Демонический бойзбенд

Saja Boys были приглашены в здание агентства Elysium Entertainment на личную встречу с Паком Соджуном. Само приглашение, переданное через Зена, было лаконичным и не терпящим возражений: «Завтра в десять утра. Кабинет директора. Не опаздывайте». Ничего больше. Здание агентства давило. Не физически, а атмосферно: стекло, сталь и холодный свет галогенок, в которых всё казалось искусственным, временным, как декорация для какого-то дорогого, но бездушного фильма. Они прошли через лобби, гулкое от собственных шагов, и все пятеро невольно сбились в более тесную группу. Всё здесь, включая воздух, пахло деньгами, властью и чем-то ещё, чего они не могли определить, но что заставляло насторожиться их демоническую суть. Именно в этот момент, у самого входа в лифтовый холл, они столкнулись с Лим Мин Су. Он выходил из лифта, в сопровождении пары человек с ноутбуками, явно спешил. Увидев их, он резко остановился, заставив и свою свиту замерть в неловкой суете. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по группе, задержался на Джину с лёгким кивком, на Хве Ёне — с чуть более тёплым, но всё ещё деловым, и наконец нашёл Романса. Всё произошло за мгновение. Ни слова не было сказано. Но воздух между ними изменился. Мин Су не улыбнулся. Он просто посмотрел на Романса. Взглядом, который длился на секунду дольше, чем нужно, и был лишён привычной публичной лёгкости. В нём было что-то твёрдое, вопросительное и… прикрытое железной волей тепло. Он слегка склонил голову, и Романс, с сердцем, внезапно забившимся как птица в клетке, ответил тем же. Его пальцы сами собой сжались в кулаки. Это был чистый, немой флирт взглядами. Затем Мин Су снова стал «Лило», улыбнулся всей группе обезличенно-профессиональной улыбкой, бросил «удачи, ребята» и растворился в коридоре со своей свитой. — И какого чëрта это было? — неожиданно образовавшуюся тишину разрезал недовольный голос Чон Юнсо. Он смотрел на Романса так, словно он поставил ему подножку и посмеялся над ним. — Розочка, только не говори, что тебя что-то связывает с этим придурком. Романс был пойман врасплох. Прагматизм Юнсо достиг его и заставил вынырнуть из своих розовых мыслей, из своих новообразовавшихся чувств и опомниться. Что ответить на столь требовательный вопрос макнэ, он даже не представлял, потому что врать совершенно не хотелось. Чем он тогда будет лучше того же Джину? Но и говорить правду было слишком рискованно. Заметив чужое замешательство и всë прекрасно осознав, на помощь парню прошёл Хве Ëн. Он оборвал не начавшиеся разборки. — Юнсо, давай мы обсудим это тогда, когда будет более подходящая обстановка. Не заставляй нас медлить. Квихва фыркнул и отвернулся. Сделал вид, что глубоко обиделся. Группа двинулась дальше, решив не обострять ситуацию. Поднявшись на нужный этаж, парни шли по бесконечно длинному, безликому коридору. Напряжение росло с каждым шагом. Они не понимали, зачем их сюда вызвали. Зен лишь безучастно пробормотал, что это «плановое обсуждение стратегии», но по его тону было ясно, что и он в неведении. Наконец они остановились перед дверью. Невероятно пугающе деловой дверью. Глубокая, тёмная древесина, массивная латунная ручка, табличка с именем «Пак Соджун. Директор». Из-за неë не доносилось ни звука. Абсолютная тишина. Джину глубоко вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и постучал. — Войдите, — раздался из-за двери спокойный, знакомый голос. И они вошли. Кабинет был огромным, с панорамными окнами во всю стену, залитый холодным утренним светом. Всё здесь: от огромного письменного стола из чёрного дерева до минималистичных полок с книгами по бизнесу и трофеями (реальным или бутафорскими, было не понять) — кричало о контроле и деньгах. За столом сидел Пак Соджун. Он улыбался. Широко, неестественно. Как хищник, который уже загнал добычу в угол. Но не он один привлёк внимание демонов. У окна, спиной к городу, стоял ещё один человек. Вернее, существо. Он был худым, ростом с Бэйби, но в его позе читалась упругая, кошачья сила. На вид ему можно было дать около тридцати. Длинные, иссиня-чёрные волосы были собраны в низкий, строгий хвост, из которого выбивалось несколько прядей, обрамлявших узкое, бледное лицо. И глаза… глаза были жёлтыми. Не янтарными, как у Зена, а именно жёлтыми, как у хищной птицы. Без тепла. Без души. Он обернулся, и парни всем существом почувствовали холодную волну, исходящую от него. Это был не человек. — А, вот и наши звёзды! — воскликнул Пак Соджун, жестом приглашая их войти. — Проходите, проходите, не стесняйтесь. Парни вошли, неловко столпившись посреди просторного кабинета. Им не предложили сесть. — Ну, как вам, мальчики, нравится новая жизнь? Лучше того, что у вас когда-то было? — мягко усмехнулся мужчина, но для демонов это прозвучало хуже открытой издëвки. — Я видел ваши успехи и, признаться честно, искренне удивлëн. Я не верил в эту затею, но вы окончательно разубедили меня. За столь короткий срок вам удалось стать популярнее тех, за кем стоят большие лейблы. Вы — уникумы. Что среди людей, что среди демонов. — Может, сразу перейдëшь к сути, Джун, или так и будешь усыплять бдительность этих… «чертят», — с презрением высказался неизвестный, скривив губы. Кажется, находиться здесь ему было неприятно. — Всегда ты такой, Ки, — ничуть не смутившись, усмехнулся Соджун. — Что ж, мальчики, садитесь. Нам есть, о чëм с вами поговорить. — И о чëм же? — осторожно спросил Джину, садясь посередине довольно вместительного дивана. Остальные сели по бокам от него. — О сущих мелочах, — отмахнулся Пак Соджун и встал со своего места, подойдя к мужчине и по-дружески обняв его за плечо, что вызвало на бледном лице мученически-гневную судорогу. — Позвольте познакомить вас с моим верным другом и товарищем, а также вторым генералом Гви-Ма, Сомун Ки… — Убери от меня свои руки, жалкое подобие разумной формы жизни, — опасно прошипел, словно змея, Сомун Ки и дëрнулся в сторону, сбрасывая чужую конечность со своего плеча. — И не называй меня другом. Бывший человек, ставший демоном, не ровня демону рождëнному под землёй. Усвой это наконец. Парни были шокированы услышанным. И, если слух их всех разом не подводил, перед ними сейчас был самый настоящий демон. Ещë и один из приближëнных Гви-Ма. Генерал. И от этого волосы на затылке шевелились. Несмотря на явную угрозу и враждебность демона, Пак Соджун громко рассмеялся и похлопал того по спине, не обращая внимания на стиснутые зубы и проявившиеся синие узоры. «Синие, — мелькнуло в голове Юнсо. — Водяной демон». — Не будь так серьëзен, Ки, мы же столько вместе прошли. В конце концов, я крайне эффективная боевая единица Гви-Ма. В отличие от кое-кого… — Заткни свою пасть, пока я не вернул тебя туда, откуда тебя забрали. Воздух в помещении накалился до предела. Пока Сомун Ки и Пак Соджун обменивались колкостями, которые пахли давней враждой, замаскированной под странное партнёрство, напряжение в кабинете достигло точки кипения. Глаза Юнсо метались между двумя «генералами», оценивая угрозу. Водяной демон. Второй по рангу. Это объясняло ту ледяную, безжизненную ауру, что исходила от него. Ауру глубины, в которой не было ни света, ни тепла. Джину, видя, что ситуация грозит перерасти в неконтролируемый конфликт, который поставит под удар их всех, решился на отчаянный шаг. Он негромко кашлянул, привлекая внимание. — Простите, что перебиваю, — его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё сжималось. — Но нас, как я понимаю, позвали сюда не для того, чтобы наблюдать за разборками. Если у вас есть для нас поручение или замечание, я прошу перейти к делу. Наше время, как и ваше, ограничено. Все взгляды упали на него. Сомун Ки медленно, как робот, повернул голову. Его жёлтые глаза, лишённые зрачков, пронзили Джину насквозь. В них не было гнева. Было холодное, безразличное любопытство. Пак Соджун, напротив, рассмеялся, но на этот раз смех был короче, деловитее. Он вернулся за свой стол и жестом пригласил Ки сесть в кресло рядом. Тот, фыркнув, опустился в него с грацией хищной кошки, продолжая сверлить взглядом Джину. — Прямолинейность. Ценю, — сказал Соджун, складывая руки на столе. — Что ж, к делу. Позвольте ещё раз, уже официально, представить: Сомун Ки. Водяной демон, второй из четырёх генералов Гви-Ма, и мой… партнёр по наблюдению за этим проектом, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал острее. — А также ваш новый старший менеджер, который возьмёт под личный контроль все репетиции и подготовку к Idol Awards. В комнате стало тихо. «Старший менеджер». Слова повисли в воздухе, полные скрытой угрозы. Это означало конец их и без того хрупкой автономии. Зен, со всей своей болью и отстранённостью, был одним из них. Этот же больше напоминал тюремного надзирателя, который с жестокой ответственностью подходит к своей работе. Страшно представить, как будет выглядеть его надзор. — Песня для церемонии, «Your Idol», — продолжил Соджун, и его голос потерял последние следы притворного дружелюбия. — До эфира остаётся чуть меньше месяца. А у вас, насколько мне известно, даже демо-версии нет. Я понимаю, — он сделал широкий жест, — творческий процесс, муза, вдохновение. Вы же артисты. Но позвольте напомнить вам кое-что. Гви-Ма не ваш поклонник, который будет терпеливо ждать нового релиза. Он — ваш продюсер. И инвестор. И он ожидает возврата вложений. Вовремя. Холодок пробежал по спине у каждого. Угроза витала в воздухе, густая и неоспоримая. Это был не выговор. Это было напоминание о том, на каких условиях они здесь находятся. Их жизнь среди людей, их слава, их «вторая попытка» — всё это была ссуда, выданная Королём Демонов. И срок выплаты по ней истекал вместе с дедлайном на песню. Джину почувствовал, как ладони становятся влажными. Он должен был что-то сказать. Оправдаться, пообещать, выиграть время. — Мы работаем над этим, — начал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Музыкальная основа готова, текст в процессе. Просто… мы хотим, чтобы это было идеально. Это же наш шанс закрепиться, нанести решающий удар по HUNTR/X. Поспешность может… — Может что? — перебил его Сомун Ки. Его голос был тихим, сипловатым, словно шум прибоя в бутылке. Он не отрывал от Джину своего цепкого взгляда. — Испортить ваш художественный замысел? Вы думаете, что у вас есть роскошь на «идеально»? У вас есть месяц. Недоработанный хит лучше, чем идеальная песня, которую вы не успеете представить. Эти безмозглые создания, которых вы называете «фанатами», сожрут всë, что вы им дадите. Он откинулся в кресле, и на его тонких губах появилась кривая, безрадостная ухмылка. — Но знаете, что самое забавное? Твоя манера, Син Джину, увиливать, извиваться, искать оправдания… — он перевёл взгляд на Пака Соджуна, который смотрел в окно, делая вид, что не слушает. — Она до боли напоминает мне кое-кого. Когда тот только начинал и пытался выкрутиться из каждой щели, куда его загоняли приказы сверху. Пак Соджун не отреагировал. Но напряжение в его плечах выдавало, что он всё слышит. Джину сглотнул. Сравнение с Паком Соджуном, с этим загадочным, опасным существом, который когда-то тоже был человеком, не сулило ничего хорошего. Оно ставило его в один ряд с ним. Я… не такой, как он… Неуверенная мысль промелькнула в голове, отдаваясь эхом в ушах. Не такой. — Мы не увиливаем, — твёрдо, сказал Хве Ён, заметив колебания лидера. Теперь все взгляды переключились на него. Он сидел прямо, его взгляд был направлен на Сомуна Ки. — Мы делаем всё, что в наших силах. Но создание чего-то стоящего требует времени. Так работает индустрия. К тому же, это реалистично и не вызывает подозрений. Сомун Ки медленно кивнул, будто ожидая этого. — Ваши «силы», — произнёс он с лёгким презрением, — и ваше «время» оплачены Гви-Ма. И он начинает терять терпение. Я здесь для того, чтобы это терпение продлять. Потому что он уже начинает злиться и думать, что вы специально тянете время. Поэтому завтра в девять утра я буду в репетиционном зале. И вы будете там же. С готовой структурой песни и первыми набросками хореографии. Если к тому времени прогресс будет неудовлетворительным… — он не закончил фразу, просто провёл ладонью по воздуху. Жест был пугающе неопределённым и оттого ещё более зловещим. Пак Соджун наконец обернулся. Его лицо снова было маской делового спокойствия. — Ки будет курировать творческий процесс, поправлять какие-то детали в постановке и поможет с образами. Я же займусь медиа-стратегией и другими аспектами, — его взгляд скользнул по каждому из них, задерживаясь дольше на Джину и Юнсо. — Вы — наш самый многообещающий проект за последние десятилетия. Не разочаруйте. Помните, ради чего всё это затевалось. И ради кого. Последние слова прозвучали как самый страшный ультиматум. «Ради кого». Не ради фанатов. Не ради них. Ради Гви-Ма. Ради его победы над охотницами. Встреча была окончена. Их выпроводили тем же безликим коридором, тем же лифтом. Молчание, царившее между ними, было тяжелее любого разговора. Даже Юнсо не нашёл в себе сил для язвительного комментария. Только когда они вышли на улицу, в относительно безопасное пространство шумного города, Джину выдохнул. — Всё. Доигрались. Теперь по уши в дерьме. — Этот водяной… — начал Юнсо, но Хве Ён резко оборвал его. — Не здесь. Дома. Они пошли к машине, чувствуя на своих спинах тяжесть взглядов из тех самых панорамных окон, где, — они были уверены, — за ними всё ещё наблюдали. Наблюдали двое: бывший человек, продавший душу за власть, и демон, рождённый из самой глубины отчаяния, чтобы эту власть контролировать. А у них был месяц. Месяц на то, чтобы создать шедевр. Месяц на то, чтобы не «разочаровать». Месяц на то, чтобы не сгореть в пламени, которое они сами же и разожгли.

***

По возвращении домой напряжение между ними никуда не исчезло. Им пришлось копить его в себе, пока они смотрели, что у них, по своей сути, есть. — Простите, — извинялся Джину, выкладывая листы с набросками текста. — Это из-за меня. Песня давно была бы готова, если бы я не отстранился от вас на неделю. — Стоит признать, мы все занимались откровенной хернëй, — произнëс Юнсо, просматривая строчки и делая пометки на своей партии. — И по большей части, вы втроëм. Он указал на Джину, Романса и Ëна, на что те отреагировали, мягко говоря, не очень. — Ты это о чëм? — Хве Ëн нахмурился, не совсем понимая, к чему ведëт макнэ. Юнсо откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу. В его позе была привычная насмешливая расслабленность, но взгляд, брошенный на троицу, был острым, как отточенное лезвие. — О чëм, о чëм, — передразнил Юнсо, крутя карандаш между пальцев. — Давайте по полочкам. Наш великий и ужасный лидер, — он кивнул на Джину, — внезапно нашëл родственную душу в лице той самой охотницы, которая мечтает его прикончить. Романс, наш ангел, — взгляд переметнулся на покрасневшего Минджу, — по уши влип в образ айдола Лило. А ты, Лис, — Юнсо прищурился, глядя прямо на Ёна, — ты пялишься на нашего менеджера так, будто он не калека, а самый лакомый кусочек на всëм белом свете. Или у тебя просто жалость глаза застилает? Тоже вариант. Воздух в комнате стал густым и едким. Хве Ён побледнел. Он резко поднялся. — Ты переходишь все границы, Юнсо. Ты вообще понимаешь, что говоришь? — А что, не так? — Юнсо поднялся тоже. Он был ниже Ёна, но его поза, полная вызова, заставляла казаться его больше. — Я что-то перепутал? Джину не встречается с Руми? Ро не флиртует с Лим Мин Су? А ты, — он тыкнул пальцем в грудь Ёну, — не таращишься на Зена Аспасию каждый раз, когда он появляется, как побитая собака, которая хочет, чтобы её погладили? Или тебе нравятся такие? Сломленные? Так у тебя тут целый набор, выбирай! Слова ударили, как пощëчина. Хве Ён замер, его челюсть напряглась. Гнев, смешанный со стыдом и чем-то ещё, более глубоким и болезненным, вспыхнул в его глазах. — Выбирай слова, — прошипел он, делая шаг вперëд. — Ты сейчас ведëшь себя незрело. И совсем не знаешь, о чëм говоришь. — О, я знаю достаточно! — выкрикнул Юнсо, и его голос впервые за вечер сорвался, потеряв привычную язвительность и став просто громким, полным накипевшей злобы. — Я вижу, как вы все начинаете вести себя так, будто у вас есть будущее! Будто вы снова люди, у которых есть право на чувства, на связи, на какую-то там любовь! Вы что, забыли? Забыли, кто мы такие?! Последние слова прозвучали как рëв. Юнсо стоял, тяжело дыша, его голубые глаза горели синим, почти белым пламенем. Вокруг его кулаков, сжатых так, что побелели костяшки, воздух дрожал от жары. — Мы демоны! — продолжал он, уже не крича, а почти шипя. — Мы — падшие грешники, которым дали второй шанс только для того, чтобы использовать как пушечное мясо! У нас нет завтра! У нас нет права заводить отношения, влюбляться, строить планы! Наша единственная цель — выиграть эту дурацкую войну и заслужить право на забвение! А вы… вы начинаете строить из себя людей! Играть в нормальных парней! Предавать самих себя! И подставлять других! Романс, до этого момента молчавший, побледневший, поднялся. Он подошëл к Юнсо, стараясь говорить мягко. — Юнсо, успокойся, пожалуйста. Мы просто… мы все устали. Напряжены. Мы не… — Заткнись! — Юнсо резко развернулся к нему, и в его взгляде была такая ненависть, что Романс отшатнулся. — Особенно ты! Тряпка! Мальчик-жвачка! Вечно улыбаешься, вечно всех утешаешь! А сам, что, соскучился? Соскучился по тому, как тебя используют? Как на тебя смотрят, как на красивую секс-игрушку? Ты думаешь, этот твой Лило видит в тебе что-то большее? Он видит лишь милое личико и покорную душонку, которую можно приручить! Как и все остальные! Слова повисли в воздухе, ядовитые, невыносимые. Романс стоял, словно ему выстрелили в грудь. Вся кровь отхлынула от его лица. Его губы дрожали, глаза широко раскрылись, наполнившись невероятной болью и шоком. Он не мог вымолвить ни слова. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной. Даже Хве Ён онемел, уставившись на Юнсо с ужасом. И тогда заговорил Джину. Его голос, обычно такой контролируемый, прозвучал тихо, но с такой ледяной, смертоносной твёрдостью, что по коже побежали мурашки. — Чон Юнсо. Ты перешëл черту. Успокойся. Сейчас же. И извинись перед Романсом. Чон Юнсо медленно повернул голову к Джину. Пламя в его глазах уже потухло, сменившись пустотой и странным, почти детским упрямством. Он видел боль на лице Романса. Он осознавал, что натворил. Но гордость, та самая, ядовитая, ребячливая гордость, что всегда управляла им, оказалась сильнее. Он сжал губы, подбородок задрожал. — Нет, — выдохнул он. Голос его был хриплым, но твëрдым. — Я не буду извиняться перед этой… тряпкой. Потому что я не врал. Он посмотрел на Романса, на его полные слëз глаза, на дрожащие руки, и что-то внутри него дрогнуло. Но было уже поздно. Слова были сказаны. Рана нанесена. — Я… я не могу здесь находиться, — пробормотал Юнсо, отступая к двери. — С вами. С притворщиками и лицемерами. И прежде чем кто-либо успел среагировать, он резко развернулся, распахнул дверь и выбежал из дома. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, оставив после себя гробовую тишину и четырëх демонов, стоящих среди обломков только что взорвавшейся бомбы. Романс медленно опустился на пол. Он сидел, сгорбившись, обхватив себя руками, и беззвучно плакал, его плечи тряслись. Хве Ён подошëл к нему, опустился рядом, обнял, но слова утешения не шли. Что можно сказать после такого? Он просто обнял его. Также поступил и Ли Джихун. Джину стоял посреди комнаты, сжав кулаки. Его лицо было каменным. Он смотрел на закрытую дверь, за которой исчез Юнсо. Тот, кого они привыкли считать младшим. Просто потому, что он сам занимал эту позицию. А на деле он был куда опаснее их всех вместе взятых. И самым поломанным.

***

Чон Юнсо сидел на остановке, впившись взглядом в трещину на асфальте. Соджу в руке почти не согревало, только жгло горло горьким, неприятным жаром. Капюшон, кепка, маска — невидимость была полной. Он был тенью, пятном на фоне вечернего города, и это его устраивало. Рядом с ним, на холодной лавочке, не было никого. Хорошо. Потом появились они. Состоятельная семья. Это звучало в его голове с ледяным, знакомым презрением. Дорогие пальто, уверенные жесты, громкие, отточенные голоса, несущие не любовь, а приговор. Они ругали мальчика. Ему было лет тринадцать, не больше. Он стоял, опустив голову, прижимая к груди маленький, дрожащий комочек: белого котёнка с чёрными полосками и огромными, испуганными голубыми глазами. Слова долетали отрывисто: «Выброси эту гадость… аллергия… грязь… немедленно…» Юнсо сжал бутылку так, что затрещал пластик. Он не хотел этого видеть. Не хотел вспоминать. Он закрыл глаза, но образы лезли в голову сами: другой дом, другие лица, но те же слова. Те же холодные, беспощадные глаза, смотрящие на живое существо, как на мусор. Родители, закончив «воспитательный момент», зашли в здание, оставив мальчика одного на тротуаре. Тот постоял, потом, осторожно держа котёнка, медленно подошёл к остановке и сел на скамейку, в двух метрах от Юнсо. Не рядом, но достаточно близко, чтобы почувствовать. Мальчик был поглощён своим горем, тихо всхлипывая в воротник куртки, но котёнок в его руках беспокойно заёрзал, уставившись в сторону демона. Потом и мальчик поднял взгляд. Сначала на бутылку в руке незнакомца, потом — выше. Капюшон, кепка, маска скрывали почти всё, но не могли скрыть всё. Глаза. Осанку. Нечто неуловимое. Мальчик замер. Взгляд его стал пристальным, изучающим. Потом расширился от изумления. — Ты… — выдохнул он, не выше шёпота. Юнсо резко повернул голову. Голубые глаза под капюшоном вспыхнули предупреждающим холодным огнём. Он не произнёс ни слова. Просто посмотрел. Взглядом, в котором была обещание боли, если мальчик осмелится сказать что-то вслух. Мальчик вздрогнул, но не испугался. Наоборот, в его глазах вспыхнул азарт, смешанный с упрямством. Он прижал котёнка ближе к себе и прошептал ещё тише: — Бэйби? Юнсо с силой откинулся на спинку лавочки. Он хотел зарычать. Припугнуть. Сказать «пошёл вон». Но слова застряли в горле комом раздражения и усталости. Вместо этого он просто хрипло бросил: — Заткнись. И забудь, что видел. Мальчик фыркнул. Звук был таким неожиданно дерзким для его заплаканного лица. — Я думал, айдолы так себя не ведут, — сказал он уже громче, с вызовом. — На сцене вы все такие милые. А тут… пьёте на остановке и угрожаете детям. Юнсо усмехнулся. Зло, безрадостно. Он отпил из бутылки, чувствуя, как жидкость жжёт всё на своём пути. — Айдол — это работа, малыш. Как у твоих родителей. Они на людях тоже другие, да? — он кивнул в сторону здания, куда те ушли. Лицо мальчика снова потемнело. Он опустил взгляд на котёнка, который наконец успокоился и мурлыкал, уткнувшись носом в его ладонь. — Они… они никогда не бывают другими, — тихо сказал он. — Просто иногда громче, иногда тише. Юнсо смотрел на него. На тонкую шею, на слишком большие для его возраста руки, на тень под глазами, которую не скрыть. Он видел не ребëнка. Он видел отражение. Искажённое, да, живущее в другом времени, в других обстоятельствах, но отражение. Такого же мальчишку, которого когда-то раздавили, не оставив ничего, кроме злобы и желания сжечь всё дотла. «Ты счастливчик, — пронеслось в голове Юнсо с привычной, едкой горечью. — У тебя ещё есть этот комочек. И есть куда сбежать». Он не собирался этого говорить. Он собирался допить свою бутылку и уйти. Но что-то заставило его спросить, голос стал чуть менее резким: — Так и что, выкинешь его? Мальчик вздрогнул, прижал котёнка ещё сильнее. — Нет! — выпалил он, и в его голосе впервые прозвучала не детская обида, а стальная решимость. — Я… я куда-нибудь спрячу. На балконе. Буду подкармливать. Они ничего не узнают. Юнсо кивнул, глядя в пустоту. Знакомый план. Отчаянный, глупый, обречённый на провал. Но единственный. — Меня зовут Ли Джэхён, — неожиданно сказал мальчик, как бы представляясь. — А его… я ещё не придумал, — он погладил котёнка по голове. — Родители говорят, что я должен думать только об учёбе. О репетиторах. О будущем. А котёнок — это глупости. Отвлекает. Всё, что мне нравится, — это глупости. Он посмотрел на Юнсо, и в его глазах было странное, взрослое понимание. — А ты… ты можешь быть кем угодно. На сцене. Делать, что угодно. Прыгать, кричать, петь про что хочешь. Тебе повезло. Слова ударили с неожиданной силой. «Повезло». Если бы у Юнсо ещё оставались силы на ярость, он бы рассмеялся прямо ему в лицо. Или сжёг бы эту лавочку дотла. «Повезло». Продать душу, стать монстром, вечно чувствовать чужую боль, как свою, жить в страхе перед хозяином, перед расплатой, перед самим собой… Да, невероятное везение. Но он не сказал этого. Он смотрел на Джэхёна, на его сжатые в кулак пальцы, на котёнка, который теперь беззаботно спал у него на коленях, и видел не фаната, мечтающего о славе. Видел человека, который уже научился носить маску. Как и он сам. Только маска у Джэхёна была другой — послушного сына. А под ней… Юнсо вздохнул. Звук вышел усталым, не принадлежащим образу Бэйби. — Слушай сюда, малыш, — начал он, и его голос, лишённый привычной язвительности, стал низким, почти грубым, но не злым. — Эта вся… фигня со сценой, с песнями, с тем, что мы «можем быть кем угодно» — это пиздёж. Полный. Мы — марионетки. У нас тоже есть кукловоды. Только вместо родителей — агентства, менеджеры, фанаты, которые хотят видеть одно и то же. И если ты вдруг станешь неудобным, перестанешь вписываться в их красивую картинку… — он сделал паузу, глядя куда-то поверх головы мальчика, в ночную тьму. — Тебя выкинут. Быстро и без сожалений. Как твоего котёнка. Джэхён слушал, широко раскрыв глаза. Он ожидал чего угодно: автографа, ободряющих слов, может быть, даже лёгкой отповеди. Но не этой горькой, беспощадной правды, сказанной тем самым голосом, что на сцене пел о сладкой газировке и летней любви. — Так… так зачем вы тогда это делаете? — спросил он, смущённо. Юнсо снова усмехнулся, на этот раз как-то по-другому. С горькой иронией. — Потому что иногда, даже будучи марионеткой, ты можешь выбрать, какую песню станцуешь. И в эту секунду ты чувствуешь себя… живым. Ненадолго. Но это того стоит. А ещё… — он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, доверительным. — Иногда самая большая победа — не стать как они. Не дать им сломать то, что ты любишь. Даже если приходится прятать это на балконе. Даже если это всего лишь котёнок. Он откинулся назад, закончив. Он сказал слишком много. Нарушил все негласные правила. Но сейчас, сидя на этой холодной лавочке, с бутылкой дешёвого соджу в руке и с болью товарища, которую он сам причинил, горящей в груди, ему было плевать на правила. Джэхён смотрел на него. Слёзы на его глазах высохли. Взгляд стал ясным, твёрдым. Он медленно кивнул. — Вы… вы не такой, как на сцене, — сказал он. — Вы лучше. Юнсо фыркнул, но внутри что-то дрогнуло. Какая-то старая, окаменевшая часть. — Не радуйся раньше времени. Я тот ещë мудак. — Но вы честный мудак, — парировал Джэхён, и на его губах дрогнула первая за этот вечер улыбка. Потом он осторожно, одной рукой, поддерживая спящего котёнка, другой полез в карман куртки. Вытащил смятый блокнот и карандаш. — Можно… автограф? Только… не «Бэйби». Просто… Чон Юнсо. Юнсо смотрел на блокнот, потом на лицо мальчика. Он взял карандаш. Его пальцы, обычно такие точные и быстрые, дрожали. Он вывел своё имя. Не сценическое. Настоящее. Потом, после секундного колебания, добавил в уголке маленький, корявый рисунок — кошачье ухо. Джэхён забрал блокнот, посмотрел на автограф, и его улыбка стала шире, настоящей. — Спасибо, — прошептал он. Потом, словно решившись на что-то, быстро положил блокнот и протянул руку, обняв Юнсо за шею. Объятие было неловким, быстрым, но в нём была такая искренняя, детская благодарность, что у Юнсо перехватило дыхание. — Я не зря… больше всех вас люблю. Он отстранился, взял котёнка и встал. — Мне пора. Они скоро выйдут. — Стой, — неожиданно сказал Юнсо. Он вытащил из кармана свой телефон. — Давай обменяемся номерами. Джэхён удивился. — Зачем? — На всякий случай, — буркнул Юнсо, не глядя на него. — Если… если с котёнком что-то случится. Или ещё с чем. Если будет совсем херово. Напишешь. Не обещаю, что отвечу. Но… напишешь. Говорят, что такое помогает. Он не знал, зачем это делает. Это было глупо, опасно, нарушало все мыслимые границы. Но он не мог отпустить этого мальчишку, это отражение своего прошлого, просто так. Джэхён замер, потом медленно продиктовал номер. Юнсо вбил его в телефон под именем «Котёнок». И сказал свой номер Джэхёну. — Ладно, вали, — сказал он, пряча телефон. Джэхён кивнул, ещё раз улыбнулся, — той самой, смелой, полной новой надежды улыбкой, — и побежал прочь, прижимая к груди своё сокровище. Юнсо смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за углом. Потом поднял взгляд на небо, где не было видно ни звёзд из-за городской засветки. Бутылка в его руке была почти пуста. Гнев ушёл, оставив после себя тяжёлую, утомительную пустоту и осадок стыда. Стыда за то, что он наговорил Романсу. За то, что сбежал. Он достал телефон, открыл чат с группой. Последнее сообщение было личным. От Хве Ёна, отправленное час назад: «Где ты?» Больше ничего. Юнсо закрыл глаза. Образ Джэхёна, бегущего с котёнком, смешался с образом Романса, сидящего на полу со слезами на глазах. Два сломленных существа. Одно — ещё имеющее шанс. Другое… другое он сломал сам. Он набрал сообщение. Стёр. Набрал снова. Я у остановки на Мёндоне. Туплю. Пойду домой. Скоро. И… передай Ро… передай ему, что я… что я конченый идиот. Он отправил и выключил экран. Встал, размял затëкшие ноги. Бутылку швырнул в урну. Он должен был вернуться. Извиниться. Попытаться залатать то, что разорвал своими же словами. Потому что, в конце концов, они были его единственной семьёй. Странной, сломанной, демонической, но семьёй. Он натянул капюшон сильнее и зашагал в сторону дома, оставляя за спиной пустую остановку и эхо чужой, детской боли, которая так отчаянно напоминала его собственную.

***

Чон Юнсо стоял перед дверью в комнату Романса, будто это были ворота в другое измерение, а не просто кусок дерева. В ушах все еще гудел гулкий звук захлопнутой входной двери — того, первого побега. Сейчас он вернулся. Но зайти в свою комнату было проще, чем ступить сюда. Перед остальными он отбрехался. Сухое «сорян, погорячился», кивок Джину, взгляд мимо Ëна, молчаливый вздох в сторону Джихуна. Прокатило. Они приняли это, потому что так проще. Потому что война с охотницами на пороге, потому что песню нужно завтра, потому что они все устали от драм. Но с Романсом так не прокатит. С ним нельзя было просто кивнуть и разойтись. Он был той самой клейкой лентой, что скрепляла их разбитые осколки. И Юнсо только что со всей дури стукнул молотком по этой ленте. Юнсо поднял руку, замер. Пальцы сжались в кулак. Какие слова? «Прости»? Слишком просто. «Я был не прав»? Он и сейчас не был уверен, что полностью неправ. Там, в глубине, в самой ядовитой части его души, сидело убеждение: они наивны. Они играют с огнём. Они забывают, кто они. Но способ, которым он это высказал… Способ был подлым. Болезненным. Он целился в самые незащищенные места, потому что сам был полон ран и хотел, чтобы другие тоже почувствовали боль. «Тряпка. Мальчик-жвачка. Секс-игрушка». Фразы горели у него на языке, как кислота. Он снова увидел лицо Романса в тот момент — белое, искажённое шоком и такой глубокой, молчаливой болью, что у Юнсо до сих пор сводило живот. Чёрт. Просто чёрт. Он психанул. Не думая, не планируя, просто от отчаяния и усталости от собственных мыслей, он трижды резко постучал костяшками пальцев по дереву. Тишина. Потом мягкий шорох, шаги. Дверь приоткрылась. Романс стоял в проеме. Он переоделся в простые серые штаны и белую футболку, розовые волосы были собраны в небрежный хвост. Его лицо было спокойным, но усталым. Ни слёз, ни гнева. Пустота. Он скрестил руки на груди, облокотившись на косяк, и просто смотрел. Ждал. Юнсо открыл рот. Язык будто прилип к небу. — Я… — начал он, голос сорвался на хрип. Он сглотнул, попытался снова, глядя куда-то в область плеча Романса. — Ро. Послушай. Я… я нëс чушь. Там, внизу. Полную… ересь. Я был зол. Не на тебя. Вообще не на тебя. Просто… всё накопилось. Этот урод Ки, этот стервятник Соджун, эта проклятая песня, этот страх, что мы все сейчас провалимся и нас… — он замолчал, чувствуя, как слова путаются, выходят не такими, какими должны. — Но это не оправдание. Я перешёл границу. Я знаю. Я… мне жаль. Правда. Он рискнул поднять взгляд. Романс слушал. Его выражение не изменилось. Ни осуждения, ни прощения. Просто… слушал. И это было в тысячу раз хуже. От этой тишины, от этого спокойного ожидания в Юнсо что-то надломилось. Весь вечер: встреча с демоном-генералом, взрыв дома, бегство, мальчик с котёнком, эта щемящая, знакомая боль в его глазах — всё это накопилось, как вода за дамбой. А спокойный взгляд Романса стал той последней каплей. Давление прорвало. — Нет, блять, — вырвалось у него, голос снова сорвался, на этот раз слëзно. Он не мог это сдержать. — Это не то. Не так. Я… я испортил всё. Ты… ты единственный, кто ко мне нормально относился. Кто не боялся, не считал за психа. Кто просто… пускал меня спать рядом, когда мне было плохо. Кормил с ложки супом, когда я травился этой дрянью. А я… я тебе сказал такое… Его дыхание перехватило. Горло сдавило. Глаза заволокло горячей, предательской влагой. Он отчаянно моргал, пытаясь прогнать слёзы, но они катились сами, по щекам, под маску, которую он уже сдëрнул. — Я трус, — прохрипел он, и слова потекли сами, бесконтрольные, горькие, как желчь. — Я боюсь. Я боюсь всего. Забвения. Того, что Гви-Ма снова заберёт всё. Что мы проиграем. Что я снова окажусь там, внизу, один, и снова буду просто… Блуждающим Огоньком, который никому не нужен. И я вижу, как вы… как вы начинаете жить. Находите кого-то. Начинаете верить, что может быть что-то большее. И я… я завидую. И злюсь. Потому что я не могу. Я не умею. Я знаю только как жечь и кричать. А ты… ты умеешь любить. Даже после всего. И я… я испугался. Что если ты научишься любить кого-то другого… настоящего… то поймёшь, насколько я… я ненастоящий. Сломанный. Злой. Глупый ребёнок, который так и не вырос! Он не выдержал. Ноги подкосились. Не думая, не планируя этого позора, он рухнул на колени прямо на холодный пол коридора. Руки вцепились в штанины Романса, цепко, отчаянно. — Прости, — рыдал он, уткнувшись лбом в колено Романса. Его тело тряслось от рыданий, которые он пытался подавить, отчего получались только уродливые, сдавленные всхлипы. — Прости, прости, прости. Я не хотел. Я не хотел тебя ранить. Ты… ты самый лучший из нас. Самый добрый. Самый… настоящий. А я… я просто тварь. Трусливая, злая тварь, которая бьёт тех, кто к ней с добром. Просто потому что не знает, как по-другому. Он плакал, и слова смешивались со слезами, становились неразборчивыми. Он не видел выражения лица Романса. Не видел, как тот замер на секунду, как его собственное дыхание перехватило, как каменная маска на его лице дала первую трещину. Юнсо был поглощён только своей болью, своим стыдом, своим страхом. Он изливал наружу все то, что копилось в нём веками, все те мысли, которые он никогда и никому не говорил, даже самому себе. Он не заметил, как Романс медленно, очень медленно, развёл руки. Не заметил, как тот наклонился. — Юнсо, — тихо сказал Романс. Его голос был нежным, но твëрдым. — Встань. Юнсо лишь сильнее вцепился в его штанину, тряся головой. — Не могу… не заслуживаю… — Встань, — повторил Романс, и в его голосе прозвучала та самая, мягкая, но не допускающая возражений сила, которая заставляла слушаться даже Джину. Он взял Юнсо под мышки. — Встань. Сейчас же. Движение было не грубым, но решительным. Юнсо, ослабевший от рыданий, позволил поднять себя. Он стоял, пошатываясь, опустив голову, не в силах поднять взгляд. Слёзы всё текли и текли. И тогда Романс обнял его. Просто обнял. Крепко, по-настоящему. Одной рукой прижимая к себе, другой гладя по взмокшим от слёз и пота бирюзовым волосам. — Я не злюсь, — прошептал он ему прямо в ухо. — Я был обижен. Мне было больно. Но я не злюсь. Потому что злиться на тебя — это как злиться на грозу за то, что она гремит. Это просто твоя природа. Иногда ты жжëшь. Иногда — гремишь. Но ты никогда не бьëшь в тех, кто слабее. Ты защищаешь. Даже когда делаешь это ужасным способом. Юнсо замер в его объятиях, всхлипывая. Эти слова… они не были прощением. Они были чем-то большим. Пониманием. Принятием. — Я… я сказал ужасные вещи… про тебя и Лило… — Ты сказал то, чего боишься сам, — тихо ответил Романс, не отпуская его. — Что тебя используют. Что ты — всего лишь игрушка. Я это знаю. Я это чувствую. И да, может, ты и прав в чем-то. Но это мой выбор. Моя ошибка, которую я, возможно, совершаю. Но это моё. Так же, как и твои страхи — твои. И твоя злость — твоя. Но это не значит, что ты — тварь. Он отстранился, взяв Юнсо за плечи, и заставил того посмотреть на себя. Глаза Романса были серьёзными, но в них не было ни капли лжи. — Ты — Чон Юнсо. Блуждающий Огонёк. Наш макнэ. Наш самый дерзкий и самый ранимый. Тот, кто ест острый соус литрами и боится сладкого. Тот, кто только что извинился на коленях, потому что понял, что причинил боль. Разве трусы так поступают? Юнсо смотрел на него, широко раскрыв глаза. Слёзы медленно перестали течь. В груди, вместо ледяного кома страха, появилось что-то тёплое и хрупкое. Что-то вроде надежды. — Я… — он попытался что-то сказать, но слова снова застряли. — Молчи, — мягко сказал Романс и снова притянул его к себе, на этот раз просто держа. — Просто молчи. И слушай. Мы все боимся. Все. Джину боится, что его предательство было напрасным. Ëн боится, что его жертва ничего не стоит. Джихун боится, что его голос так и останется никем не услышанным. А я… я боюсь снова любить и снова потерять. Мы не команда супергероев. Мы — кучка напуганных демонов, которые пытаются выиграть немного времени перед тем, как мир снова их раздавит. И единственный способ это сделать — быть вместе. Даже когда мы говорим друг другу гадости. Даже когда ненавидим друг друга на пять минут. Потому что кроме нас… у нас никого нет. Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель, разбивая стены, которые Юнсо выстраивал вокруг себя веками. Юнсо обнял его в ответ. Сначала неуверенно, потом всё сильнее. Он прижался к его плечу, вдыхая знакомый, сладковатый запах — шампунь с вишней и что-то еще, что было просто Романсом. — Я всё испортил, — прошептал он уже без истерики, просто констатируя факт. — Ничего ты не испортил, — ответил Романс, легонько тряхнув его. — Ты просто устроил небольшой пожар. А мы, демоны, от огня становимся только крепче. Но в следующий раз, — его голос стал чуть строже, — если тебе будет страшно или одиноко… можешь просто прийти и сказать. Без взрывов. Без оскорблений. Просто скажи: «Ро, мне пиздец как страшно». И я пойму. Мы все поймëм. Обещаешь? Юнсо кивнул, уткнувшись носом в его футболку. Он чувствовал себя измотанным, опустошëнным, но… чистым. Как после грозы, когда воздух свеж, а небо ясно. — Обещаю, — прошептал он. Они так и стояли, в темном тихом коридоре, двое сломленных существ, нашедших в объятиях друг друга не решение всех проблем, а просто передышку. Тихий островок в море страха и безумия, который им предстояло переплыть.