инстинкты не раз спасали им шкуру в тупиках, где логика Ньюта давала сбой. Она стала бегуном не по их милости, а вопреки. Вырвала это право в жестоком споре, победив в испытании старого бегуна. И с тех пор они были скованы вместе — трио, которое в лабиринте двигалось как единый механизм, идеально дополняя друг друга, а на Поляне разлеталось на острые, враждебные осколки. «Сегодня идем на Северо-Запад, — глухо проговорил Минхо, прерывая перепалку. — Новый сектор открылся после смены ночью. Видел со стены. Похож на каменный лес». Ньют кивнул, сразу переключившись. Диана лишь сжала губы, уже мысленно прокладывая маршрут по воображаемым уступам. И в этот момент раздался звук. Знакомый, жуткий, полный тревожной надежды. Глухой металлический лязг, эхом разнесшийся по Поляне. Затем скрежет, вой старых механизмов. Лифт. Все замерли. Лифт приходил редко, раз в несколько месяцев. Он приносил припасы, скудные инструменты… и новых людей. Заброшенных. Не помнящих ничего — ни своего имени, ни прошлого, ни как они здесь оказались. Только страх и пустоту. Взгляды Ньюта, Минхо и Дианы встретились. На секунду в них не было ни вражды, ни раздражения. Была лишь мгновенная, отточенная годами синхронность. Они были бегунами. И новые люди — это была их ответственность. Первыми всегда шли они. Не сговариваясь, они двинулись к глубокой шахте в дальнем углу Поляны. К ним уже бежали другие обитатели — худые, изможденные, с глазами, в которых жила вековая усталость. Они столпились вокруг, шепчась. Лифт, грубая железная клетка, уже замерла на земле. Внутри, прижавшись в углу, виднелась фигура. Минхо первым подошел к открытой решетчатой двери. Ньют — чуть сбоку, готовый ко всему. Диана осталась снаружи, ее цепкий взгляд сканировал темноту клетки, ища признаки опасности. В лифте стояла девушка. Она была молодой, на вид лет шестнадцати-семнадцати. Длинные, как смоль, черные волосы спадали беспорядочными прядями на плечи и спину, скрывая часть лица. Она была одета во всё черное: узкие, порванные в нескольких местах джинсы и простой черный топ. На бледной коже рук, шеи, щиколоток виднелись свежие ссадины и мелкие раны, будто ее волокли по камням. Она не рыдала, не металась. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела прямо перед собой огромными карими глазами, в которых плескался только немой, всепоглощающий ужас. Тишина повисла над толпой. Обычно новички кричали, плакали, задавали бесконечные вопросы «где я?». Эта — просто смотрела. И тогда Диана, неожиданно для самой себя, сделала шаг вперед, обойдя Минхо. Ее движения были не резкими, а какими-то… осторожными. Она остановилась прямо перед решеткой, не заходя внутрь. Их взгляды встретились. Карие глаза встретились с карими. В глазах Дианы не было ни жалости, которую так ненавидела она сама, когда оказалась здесь, ни раздражения. Был холодный, ясный отблеск понимания. Одиночества перед лицом безумия. Молча, Диана протянула руку через порог лифта. Не чтобы помочь выйти. Чтобы помочь встать. Девушка медленно перевела взгляд на протянутую руку, потом снова на лицо Дианы. Казалось, в ее пустом взгляде что-то дрогнуло. Она разжала сцепленные пальцы и, неуверенно, положила свою холодную ладонь в ее. Хватка Дианы была твердой, надежной. Она не потянула, она просто стала опорой. Девушка шагнула из клетки на твердую землю Поляны, пошатнувшись. Диана не убрала руку, позволив ей держаться за предплечье. И вот они стояли: новичок в черном, вся — воплощение потерянности, и бегун в черном, вся — воплощение вызова, который она бросила этому месту. «Ну что, — раздался сзади насмешливый голос Ньюта. — Наша зазнайка Диана нашла себе подружку по несчастью?» Диана отпустила руку девушки и резко обернулась, но Ньют уже перехватил инициативу. Он шагнул вперед, к новичку, и на его лице появилась кривая, но по-своему ободряющая улыбка. «Привет, — сказал он. — Я Ньют. А это наша местная заноз… ой, то есть Диана». Диана, не отводя от него ледяного взгляда, локтем со всей силы ткнула его в бок. «Эй!» — взвыл Ньют, хватая себя за ребра. — «Следи за собой, прыгунья!» «А я тебе советую то же самое сделать со своим языком, бегун!» — огрызнулась она, вставая к нему плечом к плечу, но не в союзе, а в новой конфронтации. «Попрыгун, может, ты заткнешься?» «Бегун, завались ты сам!» Минхо снова покачал головой, словно уставший воспитатель. Он грузно шагнул между ними, раздвигая их плечом, и обратился к девушке. Его голос был низким, спокойным, как гул далекого обвала. «Здравствуй. Я — Минхо. Это Ньют и Диана. Мы — бегуны. Ищем выход из Лабиринта». Он выдержал паузу, давая словам улечься. Девушка смотрела на него, на дерущихся, как кошки, Ньюта и Диану, на окружающие ее испуганные лица. «Ты кто?» — спросил Минхо просто. Девушка открыла рот. Шевельнула губами. Звука не было. Она попыталась снова, и на этот раз вырвался хриплый, срывающийся шепот. «Я… Я не помню». Она коснулась пальцами виска, и в ее глазах вспыхнула настоящая паника. «Ничего. Я не помню ничего. Кто я?» Толпа зашептала. Обычная история. Но Минхо не отводил взгляда. «Ничего? Имя?» — переспросил Ньют, уже забыв про ссору, его аналитический ум тут же включился в новую задачу. Девушка отрицательно покачала головой. Она снова обхватила себя руками, но теперь ее плечи не были ссутулены от страха. Они были напряжены, как тетива. И в ее позе, в том, как она поставила ноги, в внезапной собранности взгляда, мелькнувшего сквозь панику, было что-то… знакомое. Что-то, что заставило Диану прищуриться. Это не была поза жертвы. Это была поза того, кто готов дать отпор. Кто уже это делал. «Слабость» — это было не про нее. Отвага, та самая безумная, яростная отвага, что горела в Диане, казалось, тлела и в этой девушке. Но без грубости, без вызова. Тихая, холодная решимость. «Ладно, — вздохнул Минхо, обводя взглядом толпу. — Всем расходиться. Фрайпан — позаботься о ней, дай воды, покажи, где будет спать». Пожилой мужчина кивнул, робко потянулся к девушке. Но та слегка отшатнулась, и ее взгляд снова, почти неосознанно, нашел Диану. А Диана смотрела на нее. На эти черные волосы, на эти карие глаза, полные той же потерянности и той же непогасшей искры, что когда-то были в ее собственных. Она видела в ней не слабую новичка, а… вопрос. Еще одну загадку, которую принес им Лабиринт. И, возможно, отгадку. Где-то высоко над ними, в гранитных недрах, Лабиринт, казалось, затаил дыхание. Он принес им не просто нового обитателя. Он принес перемену. Тихий шепот на пороге бури. И три бегуна, три части одного сломанного целого, почувствовали это кожей. Их война друг с другом была отложена. На смену ей приходило что-то новое. Что-то, что начиналось с протянутой в темноте руки и взгляда, в котором узнали себя.