Осколки ангела

Врачи разрешили короткие прогулки. «Для настроения», — сказали. Для Эвы это было не для настроения. Это был акт отчаянной смелости. Выйти за пределы дома, где стены знали о ее боли. Выйти в мир, который не видел ее в корсете под одеждой, который не знал, как она ходит — медленно, осторожно, будто по тонкому льду. Амен пошел с ней. Не потому, что его попросили. Потому что отец грубо бросил: —А ты чего дома киснешь? Проветришься. Да и она не упадет, если с тобой. Приказ, замаскированный под предложение. Был слегка тёплый ноябрь. Хотя до этого было холодно и валил несколько дней снегопад. Снег слежался, почернел, и сквозь него пробивалась грязная земля. В воздухе висел острый, промозглый холод, пробирающий до костей. Эва шла, закутавшись в пуховик Хлои, который висел на ней мешком. Руки были глубоко в карманах. Она молчала, глядя себе под ноги, высматривая каждый кочковатый участок тротуара. Амен шел рядом, засунув руки в куртку. Ему было неловко. Неловко от ее медлительности, от этого тягостного молчания. Он хотел закурить, но не стал. — Не замерзла? — спросил он наконец, больше чтобы разрядить тишину. — Нет, — коротко ответила она. — В корсете, он… немного греет. Как будто печка. — Бред какой-то, — пробормотал он. Они дошли до старой детской площадки на краю их спального района. Качели ржавые, горка облезлая. Было безлюдно. Эва остановилась у скамейки. — Можно присесть? — Тебе можно? — Ненадолго. Он кивнул, смахнул с лавочки снег рукавом. Она села, осторожно, держась за спинку. Он сел рядом, на почтительном расстоянии, и все-таки достал сигарету. Не успел он сделать и трех затяжек, как услышал голоса. Громкие, развязные, перебивающие друг друга. Из-за угла пятиэтажки вывалилась компания. Трое парней. Амен узнал их. Школьные приятели, которые так и остались околачиваться в районе. Аш, Реймсс и его брат Реммао. Реймсс, коренастый, в спортивной куртке, заметил его первым. — О, Амен! Жив-здоров! Где пропадал, мужик? Они подошли, шумной гурьбой. Их взгляды тут же переключились на Эву. Она сжалась, буквально стала меньше в своем пуховике, отвела глаза. — А это кто у нас? — протянул Аш, худой и долговязый, с ехидной усмешкой. — Новенькая? — Сестра, — коротко бросил Амен, выпуская дым. — Не приставайте. — Сестра? — Реммао присел на корточки прямо перед Эвой, заглядывая ей в лицо. Она откинулась назад. — А мы и не знали, что у тебя сестренка. Симпатичная. Почему не знакомишь с друзьями? — Я сказал, отстань, — голос Амена стал ниже, жестче. Но Аш уже заметил. — А че она так сидит-то? Спина что ли болит? — Он подошел сбоку и, прежде чем Амен или сама Эва успели среагировать, легонько хлопнул ее ладонью между лопаток. Это был не сильный удар. Но для нее он был как разряд тока. Она вскрикнула — коротко, резко, от боли и неожиданности — и вся скрючилась, инстинктивно обхватив себя руками, лицо исказила гримаса. Корсет под пуховиком хрустнул, издав характерный пластиковый звук. Всем троим стало ясно, что с ней не так. — Опа! — засвистел Аш, отскакивая, как от чего-то заразного. — Да у нее там, блин, бронежилет! — Инвалид что ли? — фыркнул Реймсс, уже без тени дружелюбия, с холодным, плотоядным любопытством. — Че, Амен, тебе теперь и нянькой припахали? За калекой ухаживать? Амен встал. Медленно. Сигарету он бросил в снег. — Последний раз говорю. Пошли нахер отсюда. — Ой, обиделся! — Аш засмеялся, но в его смехе не было веселья. Была злоба. Злоба на все: на скуку, на свою никчемность, на Амена который хоть как-то пытался вырваться, и на эту странную девочку, которая была живым укором чужому несчастью. — Что, правда сестра? А то смотришь ты на нее как-то… не по-братски. Или вы тут свои, семейные, особенные? — он сделал непристойный намек движением бровей. Эва сидела, не двигаясь, уткнувшись лицом в воротник пуховика. Ее плечи слегка вздрагивали. От боли или от унижения — Амен не знал. Но внутри у него что-то оборвалось. Это было надругательство над чем-то хрупким, что он, сам того до конца не осознавая, начал оберегать. Он шагнул к Ашу. Не быстро. Смертельно спокойно. И без всяких предупреждений со всей дури ткнул его кулаком в солнечное сплетение. Аш ахнул, сложился пополам и рухнул на колени, задыхаясь. Реммао и Реймсс отпрыгнули, глаза вылезли на лоб. — Ты охренел?! — взвизгнул Реммао. — Следующий, — тихо сказал Амен. Он смотрел на них, и во взгляде было что-то такое, чего они никогда у него не видели: готовность убить. Не подраться. Убить. Они не были трусами, но они не были и идиотами. Парни из их компании дерутся для понтов. Не на смерть. Реммао и Реймсс, бормоча что-то невнятное, подхватили под руки отходящего Аша и, бросив на Амена злобный взгляд, быстро ретировались за угол. На площадке снова стало тихо. Только Аш, скорчившись на земле, хрипел и ругался где-то вдалеке. Амен повернулся к Эве. Она все так же сидела, скрючившись. Он опустился перед ней на колени в грязный снег. — Эй. Все. Они ушли. Она медленно подняла голову. Лицо было мокрым от слез, которые она пыталась сдержать. В глазах стоял животный, знакомый ему по первому дню ужас. — Он… он ударил… — она с трудом выговорила. — По спине… — Я знаю. Мерзавец. Больно? Она кивнула, сжав губы. Потом выдохнула: — Давай домой. Пожалуйста. Он встал, помог ей подняться. Она шаталась, одной рукой стиснув ему рукав, другой прижавшись к месту удара. Они пошли обратно. Вдвое медленнее, чем шли сюда. Она хромала, каждое движение давалось ей с трудом. Он шел рядом, не предлагая помощь, просто страхуя, готовый подхватить. — Зачем ты это сделал? — прошептала она на полпути. — Что? — Ударил его. — А что, надо было чаем угощать? — Они теперь… они будут твоими врагами. Из-за меня. — Они и так были никем, — отрезал Амен. — А теперь просто подтвердили. Он почувствовал, как она еще сильнее вцепилась в его рукав. — Спасибо, — еле слышно сказала Эва. Он не ответил. В горле стоял ком. Не от злости. От чего-то другого. От ясного, как этот ноябрьский холод, понимания. Мир снаружи был жесток и прост. Он выбрал свою сторону. И это был уже не просто выбор защитить слабого. Это было признание. Себе самому. Она не была его сестрой. Она была его. Его болью, его проблемой, его тихой, сломанной девочкой с глазами полными ужаса. И теперь за это били и его. И он был готов, чтобы били. Когда они подошли к дому, она остановилась у крыльца, бледная, как мел. — Амен… Не говори маме и отцу. Про драку. Про… что они говорили. Ладно? Он посмотрел на нее. На ее умоляющее лицо. Она боялась не за себя. Она боялась, что из-за нее в его жизни станет еще больше проблем. — Ладно, — хрипло согласился он. — Не скажу. Но если эти ублюдки еще раз… Я их просто убью. Поняла? Она снова кивнула. И впервые сама потянулась к нему, положив свою холодную, дрожащую ладонь ему на грудь, поверх куртки, прямо над сердцем. Всего на секунду. Потом отдернула и, стиснув зубы от боли, полезла по ступенькам в дом, в свое безопасное, душное заточение. А Амен остался стоять на улице. Сердце под той точкой, где лежала ее ладонь, колотилось бешено. Не от драки. От простого, страшного осознания: он вступил в войну. И у него появилось, за что сражаться. И против чего.