Осколки ангела

Оказалось, что найти родственников проще, чем убедиться, что их нет. Хлоя, с неожиданной для самой себя хваткой, стала звонить, писать, ходить по инстанциям. Девочку звали Эва. Семнадцать. Из небольшого городка за пятьсот километров. Родители погибли в автокатастрофе. Бабушек-дедушек в живых не было. Дяди-тети, двоюродные братья – отмахивались. У кого-то свои семьи и проблемы, кто-то просто не хотел связываться с инвалидом. Слово «корсет» и «травма позвоночника» действовали как ледяной душ. Круг замкнулся на них, на Майкле и Хлое. Два месяца бумажной волокиты, и вот оно – удочерение. Не праздник, а скорее, протокол. Поставили галочку в графе «семья». Дали им папку с документами и хрупкое, сломанное существо на попечение. Решили проинформировать сына. Гудок. Ещё гудок. Майкл сказал прямо, без прикрас: —Забрали девочку, она одна. Травма тяжелая. Будет жить с нами. Теперь она сестра. В трубке долго молчали. Потом парень хрипло спросил: —И как, надолго? – Навсегда, – ответил Майкл и положил трубку. Больше они не звонили. Парень появился через неделю, под вечер, когда Эву уже выписали и привезли домой. Хлоя открыла дверь. Сын пахнул холодом, сигаретами и чем-то тяжёлым – перегаром или усталостью. Он был высокий, как отец, полностью белый, с потрёпанными пепельными волосами, неимоверно широкий, со спортивным телосложением. На первый взгляд не скажешь, что запивается. – Ну, где она, наша новая головная боль? – пробормотал он, протискиваясь в прихожую. Хлоя шикнула на него и кивнула в сторону гостиной. Там, в самом углу дивана, укутанная в старый плед, сидела Эва. Она казалась ещё меньше, чем в больнице. На ней были просторные серые спортивные штаны и огромный свитер Хлои. И корсет. Белый, жёсткий, медицинский. Он выглядел чужеродно и жестоко на её тонком теле, как панцирь или ошейник. Она сидела совершенно неподвижно, только пальцы перебирали край пледа. Смотрела в окно, где уже темнело. Парень остановился в дверном проёме. Всё его напускное безразличие куда-то сдулось. Он увидел не «сестру», не «головную боль». Он увидел девочку в клетке из пластика и ремней, прикованную к дивану в чужом доме. Девочку, которая смотрела в окно, как в аквариум. – Привет, – выдавил он. Эва медленно повернула голову. Движение было осторожным, будто она боялась что-то сломать внутри. Лицо бледное, прозрачное. Глаза огромные, тёмные. В них не было ни страха, ни интереса. Пустота. – Привет, – тихо ответила она. Голос был ровным, без интонации. Наступила тягостная пауза. – Меня Амен. Сын... их, – он мотнул головой в сторону кухни, где слышался звук посуды. – Будешь жить тут, значит. Эва кивнула, один раз. И снова отвернулась к окну. Разговор был исчерпан. Амен прошёл на кухню. Майкл стоял у раковины, мыл чашку. – Ну и? – спросил сын, доставая из холодильника банку пива. – Что «и»? – не оборачиваясь, сказал Майкл. – Ходить будет? – Врачи говорят, будет. Но не скоро. И не так, как раньше. – А учиться? – Дома. Учитель будет приходить. Амен щёлкнул кольцом банки, сделал большой глоток. – Весело. Всю жизнь на шее сидеть. Майкл резко обернулся, мокрыми руками. Лицо его потемнело. – Ты сюда пришёл – пришёл. Сиди тихо. Не пришёл – иди туда, где был. Она никому на шее не сидит. Понял? Амен усмехнулся, беззвучно, и вышел, хлопнув дверью в свою комнату. Прошла неделя. Эва была тихим призраком в доме. Она передвигалась медленно, скованно, держась за стены. Корсет скрипел при каждом движении. Спала она сидя, подложив подушки. Хлоя ухаживала за ней с молчаливой, почти профессиональной бережностью: помогала мыться, делала массаж ног, которые слабели без движения, ставила перед ней еду. Эва говорила «спасибо» и «пожалуйста». Всегда. Даже когда Хлоя поправляла ей подушки. Это было невыносимо вежливо. Амен почти не выходил из комнаты. Он слышал, как ночью скрипит пол – это Эва осторожно брела в туалет. Слышал, как утром Хлоя уговаривает её сделать упражнения, а в ответ – только сдавленное «мне больно». Он видел, как отец, обычно замкнутый, пытался шутить за завтраком, и как его шутки повисали в воздухе, натыкаясь на пустой взгляд Эвы. Однажды вечером Амен вышел на кухню за сигаретами. Эва сидела за столом, перед ней лежала открытая книга, но она не читала. Просто смотрела на страницу. На ней была всё та же огромная кофта, волосы были собраны в небрежный хвост. Без корсета она, наверное, была бы хрупкой. С ним – она была какой-то... собранной. Как вещь, упакованная для долгой пересылки. – Чего? – спросил он, не выдержав её молчаливого присутствия. Она вздрогнула и медленно подняла на него глаза. – Ничего. Просто сижу. – Скучно, да? Она пожала плечами. Жёсткий воротник корсета хрустнул. – Не знаю. Я не помню, как бывает не скучно. Он замер с пачкой сигарет в руке. Это была первая фраза за все дни, в которой была не вежливость, а что-то настоящее. Боль. – Что не помнишь? – осторожно спросил он, садясь на стул напротив. – Всё, что было до... – она мотнула головой, не договаривая. – Как будто я родилась тут. На этом диване. В этом... – она чуть дотронулась до края корсета под свитером. – Бред, – хмуро сказал Амен. – Вот я, например, отлично помню, как в пятнадцать лет с друзьями на речку ездили. Костёр, водка, девчонки. Всё. Она посмотрела на него. В её пустых глазах что-то дрогнуло. Любопытство. – А больно было? После водки? Амен фыркнул. – О, ещё как. Голова раскалывалась. Но это того стоило. – Странно, – прошептала она. – У меня болит спина. Просто так. Не за что. И это... не того не стоит. Он не нашёлся, что ответить. Закурил. Молчали. Дым клубился под лампой. – Можешь не сидеть тут, как в тюрьме, – буркнул он наконец. – Телек в зале. Включай что хочешь. – Я не знаю, что хочу, – честно сказала Эва. – Ну, найдешь. Клацай пульт, пока не надоест. Он встал, чтобы уйти. У двери обернулся. – И... не слушай, что я вчера говорил. Про головную боль. Я... иногда несу чушь. Она снова посмотрела на него. И впервые за все дни что-то похожее на слабую, едва уловимую улыбку тронуло уголки её губ. – Хорошо, Амен. Он кивнул и вышел, оставив её сидеть в освещённом дверном проёме кухни. Ему вдруг стало стыдно за свой запой, за свою свободу, которой он не ценил. И в этой стылости родилось что-то новое. Не братское чувство. Ещё нет. Просто осознание, что в соседней комнате живёт человек, который не просто сломан. Он стёрт. И, возможно, глядя на него, на его никчёмные попытки забыться, она начинает понимать, какая она на самом деле сильная. Чтобы просто сидеть. И дышать сквозь боль.