Осколки ангела

Глава 10. Зеркало из прошлого Тот вечер все изменил. Словно какая-то плотина внутри Эвы прорвалась. Больше не было страха быть обузой, неловкости, будто она занимает не свое место. Она стала увереннее. Слишком уверенной. Однажды они с Аменом поехали в торговый комплекс. Ей нужно было купить новую обувь, ту, что хорошо фиксирует стопу. В магазине на них не так посмотрела молодая, уставшая продавщица. Наверное, просто отвлеклась. Но Эва, которая раньше сжалась бы и потупила взгляд, вдруг заговорила ледяным, режущим тоном: — Вам платят за то, чтобы вы пялились на покупателей или все-таки за работу? Сносить буду или мне самой коробки таскать? Амен остолбенел. Продавщица, покраснев, засуетилась. По дороге домой в машине он не выдержал: — Эва, что это было? Человек просто на нас взглянул. — А что? Я что, должна всем улыбаться? Она смотрела на меня как на инвалида. Я это вижу за километр. — Может, ей просто тяжело. У всех свои проблемы. — А у меня нет, что ли? — она резко повернулась к нему, и в ее глазах вспыхнул знакомый, холодный огонь, которого он раньше не видел. — Все думают: «Бедная девочка, надо ее пожалеть». Ненавижу эту жалость! Лучше пусть боятся. Амен промолчал. Но зерно тревоги было посеяно. Оно проросло через неделю. В их районе жила пожилая соседка, тетя Зоя, добрая, но бестолковая, вечно всем сочувствующая. Она встретила Эву у подъезда и, гладя ее по плечу, вздохнула: — Деточка, как же я за тебя рада, что ты на ногах. Господи, какое горе на вас обрушилось… Я твоих родителей помню, золотые люди… Эва стряхнула ее руку, как назойливую муху. — Тетя, не трогайте меня, пожалуйста. И не вспоминайте. Мне от ваших воспоминаний не легче. Идите лучше делом займитесь. Старушка отшатнулась, словно от удара, и побрела прочь, обиженно бормоча. Амен наблюдал за этим из окна. Он вышел на улицу, догнал Эву у лифта. — Ты совсем охренела? — спросил он тихо, но так, что по спине пробежали мурашки. — Она же старушка! Она из доброты! — Ее доброта мне противна! — выпалила Эва, нажимая кнопку лифта. — Все эти «бедненькая, несчастненькая»… Я не хочу, чтобы меня так воспринимали! — А как? Как стерву? Которая старух обижает? — голос его сорвался. — Это ты? Тот ангел, который выжил и тянул ко мне и моим родакам руки? Лицо Эвы исказилось. Не от обиды. От какой-то старой, глубокой злости. — Ангел? — она засмеялась сухо, беззвучно. — Амен, милый, дурачок. Вы подобрали на трассе не ангела. Вы подобрали эгоистичную, избалованную стерву, которую вся школа терпеть не могла! Я вспомнила. Прошлая жизнь. Та я, что могла сломать однокласснице телефон просто за косой взгляд! Я материлась с друзьями и считала всех лузерами! Я ненавидела тот город, родителей, которые вечно были в делах! Я молила тебя о помощи не потому, что я святая! Я молила, потому что мне было СТРАШНО И БОЛЬНО УМИРАТЬ! Она кричала, и в ее крике была правда, от которой у Амена похолодело внутри. Лифт приехал, но она не зашла. — А потом… потом я забыла. Боль, лекарства, твоя забота… Они стерли меня. Сделали из меня это… это тихое, удобное существо, которое боится своего тела. Но это — не я! Я жесткая! Я злая! Я не умею быть благодарной и милой! И я НЕНАВИЖУ себя за то, что позволила себя сломать! Она выдохнула, тяжело дыша, и отвернулась. Плечи ее тряслись, но не от рыданий. От сдерживаемой ярости. — И что теперь? — спокойно, обреченно спросил Амен. — Ты хочешь вернуться в ту жизнь? Стать той… стервой? — Я не знаю! — она прошептала. — Но я не могу так больше. Притворяться. Чувствовать, как ты смотришь на меня и видишь хрупкую фарфоровую куклу. Я не фарфоровая! Я… я чугунная. И сломалась только потому, что удар был слишком сильный. Он подошел к ней, повернул за плечо к себе. В ее глазах не было слез. Только выжженная пустота и остатки того самого ужаса с трассы. — Я полюбил ту, кто выжила, — сказал он. — А выжила — ТЫ. Со всеми твоими осколками. Мне плевать, кем ты была. Я знаю, кем ты стала. Ты стала моей. И если в тебе есть эта… чугунная стерва — пусть будет. Только не направляй ее на тех, кто слабее. Направь на свою боль. На свой страх. Дерись со мной, если хочешь. Но не ломай других. Потому что ты знаешь, как это больно. Она смотрела на него, и маска злобы медленно сползала с ее лица, обнажая растерянность, усталость и тот самый детский страх. — Я… я тебя обидела? — Да, — честно сказал он. — Меня и тетю Зою. Но это ладно. Главное — ты себя обидела. Разве ты хочешь быть тем, кого ненавидишь? Она молчала. Потом резко вырвалась и, хромая, пошла не к лифту, а к выходу из подъезда. Он не стал ее держать. Знал — ей нужно побыть одной.