Радио Советский Союз

— Добрый вечер. В эфире «Радио Советский Союз» и я, проводник этой ночи, Женя Боков. За окном промозглый октябрь, батареи всё ещё не греют, но, надеюсь, вас согреет наше радио. Я часто задумываюсь, есть ли шанс, что учёные однажды изобретут способ не отключать горячую воду каждую осень? Уверен, им такую премию за эту разработку дадут. Вы тоже можете помечтать, ведь в эфире ваша любимая рубрика «Взгляд в будущее», где мы делимся мечтами и музыкой, которую наши предки бы точно оценили. Присылайте свои письма и композиции на почту, а я, пожалуй, начну. «Земфира — Лампочки». Ваня делает звук громче и ставит кастрюлю с курицей. Эфир у Жени закончится через час, поэтому он успеет приготовить суп с лапшой, который так ненавидит, но исправно ест и хвалит Боков. Они снимают эту панельную однушку третий год. Успели подружиться с арендодателем, который поначалу принимал их за парочку и не стеснялся об этом шутить. Окончить учёбу (оба с красным дипломом!), не проработав по профессии ни дня. Сделать ремонт, дважды чуть не разъехавшись. Много чего успели. Расстаться с девушками, пройти внутренний кризис ориентации, напиться так, что до сих пор не помнят, что творили, отслужить, соскучиться, поругаться из-за грязных носков, отравиться уксусом (по ошибке!), купить и продать машину, забыть номер квартиры и уснуть в подъезде, встретить рассвет, сменить пять работ за месяц, подняться на репетиторстве по уголовному праву и стать узнаваемым ведущим со средней зарплатой. Только вот однушка на двоих почему-то до сих пор держит и заставляет чувствовать себя чужим, когда остаёшься один, и таким родным — когда рядом есть бритая голова, которая снова ругает недожаренные рёбрышки. — Надеюсь, ваши лампочки не перегорели, и вы можете прочитать вместе со мной письмо Тани из Подольска. «Привет, Женя. Мне 25, и иногда мне думается, что моя мама в 25 была лучшим технологом на производстве. Я же работаю на трёх работах, ухаживаю за братом-инвалидом и пытаюсь не развалиться на части. Не знаю, понравится ли эта песня моим предкам, но поставь, пожалуйста, "Операция Пластилин — Придурок"». Знаете, Таня, мне кажется, тот, кто умеет падать, знает, что небо вообще бывает. Прекрасный выбор. Звучит отбивка. Ваня слабо улыбается и думает, что все они в каком-то смысле — Таня из Подольска. Боков приходит за полночь — готовился к завтрашнему интервью с очередным певцом, с которого остаётся только пылинки сдувать. Отмахивается от супа и раздражённый уходит спать. Видимо, гость все нервы вытрепал ещё до того, как появился в студии. Бывает и такое. Ваня даже не шутит, знает — в такие моменты его лучше не трогать. Максимум — покурить плечом к плечу в тишине морозной ночи, когда звуки становятся незаметными для ушей и можно отдохнуть от бесконечного шума радиостудии. Ваня настраивается на частоту их сердец, не как партнёров — родственных душ. Сигареты тлеют обуглившимися окурками в консервной банке с выцветшей надписью «килька в томатном соусе». Они молча переглядываются и уходят спать. Сегодня Женина очередь спать на кресле. Ваня заканчивает первое занятие, провожает ученика за порог, когда Женя выползает из комнаты в одних растянутых трико. Кажется, это Ванины. Улыбается уголками губ на тихое «Доброе утро» и шлёпает босыми ногами на кухню за стаканом воды. Злобин в тёплом растянутом свитере зябко ёжится — Женя горячий как печка, потому ему жарко и в плюс тридцать, и в минус сорок. Чего не скажешь о Ване — тому, напротив, всегда холодно. В редкие морозные вечера не тактильный Боков расщедривается на объятия, и они подолгу лежат, сплетясь конечностями, смотрят «Криминальную Россию». Валера, когда пришёл брать деньги за аренду, заметил тогда, что Боков и труп Вани отогреет, если надо будет. Женя тогда только крепче обнял Злобина и ёмко пригвоздил: «Отогрею». Они, конечно, посмеялись, но Козырев на выходе лишь добавил, что ни с одной из девушек он не был так нежен. Разумеется, на ухо Ване, чтобы тот не услышал. Ваня тогда только кивнул, в сердце что-то шевельнулось, но тут же угасло под ворчливым жениным: «Шо ты встал, как хуй у восьмиклассника, дай пройти». Боков щёлкает конфоркой, ставя чайник, громко зевает и, наконец, произносит заветное: — Доброе утро. Ваня закрывает входную дверь, натягивает рукава свитера на пальцы и топает к нему: — Сладкого пробуждения, красавица! Как спалось, солнышко? — нарочито слащавым голосом, ведь тот явно выспался, если не тормошит плиту кулаками, а мирно ждёт свой кофе. Когда ему его нальёт Ваня. И кто из них тут красавица. — Рядом с тобой — слаще некуда, моя ты булочка, — смеётся Боков. Волнуется перед интервью, догадывается Злобин. — Извини без кофе в постель, клиенты крутятся, бабки мутятся, — лучшая поддержка для него — не заметить тревогу. Женя разворачивается, выключает конфорку — не любит горячий, как и он. Ваня встаёт, обходит по касательной, почти задевая кончиками пальцев обнажённое плечо. Засыпает растворимый кофе — две ложки и ложка сахара, заливает водой, размешивает и с тихим стуком ставит перед ним. Себе не делает, но садится рядом. Женя кивает в благодарность. Ваня касается рукой холодной батареи под окном и разочарованно убирает руку. — Не говорили вам, когда отопление дадут? — медленно ведёт взглядом по голому торсу, поднимаясь выше и задерживая взгляд на угловатой ключице. — После дождичка в четверг. Нет, не говорили, — продолжает в паузе. — Там какая-то авария на теплостанции, но это не точно. Пока новостей ждать не стоит. Ногу закидывает, локтем упирается в колено и листает в телефоне что-то, отдалённо похожее на интернет-магазин. Отпивает кофе. Облизывает губы. Бурчит, не отрываясь от экрана: — Как называлась та книга, которую ты хотел прочитать? Что-то про волонтёров вроде? Ваня отрывается от созерцания всех действий Бокова и коротко тянет «а». Вспоминает и быстро отвечает: — «Плейлист волонтёра». — Спохватившись, добавляет: — А тебе зачем? Женя улыбается коротко и загадочно тянет «надо». Ване хватает взгляда в духе: «Ты меня не уважаешь?», чтобы с Бокова сошла вся загадочность. — Ты последнее время загруженный какой-то ходишь, вот я тебе заказываю, — отвлекается от смартфона. — Заказал. Порадовать тебя. Ваня тянет губы в смущённой улыбке и думает робко, что, когда Валеру бросила жена, Женя только кинул: «Не кисни, жопа отвалится» и ушёл на работу. — Ты такой заботливый, будь моим мужем, — Женя морщится, шлёт его нахуй и, похлопав по голове, уходит собираться на работу. Кризис идентичности выпал у них на одно время, синхронизировались, так сказать. Но если Ваня более-менее принял свой диагноз, то у Жени на это не то что больше времени ушло — он до сих пор временами загоняется и меняет пол в тиндере. Ване кажется это смешным, но очень печальным. — Добрый день, дорогие радиослушатели, на связи Женя Боков и «Радио Советский Союз». В эту мрачную осень нам ужасно не хватает тепла — если не от батарей, то хотя бы от людей. Вопрос сегодняшней рубрики «Рупор прошлых лет»: любили ли вы когда-нибудь? Мне кажется, любовь — это и вправду что-то из детства: когда девочке в садике дарили цветы, когда нёс лучшие шоколадки однокласснице, когда одна сигарета на общей тусовке. Сейчас любовь больше про поступки, нежели слова. Возможно, осень навевает мне такую грусть. Согласны ли вы с моим мнением? Присылайте свои истории и ответы на номер. А пока начальство не видит, я мановением руки меняю скучную советскую композицию на «Нервы — Батареи» и убегаю искать свою любовь. Телефон звенит протяжной мелодией «Сплина», и Ваня, отрываясь от написания плана на следующий месяц для учеников, снимает трубку. — Скучал? — Женя по голосу явно доволен репликой. — Проглядел все глаза, исстучал все батареи, — Ване нравится поддерживать эту игру, куда бы она ни завела. — Ты просто поболтать? Женя мнётся, перекидывает телефон в другую руку. — Я, наверное, задержусь. Ложись без меня. Гость опаздывает, — даже не раздражённо, скорее устало и как-то вымученно шепчет тот. Ваня согласно мычит и собирается спросить, как тот себя чувствует, когда его окликает злой голос начальника. Шепнув «меня раскрыли», он сбрасывает звонок. Ваня не в обиде, только «Батареи» становятся песней его дня. Проведя все запланированные занятия, он печёт шарлотку, кладёт пару кусочков на тарелку и оставляет записку, чтобы Боков поел. Женя с самого начала оказался бытовым инвалидом. Удивительно, как он до своих лет то дожил, при том что без родителей остался достаточно рано. Его максимум — подгоревшая яичница и опущенный стульчак. Поначалу ссоры по этому поводу не стихали, так, будто они женатая парочка, но спустя год Злобин смирился, понял и принял. Так оказалось даже комфортнее. — Итак, с вами всё ещё я, ваш бессменный ведущий Евгений Боков. Синоптики обещают дождь с ночи и на выходные, температура за окном минус пятнадцать, поэтому мерзляки запасаемся свитерами или горячим чаем и слушаем «Радио Советский Союз». Хочется в этот вечер пожелать не быть одинокими и греться теплом хотя бы слов. Я бы хотел поставить «Хаски — Отопление», но, к сожалению, меня уже ограничили в самодеятельности, поэтому для вас — «Алла Пугачёва — Осенний поцелуй». А после слушайте интервью с секретным гостем в нашей постоянной пятничной рубрике «Привет от Алисы». Ваня обнимает подушку, пропахшую жениным одеколоном насквозь, пытаясь впитать в себя весь его запах — просто чтобы не чувствовать себя от чего-то так тоскливо. «Как жаль, что ничего у нас летом не вышло, но впереди вся осень» — бред. Сегодня на кресле спит Ваня. На выходных одно занятие, с Надей Райкиной. Наде двадцать восемь, у неё два высших, приемная дочь, подозрительно близкая подруга и неуместные гейские шутки. Только к тридцати она решилась исполнить мечту стать следователем и способности к этому у неё надо сказать замечательные. Они обсуждают кейс, в котором полицейский избивает задержанного насильника. На фоне жужжит радио. — Вань, ну как можно по закону его судить, если по морали он всё сделал правильно? — Надя убирает выбившуюся прядь из хвоста. — Может ему его ещё в жопу поцеловать надо было? Ваня проводит рукой по лицу, понимая, что уже полчаса они спорят буквально ни о чём. — Да блять, нет конечно, но всё по закону должно быть. — Хорошо, а есть вариант хотя бы на смягчение наказания? — Надя смотрит с таким отчаянием, будто то ли стукнет его кулаком, то ли заплачет от обиды за вымышленного полицейского. — Варианты есть, но самосуд в любом случае не решение проблем. Сзади раздаётся хриплое покашливание. — Надя права. Женя стоит, облокотившись о дверной косяк кухни, со скрещенными на груди руками. Растрёпанный после душа, с футболкой, закинутой на плечи. Немного сонный, но явно отдохнувший. Ну конечно, сегодня же его очередь была спать на диване. — Вообще есть несколько лазеек в этой ситуации. Записывай, — на ходу наливая себе кофе и усаживаясь за кухонный стол, усеянный конспектами, диктует: — статья 37 УК РФ, необходимая оборона. Статья 38 УК РФ, задержание лица, совершившего преступление, но тут сложнее, почитай. На крайняк аффект, статья 113 и 114 УК РФ. — и уже обращаясь к Ване просит. — Будь другом, сделай бутерброды. Ваня и забыл, что они учились в одном универе. Такой Женя бесил и одновременно притягивал, было в этом что-то сексуальное. Злобин незаметно мотает головой. Встает и делает бутерброды. Машинально. По привычке. — Вообще-то я тут преподаю. Или решил сменить род деятельности? — он садится напротив, смотрит почти с вызовом, отчего-то взбешённый, но тут же смягчает взгляд, стоит Жене звонко рассмеяться: — Солнце моё, ты ж не голубь в великую депрессию чтобы я у тебя хлеб отбирал. — отпивает кофе, не отрывая от Вани улыбающихся глаз. — Выебнуться просто хотел. Медленно встаёт и выходит из кухни. Улыбку, с которой он провожает его из кухни, замечает Надя, всё это время пристально следящая за их короткой перепалкой. Когда тот окончательно скрывается за открытой дверью, она встаёт, прикрывает её, садится ближе и, заглядывая прямо в глаза, чётко почти по слогам спрашивает: — Ты в курсе, что он влюблен в тебя? — не обращая внимания на удивлённый взгляд, продолжает: — ты, кстати, тоже. Ваня давится воздухом, отодвигается дальше, прокашливается и хрипло отвечает на утверждение подруги: — Что за бред? Райкина сдаваться не планирует. — Брось, я год к тебе хожу, мы каждый месяц бухаем в баре, и он вечно тащится за тобой. — на тихое «бред» она улыбается. — а ты вспомни. Ваня вспоминать не хочет. Потому что тогда придётся и вспоминать, как в те пятницы, когда у Жени смена, пьяный Злобин жалуется Наде, как ему не хватает тепла под боком человека с созвучной фамилией и как затрахало меняться спальными местами потому что так честнее. Честнее будет обозначиться на одном диване теплом к теплу. Ване не хочется это анализировать. Ведь то, что было в баре на соседней улице, навсегда остаётся в баре на соседней улице. Надя оглядывает его потерянный вид, понятливо хмыкает и не настаивает. Тянется в сумочку, вытаскивает два билета и протягивает Ване. Он крутит их в руках, так будто ему подсунули больного котёнка. Единственное, что он может выдавить из себя: — «Радиопомехи»? Райкина собирает конспекты и уже на выходе улыбается так тепло, будто мама обняла как в детстве: — Он оценит. Женя смеётся горько, но так звонко с названия группы, закидывает руку ему на плечо и обещает обязательно сходить. Собираются долго, с шутливыми криками и матом. Наорав друг на друга, выпив по пиву в процессе, они более-менее прилично одеваются и заходят в маленький, но просторный бар к восьми. Женя быстро теряется где-то около барной стойки, и Ване становится так тоскливо сидеть за столиком. Боков возвращается с бутылкой водки и двумя рюмками. О группе этой никто из них до этого не слышал, поэтому приятно удивлены, когда песни оказываются почти бардовскими, уютными и абсолютно ироничными. Женя смеётся: — В нашем духе. От чего-то это «нашем» пробивает до мурашек. Становится так тепло на душе. Что нет «твои» и «мои», есть что-то общее, есть человек, с которым «нахуяриться не грех». Что можно просто вместе смеяться над забавными презентациями песен, качать в такт особенно удачным композициям, прыгать во втором блоке под зажигательную гитару. Что можно расслабиться, когда так тяжело переносить каждый день. Что можно быть не «своим» — «нашим». Третий блок, как и полагается, завершающий, и на одной из последних песен Женя, прилично выпивший, подходит к такому же пьяному Ване, собираясь через толпу пьяных тел в одно целое. Руки сами ложатся на плечи тела напротив. И абсолютно не важно, что кто-то смотрит, ведь всем в сущности без разницы. Лишь им не плевать друг на друга, по-настоящему не плевать. Глаза в глаза, и так тихо становится на душе: не шевелятся бабочки, не колит пальцы, не бесит невыносимая мука смотреть, но не касаться. Будто всё как должно быть. Будто объятия, такие редкие, но такие нежно искренние — то, что дышит их отношением друг к другу. Это не любовь, это не дружба, это не влечение — нечто большее, для чего ни одни поэты никогда не придумают названия, нечто, для чего слов мало, их нет вовсе. Нечто, от чего сейчас Ване нестерпимо хорошо, как не было даже от секса, хорошо так, что абсолютно не важно, что будет дальше. Они на мгновение размыкают объятия, замирая так близко, что можно почувствовать вкус водки на губах. От непоправимого их останавливают лишь аплодисменты уходящей группе. Женя пьяно смаргивает наваждение, неловко прокашливается и будто бы даже трезвеет. Не говоря ни слова, он снимает со стула куртку и, быстро проталкиваясь через потные тела, выходит на улицу. Ваня остаётся один посреди расходящихся людей. В баре становится невыносимо горько и душно. С этого момента что-то невыносимо поменялось. Они также желали доброго утра и доброй ночи, также встречали с работы, смотрели «Криминальную Россию», лениво разбирая действия на экране, также менялись спальными местами и поправляли сбившееся одеяло незаметно для другого. Но будто исчезла та легкость и непосредственность в их общении. Шутки, раньше казавшиеся уместными, сейчас вызывали неловкость и невысказанное напряжение. Готовка неизменно сопровождалась мыслями «я что-то делаю не так». Сидеть за одним столом, касаться друг друга, улыбаться искренне, казалось таким страшным и опасным. Казалось, стоит случайно бросить неправильное слово, нити, связывающие их натянутые до предела, порвутся. Это не казалось неправильным или запретным, но было настолько важным и хрупким, что до чёртиков становилось страшно и тоскливо в этом напряжённом молчании. Они снова едят молча, Ваня убирает тарелки, моет посуду и краем глаза наблюдает за напряжёнными плечами Жени, обтянутыми зелёной футболкой. Он с того вечера теперь всегда в футболках или толстовках дома. Отвратительный цвет. Ему не идёт. Женя редко теперь возвращается рано, да и уходит тоже, будто избегает. Бегает как школьник от математички, и от этого невыносимо больно. Они ведь оба всё прекрасно понимают, давно не дети, да и проблем с когнитивными функциями пока, благо, не наблюдалось. Боков ведь ждёт, ждёт как трус, когда Ваня первым заговорит, когда найдёт рациональное объяснение: магнитные бури, переутомление, одиночество, просто показалось. Только вот Ваня знает Женю, знает больше, чем он сам. Знает, что тот не верит в метеозависимость, что работу глубоко в душе он любит, иначе бы давно ушёл. Знает, что одиночество у них одно на двоих и давно поделённое пополам. Знает, что им не показалось... Он ведь и вправду не хотел принимать правила игры, хотел держать этот общий бойкот собственных чувств до последнего. Но даже себе боится признаться, что ему нужно знать ответ. Пусть страшно, больно, не хочется рушить и разбивать остатки того, что они растили не один год, но это нужно сделать. Как пластырь сорвать. Он вытирает руки о полотенце, садится напротив, мнёт рукава свитера, открывает и закрывает рот в попытках сказать хоть что-то связное. Хоть что-то, что он знает, хоть что-то, в чём уверен. — Жень... — он не успевает договорить, когда Женя устало поднимает побитый взгляд на него. — Не надо, Вань. — он сморит так пронзительно печально, что хочется вычеркнуть этот злополучный вечер из памяти, чтобы всё как раньше. Следующие слова отдаются набатом в голове: — Я, наверное, в студии пока поживу. Не дав осознать, он быстро встаёт, идёт в зал, по звуку хлопнувшей дверцы шкафа достаёт давно собранную сумку, обувается и выходит за дверь. Ваня его не останавливает. Журчит вода в батареях — отопление дали. Ваня о жизни не забывает. Проводит занятия, составляет план на следующие месяцы, жалуется Наде на жизнь в баре. Только без него это всё кажется таким пустым, и единственное, что ему остаётся, — слушать вкрадчивый голос на радио. Голос всё такой же бодрый и искренний, и Ване не хочется думать, что тот не переживает. Не из мести, а потому что не верит, что можно забыть за месяц всё, что длилось несколько лет. Он не пишет ему, не звонит, но болит всё так же сильно. Через две недели заходит Валера проверить квартиру. — Выглядишь неважно. — он действительно переживает, но Ване до этого абсолютно нет дела. — Знаю. — расчёсывая пальцами зудящую щетину, отвечает он. — Не выходил с тобой на связь? — Валера смотрит своими большими глазами обеспокоенно и на отрицательный кивок бросает короткое: — Я поговорю с ним. — и, не терпя возражений, выходит из квартиры. Что за дурацкая привычка у них бросать фразы на выходе? Женя объявляется на пороге поздно ночью через месяц и три недели. — Время далеко за полночь, но «Радио Советский Союз» и ваш уставший ведущий Женя Боков всё ещё на связи. Наша традиционная рубрика «Взгляд в будущее» подходит к концу. Вы часто задаёте вопрос, а о чём мечтаю я? Не скажу, что у меня есть мечты, скорее невысказанные сожаления по мечте, которую я так глупо упустил. Итак, читаем письмо Евгения из Москвы: «Здорово, Женёк. Мне 26 и большую часть жизни я бегу от себя как от огня, причиняя этим боль не только себе, но и людям, которые мне по-настоящему дороги. Ради которых хочется стирать носки; заказывать книги, от которых тошнит; есть нелюбимый суп и спать на неудобном кресле. Мне кажется, когда вокруг сплошная грязь, так важно чтобы было не страшно пройти через неё с кем-то, кто обязательно осветит этот путь. Я раньше боялся. Себя, чувств, жизни. Больше не боюсь. Не знаю, как предки, но один человек, до которого, я надеюсь, это письмо дойдёт, оценит. Поставь, пожалуйста, Радиопомехи — Грязь». Боков стоит в куртке, с сумкой на плече, небритый и обросший. Не улыбается, но смотрит с уставшей теплотой и просьбой, будто Каштанка из произведения Чехова. Побитая собака, молящая лишь о том, чтобы прижаться к ногам хозяина и не отходить больше ни на шаг. Ваня видит это и чувствует себя также. — Выглядишь помято. — он не принимает как господь, но понимает, как родного. — Ты тоже. Злобин пускает его внутрь, сам уходит на кухню и заваривает кофе. Две ложки и сахар. Женя топает за ним, мнётся в дверях, сказать что-то не решается. Набирается смелости и спрашивает всё-таки: — Слышал? Ваня понимает, что он об эфире на радио, и пересиливает себя, чтобы спросить «что?». Не время. Так всегда теперь будет? — Слышал. Женя тупит взгляд в пол. — Что думаешь? — Думаю, Валера на тебя хорошо влияет. Женя думает пару секунд, осторожно подходит ближе, забирает из трясущихся Ваниных рук ложку, накрывает их своими, смотрит так пронзительно и нежно, что у Злобина не остаётся шансов. Понять и простить. — Это не из-за Валеры. Мне до пизды и обратно что он там пиздит, мне ты важен. Мне важно, чтобы твоё сердце не болело. — замолкает на минуту, а после продолжает, не давая слова вставить. Не тараторит, но говорит как никогда уверенно. — Я не могу выкинуть из памяти каждый день нашей жизни. Как познакомились на первом курсе, когда ты как Гермиона сраная на каждый вопрос поднимал руку, а я плевал в тебя бумажками из ручки. Как краснели, когда Валера снова смеялся, что мы женатики. Как ты лечил мои костяшки, когда я впервые влюбившись в парня ненавидел себя. Как терпел мою компанию, хотя явно хотел поговорить с Надей наедине. Я помню каждую мелочь и хочу создавать с тобой новые. Я не стану пересиливать себя или заставлять тебя, но я обещаю быть рядом, как бы история ни повернулась. И Ване не страшно. Ведь это «рядом» дороже тысячи слов, которые он может сказать в ответ. Он выдыхает и, медленно сокращая расстояние, сжимает всё ещё держащие его руки крепче. — Можно я тебя поцелую? — Выдыхает в самые губы. — Можно. — облегчённый выдох в ответ. Поцелуй со вкусом выстраданной боли и нежной свободы. С любовью, что сильнее любых мыслей и страхов. С обещанием быть ближе чем когда-либо. Не сдаваться, не расставаться, не предавать. Руки плавно ведут выше, обхватывают лицо, и в этом движении столько высказанности, не словами, но действием. Столько обещаний будущих поцелуев, поддержки и правды. Правды, что важнее любых обид — сила в искренности. Не бояться любить и быть любимым тем, с кем сердце поёт. И радиоволны их сердец отныне настроены на одну частоту. Они всегда были настроены рядом, но сейчас будто синхронизировались, сплелись, объединились в одно целое. Это слияние душ, с помощью ласковых движений языков, заставляет посреди морозной осени расцветать весне в отдельно взятой однушке с выстраданным ремонтом, любовью и родством душ... — Ну что ж, наш эфир подходит к концу, и напоследок хочется сказать. В эту промозглую осень берегите не только теплоэнергию в батареях, но что гораздо важнее, берегите свет любимых. Согревайтесь тёплыми объятиями и вкусным ужином нежных рук. Ведь вместе немного теплей. Для вас эту ночь откроет «Чайф — Вместе теплей». А с вами был я, ваш любимый ведущий Женя Боков и «Радио Советский Союз». Услышимся утром!