Осколки ангела

Вскоре наступил важный праздник. День рождения Эвы. Он, по большей части, проходил тихо. Никаких шумных вечеринок, клубов или толпы гостей — она сама попросила об этом. «Только наши», — сказала она, имея в виду Хлою, Майкла и Амена. Стол накрыли в гостиной. Хлоя испекла неказистый, но бесконечно любимый Эвой яблочный пирог — потому что от него не тошнило от таблеток. Были салаты, чай. И один единственный бокал шампанского для именинницы. Майкл купил торт со свечкой в виде цифры «18». Сама Эва сидела на своем привычном месте, у стены, чтобы можно было опереться. На ней было простое синее платье — первое не из серии «удобное и свободное». Оно подчеркивало, что она снова обрела форму, пусть и новую, более хрупкую. Корсет под платьем не угадывался, но она сама чувствовала его каждым движением, как старую кожу, которую скоро предстоит сбросить. Говорили о ерунде. Избегали громких слов о будущем, о здоровье, о прошлом. Было тепло и по-домашнему скучно. Именно так, как хотелось Эве. Потом подали торт, зажгли свечу. — Загадывай, — улыбнулась Хлоя. Эва закрыла глаза на секунду. Не загадывала. Просто поблагодарила в душе за то, что дожила. До восемнадцати. До этого стола. До его взгляда, который она чувствовала на себе. Задула. Все захлопали. Эва осталась в гостиной с Аменом. Сумерки за окном сгущались, окрашивая комнату в синеву. — Ну, совершеннолетняя, — сказал Амен, откидываясь на спинку дивана. — Что чувствуешь? — То же, что и в семнадцать, — ответила она. — Только спина болит меньше. И дышу легче. — А свобода? Вроде как теперь все можно. Она посмотрела на него серьезно. — У меня с восемнадцати лет назад отняли гораздо больше свободы, чем любая бумажка в паспорте может дать. И… вернули совсем другое. Не свободу «от», а свободу «быть». Здесь. С тобой. Он молчал, переваривая. Она была мудрее своих вновь обретенных восемнадцати. — Подарок есть, — сказал он наконец, доставая из-под дивана узкую коробку, завернутую в простую белую бумагу. — Амен, мы же договорились без подарков! — она попыталась изобразить упрек, но глаза загорелись. — Это не подарок. Это… инструмент. Она развернула бумагу. В коробке лежал скетчбук. Не яркий, а с темно-серой, тканевой обложкой. И набор качественных карандашей — не детская акварель, а профессиональные графитные стержни разной мягкости. — Чтобы рисовала, — сказал он просто. — Не лепестки и закаты. А то, что внутри. Своих монстров. Свою боль. Свою… ту самую, чугунную стерву. Выпускай их на бумагу. Чтобы они не рвались наружу на людей. Она взяла скетчбук в руки, потрогала обложку, перелистнула плотные, пустые листы. В горле встал ком. — Я… я не умею. — И я не умел быть твоей опорой. Научился. Научишься и ты. Она подняла на него глаза, блестящие от сдержанных слез. — Спасибо. Это… самый честный подарок в моей жизни. — Не за что, — он отмахнулся, но был доволен. — Кстати, второй подарок. — Амен! Блять. — Не матерись. Это не вещь. Он встал, подошел к ней, взял за руки и поднял с кресла. Потом обнял. Не как хрупкую вещь. А крепко, по-взрослому, чувствуя под ладонями ребра, лопатки, всю ее хрупкую и такую несгибаемую конструкцию. — Второй подарок, — прошептал он ей в волосы. — Это я. Весь. Со всем своим дерьмом, злостью, виной и этой… дикой, ненормальной любовью к тебе. Теперь ты совершеннолетняя. И можешь этим распоряжаться. Можешь выгнать. Можешь принять. Решай. Она отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. В ее глазах не было сомнений. Была та самая, отточенная как клинок, сила. — Я уже приняла. Когда мне было семнадцать. В тот день встречи. Я только сейчас это поняла. Ты был моим подарком. Первым и последним. Она потянулась и поцеловала его. Легко, почти нежно, но в этом поцелуе было столько накопленной за два года нежности, боли и доверия, что у него перехватило дыхание. Это был поцелуй не ребенка. Это был поцелуй женщины. Его женщины. Стук посуды на кухне напомнил, что они не одни. Они разомкнули объятия, но продолжали держаться за руки. — Пойдем, — сказала она. — Поможешь мне попробовать этот твой «инструмент». Они ушли в ее комнату, прикрыв дверь. Она села за стол, открыла скетчбук на первой странице, взяла самый мягкий карандаш. И замерла. — Не знаю, с чего начать, — призналась она. — Начни с того, что болит больше всего, — предложил он, садясь на кровать позади нее, чтобы видеть через плечо. Она глубоко вздохнула, прикрыла глаза на мгновение, а потом опустила карандаш на бумагу. И повела линию. Не красивую, не ровную. Рваную, нервную, глубокую. Она рисовала не картину. Она выцарапывала боль. Свою спину, как она ее чувствовала — не кости и мышцы, а клубок колючей проволоки, горячего металла и темноты. Она рисовала сжав зубы, с силой вдавливая грифель в бумагу. Амен смотрел, и сердце его сжималось. Он видел не искусство. Он видел исповедь. Очищение. Когда она закончила, оторвала карандаш, перед ней на листе была страшная, хаотичная, но невероятно живая абстракция страдания. Она смотрела на нее, тяжело дыша, будто только что пробежала стометровку. — Вот, — хрипло сказала она. — Мой восемнадцатый день рождения. Вот что у меня внутри. Он обнял ее сзади, прижал подбородок к ее макушке. — Теперь закрой скетчбук, — сказал он. — И оставь это здесь. На бумаге. А мы пойдем пить чай с тем пирогом, который ты любишь. Потому что снаружи — жизнь. А она, несмотря ни на что, — сладкая. Она послушно закрыла темно-серую обложку, как будто хоронила в ней своих демонов. Потом повернулась и обняла его, спрятав лицо у него на груди. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что не боишься моего настоящего. — Я боюсь только одного, — признался он. — Что однажды проснусь, и все это окажется сном. Это был ее самый странный и самый настоящий день рождения. Без громких слов о будущем, но с тихим пониманием, что будущее уже наступило. Оно было здесь, в этой комнате, пахло графитом и яблочным пирогом, и билось в такт двум сердцам, которые нашли друг друга в кромешной тьме и теперь не собирались отпускать. Никогда