Чат фф Ау волейбольные псы! Перезапуск

Лучи утреннего солнца, пробиваясь через высокие окна спортзала «Дома пса», казалось, звенели, как хрустальные струны. Но для Осаму Дазая этот свет был слишком ярким, слишком навязчивым. Он стоял, прислонившись к стене, и массировал виски, пытаясь выдавить из головы тупую, навязчивую пульсацию. — Голова… раскалывается, — прошептал он, зажмурившись. В ушах все еще стоял гул вчерашнего матча, смешанный с бессонной ночью, полной старых теней и неудобных вопросов. Ацуши, разминавший плечи неподалеку, насторожился. Он подошел ближе, его лицо выражало искреннюю заботу. — Дазай-сан, вы плохо спали? — Ага, — Дазай открыл глаза, и в них мелькнула привычная игривость, но на сей раз потускневшая, будто затянутая дымкой. — Не мог уснуть. Мысли, знаешь ли, как назойливые комары, жужжали всю ночь. Особенно после вчерашних… воспоминаний. Ацуши колебался, но любопытство и растущая ответственность за команду взяли верх. — Я… я хотел спросить. Про того игрока. Про которого вчера говорил Каджи. Того, кто получил травму… Это правда? Дазай взглянул на него, и его улыбка стала чуть жестче. — Ох, Ацуши-кун, любопытной Варваре, как говорится, на базаре нос оторвали. Некоторые истории лучше оставлять в покое. Они, как старые шрамы, болят при непогоде. — Но с ним сейчас все хорошо? — настаивал Ацуши, не в силах отступить. Он видел, как Йосано и Куникида замолчали вчера, как напряглись. Ему нужно было понять, что за призрак витает над их клубом. Дазай выдохнул, сдаваясь. — В школу ходит. Значит, жив, здоров и, наверное, даже делает домашку. Волейбольная карьера… это другой вопрос. — Это… уже хорошо, — тихо сказал Ацуши, но в душе остался неприятный осадок. Загадка не была разгадана, она лишь обросла новыми вопросами. --- Тем временем на другом конце школы, в пустом после уроков коридоре, стояли двое. Дзюнъитиро Куникида, безупречный и прямой как луч, и Катай — тот самый «призрак», живое напоминание о весеннем матче. Катай опирался на костыль, его нога в гипсе была неуклюжим, белым якорем, приковывающим его к земле. Его взъерошенные светлые волосы, которые всегда торчали, как настороженные ушки котенка, сейчас казались безжизненными. — Когда вернешься в клуб? — спросил Куникида без предисловий. Его голос был ровным, но в нем читалось напряжение. Катай избегал его взгляда, глядя куда-то в пол. — Агх… Я бы с радостью, но… — он сделал паузу, сглотнув ком в горле. — Мама не разрешает. Врач сказал, что нужно время, а она… она теперь смотрит на волейбол как на минное поле. — Она сказала тебе это в тот день, — мягко, но настойчиво парировал Куникида. — Когда у тебя только-только срослась нога, и ты кричал от боли и отчаяния. Это были слова, сказанные на эмоциях, Катай. Ты же хочешь играть? Скажи честно. Тишина затянулась. Катай сжал ручки костылей так, что его костяшки побелели. — Да… — это слово вырвалось у него почти неслышным шепотом. — Хочу. Каждый день. Вижу сны, где я на площадке. Слышу, как вы тренируетесь отсюда… — Он посмотрел в сторону спортзала, и в его глазах блеснула такая острая, немой тоска, что у Куникиды сжалось сердце. — Но тогда… она плакала. Сидела у моей койки в больнице и плакала так тихо, что это было страшнее любого крика. Говорила, что чуть не потеряла меня… из-за какого-то мяча. Куникида не нашелся что ответить. Он посмотрел вдаль, на пустые парты в классе за стеклянной дверью. Он вспомнил тот день: вопль Катая, неестественный угол его ноги, белое от ужаса лицо Йосано, бьющейся над ним. Вспомнил свои собственные руки, трясущиеся от беспомощности. Он, капитан, не смог защитить своего игрока. — Я просил, — наконец произнес Куникида, и его голос дрогнул. — Как капитан. И не смог ничего изменить. Но если… если ты все-таки захочешь вернуться, если решишь бороться… двери клуба для тебя всегда открыты. Твое место никто не занял. Никто. Катай лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его «уши-котенка» безвольно опустились. Куникида, тяжело вздохнув, развернулся и пошел прочь, оставляя товарища наедине с его гипсом, костылями и невысказанной болью. --- В спортзале жизнь била ключом, отгоняя мрачные мысли. Теплый, налитый солнцем воздух был наполнен музыкой спорта: ритмичным скрипом резины о полированный пол, глухими ударами мяча, отрывистыми командами и взрывами смеха. Ацуши и Танидзаки отрабатывали комбинацию «взлет-удар», Кенджи, как вечный двигатель, носился по задней линии, вытаскивая самые безнадежные мячи. Рампо, сидя в стороне, что-то бормотал себе под нос, строча в блокноте, — вероятно, вычислял траектории или изобретал новую тактику. Дазай, закончив серию изматывающих подач, с облегчением повалился на скамейку запасных. Он сгреб в охапку бутылку с водой и залпом выпил половину, чувствуя, как прохладная влага гасит внутренний пожар. — Пей больше воды, — раздался рядом мягкий, но уверенный голос. Харуно подошла, держа в руках целую коробку с бутылками. — Для спортсменов гидратация — это не совет, это закон. Особенно после таких нагрузок. — Спасибо за заботу, Харуно-чан! — Дазай улыбнулся, уже немного придя в себя. — Без тебя мы бы тут все высохли, как старые листья. Вскоре на скамейку, обливаясь потом и тяжело дыша, подтянулись и остальные. В зале воцарилось благодушное, уставшее молчание, прерываемое лишь потягиваниями воды и тихими вздохами удовлетворения. Кто-то растянулся прямо на прохладном полу, закрыв глаза. И вдруг это спокойствие было нарушено. Со стороны входа донеслись легкие, но быстрые шаги, шуршание ткани и сдержанный, мелодичный смех. Все повернули головы. — Кого это судьба к нам занесла? — лениво поинтересовался Дазай, прикрыв глаза ладонью. На пороге зала замерла девушка. Невысокая, с аккуратной стрижкой до плеч и большими, живыми глазами, в которых смешивалась робость и решимость. В руках она держала стопку тетрадей. — Простите за вторжение! — она слегка поклонилась, и голос ее прозвучал четко, без дрожи. — Меня зовут Кёка Идзуми. Я из параллельного класса. Пришла передать домашнее задание ребятам из четвертого… и кое-что еще. Ацуши, узнав в ней одну из тех, кто иногда заглядывал на их тренировки, вежливо кивнул. — Кёка-сан? Рад познакомиться. Девушка — Кёка — вспыхнула, но улыбнулась в ответ. — Я… я тоже. На самом деле, я знаю вас, Ацуши-кун, еще с вашего первого матча за «Госэцу». Танидзаки поднял бровь. — С первого матча? Подожди, ты была на том матче против «Порочных игроков»? — Ну… я была, — Кёка немного смутилась, но глаза ее горели. — Я восхитилась тем, как вы играли! Особенно… — она сделала небольшую паузу для драматизма, — …особенно тем, как Ацуши-кун прыгнул в конце. Это было… поистине великолепно. Как будто он на секунду забыл про гравитацию. Ацуши покраснел до корней волос. — Д-да что вы… Мы же тогда проиграли. С разгромом. — Возможно, — согласилась Кёка, но ее взгляд не потух. — Но из всех игроков на той площадке я запомнила именно вас. Потому что вы не сдались. Даже когда все было кончено, вы бились до последнего мяча. Для меня это важнее счета. Ацуши был тронут до глубины души. Он, не привыкший к таким прямым комплиментам, сделал неловкий, но искренний поклон. — Для меня это большая честь… Спасибо. — Вот, держите, — Кёка, опомнившись, протянула несколько тетрадей. — Танидзаки-кун, ваше. И Наоми-сан, передайте, пожалуйста. — Затем она глубоко вдохнула, как перед прыжком с вышки, и обвела взглядом всю команду и Йосано, которая наблюдала за сценой с интересом. — И… собственно, зачем я сюда пришла по-настоящему. Я хочу стать вашим будущим менеджером! Йосано-сенсей, я знаю, вы ищете себе замену на следующий год. В зале повисло изумленное молчание, которое тут же сменилось одобрительным гулом. Йосано первая подошла к девушке, и на ее обычно строгом лице расцвела теплая, одобрительная улыбка. — Это замечательно, Кёка-сан! Спасибо, что отважилась предложить! У тебя уже есть решимость — это главное. Пойдем, запишем тебя в клуб, познакомим с обязанностями. — Ах, точно, — мрачно, но с долей привычного сарказма, буркнул Рампо. — Мы-то третьекурсники. В следующем году нас тут не будет. Клуб лишится не только моего гениального тактического ума, но и нашего пинч-подающего и менеджера. Пустота воцарится. — Жалко, — вздохнул Дазай, но в его голосе звучала скорее ностальгия, чем грусть. — Придется привыкать к новым лицам. Но, думаю, с таким решительным менеджером мы справимся. Куникида, проверив время на своем идеально точном планере, хлопнул в ладоши. — Ладно, команда! Раз отдохнули и даже обзавелись пополнением — по домам! Завтра у нас анализ вчерашнего матча и работа над ошибками. Не опаздывать! Ребята начали нехотя собираться. Дазай, накидывая куртку, бросил Куникиде на ходу: — Кстати, насчет нашего «котика с гипсом»… Уговаривал его вернуться? И каков вердикт? Все, кто был в пределах слышимости, замерли, снова повернувшись к капитану. Тема Катая была для них болезненной и важной. Куникида на секунду задумался, глядя в пол. — Он думает, — наконец выдавил он. — Борется. Не с нами, а с собой и со страхом… чужого страха за него. — Жалко, — на этот раз в голосе Дазая прозвучала искренняя грусть. — Он был хорошим доигровщиком. С нестандартным мышлением. Чуть позже, когда команда уже расходилась, Куникида и Рампо шли вместе в сторону станции. Улицы были пустынны, залитые золотым светом заходящего солнца. — Куникида-кун, — неожиданно нарушил молчание Рампо, жуя последнюю конфету из запаса Йосано. — Я уверен, он придет. Катай. Он не может не прийти. Он, как и мы, дышит этим. Волейбол для него — не спорт, а способ существования. Я видел, как он смотрел на площадку сегодня. В его глазах был голод. — Не в этом дело, — тихо, почти про себя, ответил Куникида. Он смотрел на длинные тени, которые они с Рампо отбрасывали на асфальт. — Я боюсь не того, что он не захочет. Я боюсь… что он захочет. И снова выйдет на площадку. А там… — Куникида сглотнул. — Он ведь неуклюжий, Рампо-сан. Вечно спотыкается о собственные ноги. Вечно лезет в самые опасные столкновения, не думая о последствиях. Вдруг он снова получит травму? Более серьезную? Смогу ли я снова это видеть? Смогу ли я, как капитан, допустить это? Он озвучил страх, который грыз его с того самого дня. Страх не столько за команду, сколько за человека, чье доверие и чье здоровье он чувствовал своей ответственностью. Рампо ничего не ответил сразу. Они дошли до поворота, за которым была станция. — Он старше тебя, Куникида, — наконец сказал Рампо, и в его голосе не было ни сарказма, ни легкомыслия. — Он сам принимает решения и сам несет за них ответственность. Наша работа — быть рядом, когда он решится. И создать такую среду, где его неуклюжесть будет не слабостью, а его уникальным оружием. Вот моя остановка. Пока, Куникида. И не переживай слишком сильно. Дедукция подсказывает мне, что у этой истории будет хорошее продолжение. Рампо скрылся в здании станции. Куникида остался один на опустевшей улице, с его страхами, надеждами и тяжелым грузом капитанской повязки, которая вдруг показалась ему невероятно тяжелой. Впереди были не только тренировки и матчи, но и тихая, невидимая битва за возвращение товарища. И он не знал, готов ли к ней.