Киты умирают в реке Санзу

Я приглашу тебя на танец, мы с тобой два мёртвых тела Все трясутся под спидами, мне до этого нет дела Я раздену нас с тобой, у этих монстров на глазах Мы затопчем их ногами, после, снюхая их прах

*** *** ***

Время постепенно подходило к самому тёмному периоду ночи. Стрелки часов перевалили все мыслимые и немыслимые пределы суток "базово нормального человека с правильным режимом". Поразительно, через какие-то пару часов у таковых зазвенят будильники, а те двое, что расположились на практически никогда не мытом холодном полу маленькой квартирки, ещё даже не ложились. Слишком многое уже успело произойти здесь. Туманными отражениями прошлого прорезали сигаретный полумрак печальные картины давно минувших дней. Всё поздно. Они оба слишком разогнались, чтобы остановиться. Остаётся только продолжать движение по этому автобану прямиком в пропасть. И они не знают, что находится за её границей. Ни у одного нет даже приблизительного представления о том, как огромна эта бездна и что скрывает в своей бескрайней глубине. Они не знают, что принесёт им обоим день грядущий. И наступит ли он вообще. — Я будто пустым стал. Ну, когда всё закончилось... — для Санзу не существует даже такого понятия как "завтра". Оно для него не наступало уже много лет, бесконечно, словно во временной петле повторяя ужасную, холодную и одинокую ночь, в тенях которой прячутся огромные монстры. И Санзу просто смертельно от неё устал. — Не сказать чтобы я и до этого был чем-то наполнен, но всё же. — И у тебя были все шансы, чтобы начать нормальную жизнь... — бывших наркоманов не бывает? Чушь полная, и гость это отчётливо знал. Даже если сложить всю статистику попаданий в рехабы с арестами и смертями по этой теме, всё равно получится ничтожный процент по сравнению с количествами продаж этого яда послушному потребителю. Значит, большая часть отходит от этого сама по себе под давлением или по собственному выбору. И все они начинают нормальную жизнь. Но только вот не Санзу... — Это она тебя посадила обратно? Или ещё что-то было? — Нееет, ты не понимаешь... Зависимость меняют только на зависимость. Каждый, кто принимает вещества, делает это для получения чувств и эмоций, которых никогда бы не ощутил наяву, или напротив, в качестве средства эскапизма от серости и убогости этой самой яви. И чтобы излечиться полностью, нужно найти другой источник того, в чём так нуждаешься. И для Санзу таковым источником стал Ханма. Человек, ненароком заменивший ему полностью все прежние "радости" жизни, даруя взамен спокойствие, крышу над головой, минимальную заботу и хороший секс последние пару месяцев их довольно причудливой совместной жизни. И Санзу не смел просить большего. Отчаянно желал, очень хотел, нуждался как в воздухе, но не смел и рта своего открыть об этом, опасаясь потерять уже имеющееся. А потом и этот "источник" исчез. Испарился из его жизни, оставляя после себя лишь воспоминания и тот сквот, в котором когда-то приютил, в полное его распоряжение.

*** /тогда/ ***

Она была драной кошкой. Кривая чёрная карешка, явно отстриженная тупыми ножницами в домашних условиях. Никогда не накрашенное абсолютно блёклое личико, с агрессией взирающее на весь окружающий мир. Ни низкая, ни высокая — среднячок, ничем не выделявший бы её из толпы серых мышей, будь она хоть чуть опрятнее. Потасканная школьная форма была постоянно грязной, особенно белые гольфы, что были вымараны в земле так, что даже не был заметен их истинный цвет. Кошка. Просто драная кошка — не более. Санзу даже не сам кличку ей такую придумал — так, услышал, как орал на неё мудак из ларька, не желая в оплату принимать мешок железной мелочи и веля ей проваливать. Она и проваливала. Сколько видел Санзу — её отовсюду гнали. Дёрганная мелкая девчонка, шугающаяся каждого звука и каждого пьяного оклика контингента местной подворотни — такой он её встретил. Она обитала на местных поганых улицах уже с неделю где-то, Санзу периодически видел её в пределах этого района. Видел, как она, ползая на разбитых коленях, собирает в ливнёвках мелочь, как по ночам роется в мусорных пакетах у супермаркетов в поисках просрочки. Видел, как на неё смотрят, как её пинают и прогоняют с любых мест, не желая наблюдать нечто подобное, столь непривлекательное и омерзительное в диапазоне своей видимости. Подумать только, некогда Санзу и сам был в подобном же положении, перебиваясь оставленными кем-то бутылками пива и докуривая бычки... А её вот вид день ото дня был всё хуже и хуже. В отличие от Санзу, девчонка явно не приспособлена была к такому образу жизни, не её это среда. Да и школьная форма эта... Сама по себе уже звоночек, но эта так вообще слишком лёгкой была, при таком ветру и окоченеть можно, всё же на улице не май-месяц. Санзу скурил три сигареты подряд, стоя под крышей маленького продуктового на углу квартала. Дождь херачил как из ведра, начавшись, как и полагается, внезапнее некуда. Знал бы — остался в доме. Но тем не менее. И всё это время Санзу задумчиво смотрел, как под козырьком подъезда напротив, что был в 2 раза меньше магазинного, пережидала непогоду и эта особа. И взгляд у неё такой... жалостливый, испуганный... знакомый... Может, оттого и решил подойти? — О близких хоть подумала? Дзёхацу недоделанная... Ей было 15. Не так давно исполнилось, как она сама ему сказала, отогреваясь горячим чаем, в который Санзу подмешал для успокоения виски. Подмешал в открытую, не встречая никакого сопротивления со стороны продрогшей насквозь гостьи. — Они меня ненав-видят, — тихим полушёпотом срывается с её потресканных губ. Её звали Нако. И Санзу уже только от этого факта понимающе кивнул, полностью осознавая, что ребёнком она, собственно также как и он сам, была нежеланным. Ведь вряд ли долгожданную и любимую дочь назовёшь этим псевдозаклинанием на то, чтобы следующим родился сын верно ведь? Приведя в полуразваленный сквот, зовущийся им домом, Санзу первым делом отправил её в душ. Выдал пару кое-как нажитых шмоток и принялся ждать. И что ему дальше делать с этой девчонкой? Не знает. Как и не знает, зачем помог, но просто... По-скотски это, мимо настолько нуждающегося пройти. Ханма же мимо него не прошёл, так ведь? Сначала помочь, а там разберётся... Быть может, и у Ханмы на его счёт такие же мысли когда-то были, хрен знает. Просто есть ощущение, что это... правильно что ли..? Может и Ханма действовал когда-то из той же логики. Забавно однако... как они поменялись местами... И может хватит уже о нём думать? Он же уехал 2 месяца как, пора бы уже перестать. Что было — то прошло, и оного больше не вернуть, так ведь? Ханма бы на его месте небось вообще бы не горевал. Вот и он сам не должен. С этой мыслью Санзу и решает закурить, видя, что впервые в жизни у него закончилась зажигалка. И спичек тоже нет. Оттого поджечь раковую палочку остаётся только от огромной кухонной для газовой плиты, коя тоже загорается не с первого раза. И это при том, что газа в этой самовольно захваченной ими заброшенной квартире у них нет. Вода — есть. Электричество? Тоже. Спизженная с помойки полурабочая микроволновка? Имеется. А вот газа нет, во всём районе и ни в одном доме. Но огромная пафосная зажигалка имеется... Зачем-то... Где-то в этот момент она и вышла. А может и чуть раньше — Санзу уже и не думал. Все его редкие медленные мысли — и те вмиг улетучились, стоило только перевести на неё взгляд, буквально выныривая из омута бесконечной пустоты в его голове. Теперь оную занимала собой эта девчонка в длинной растянутой белой футболке. Мелкой совсем в ней смотрелась, большая одежда её лишь уменьшила. Девчонка ёжилась — холодно ей было вот так вот стоять на проходе в коридоре между кухней и спальней. А может и не холодно, может — просто неприятно от того, как Санзу на неё смотрел. И было на что смотреть: всё тощее тело пестрело побоями. Оные проглядывали даже на её лице, кое она так усердно пыталась скрыть за драными мокрыми волосами. Санзу и посадил её здесь, принося из спальни одеяло. Так и сидит теперь, с места не двигаясь, но уже постепенно переставая с такой настороженность и некой даже пугливостью взирать на блондина. — Ненавидят, говоришь... Забавно... Она сбежала. Просто в одно прекрасное утро пошла в школу, а домой так и не вернулась. Нет, это был вовсе не психоз и не бунт, напротив — прямое следование приказу, который звучал как "получишь меньше 95 — домой можешь не возвращаться". Вот она и не возвратилась с 92 баллами, отправившись скитаться по всему району. — Чего тут забавного? — и вновь отхлёбывает специфический напиток. Санзу поначалу удивился, узнав, что малышкой она была не глупой. Даже довольно послушной — не пила, не курила и матом не ругалась, домой всегда приходила вовремя, всегда учила уроки и беспрекословно делала все домашние обязанности, даже никогда не гуляла с друзьями, коих всё равно не было. Просто чудо, а не ребёнок. Полная противоположность Санзу того возраста. И тем не менее, девчонку, в отличие от Санзу, всё время на цепи держали, запрещая смотреть телевизор, не покупая ей мобильник, всячески контролируя литературу, которую та читала, и проверяя её комнату на предмет нахождения хуй пойми чего. Действительно как собачонку на цепи, ей богу. Иногда даже в прямом смысле, в качестве наказания приматывая её лодыжку к ножке кровати за малейший проступок. Это Санзу спросил у неё в первую очередь, как только заметил синюшный браслет на коже её тощей ножки. Но за что? Разве она не идеальная пай-девочка, о которой мечтают каждые родители? Будь у них такое чудовище как Санзу, стали бы они больше ценить то, что имели? Вряд ли... так было бы слишком просто. — Сколь из кожи вон ни лезь — этого всегда будет мало... — на грани со штробасом молвил Санзу, задумчиво опуская взгляд. Ведь она действительно старалась быть хорошей, делала всё, что от неё требовалось, и даже больше. Так знакомо, на самом деле.

*** \сейчас\ ***

— Понимаешь, я в ней будто своё отражение увидел! Я ж, чёрт его дери, точно таким же тогда был! И раньше, и в её возрасте, и в то время, и, может, даже сейчас... И она такой маленькой была тогда, у меня и в мыслях не было её... Всё начиналось с простого сходства. С похожести двух социальных объектов друг на друга, в их взаимной нужде хоть в ком-то рядом. Так они и зацепились, так и понеслись вместе прямиком в пропасть. Один — бывалый обитатель социального дна, профессиональный маргинал. Другая — малолетняя, неопытная и забитая всеми, ей просто не посчастливилось встретиться именно с ним... А может и наоборот... — Как я понимаю, домой её возвращать ты и не думал... Гость бы и сам не подумал о таком. Хотя раньше спрашивал у Санзу напрямую, не охуел ли он с малолеткой-то... Но теперь, когда он впервые слышит эту историю... Санзу ведь никогда и никому не рассказывал, откуда взял эту девчонку, и какими такими такими терниями они друг друга связали настолько, что один неправильный взгляд на эту особу мог стать поводом тому накинуться на смотрящего с ножом. И некоторые вещи теперь становятся на свои места. — Я не думал. Она сама думала. Ну, знаешь, пожила у меня чуть, оклемалась немного, да и ныть начала мол те её там волнуются небось, переживают... Я и... не препятствовал в общем.

*** /тогда/ ***

— ТЫ, ТВАРЬ ТАКАЯ, НА УШИ ВСЕХ ПОДНЯЛА, ГАДИНА!!! Она жила в частном доме. Далековато, конечно, от Санзу, но оно и не удивительно — элитные районы всегда на отдалении от индустриальных трущоб. И, казалось, раз люди могут себе позволить такие высокие заборы, то и звукоизоляцию нормальную тоже должны. Да вот... — МАМААААААА!!! — исходя на визг раздаётся её милейший некогда голосок. И Санзу всё твердит себе, что это было её решение, что она сама захотела вернуться, переживала за родителей, долго плакала и корила себя за побег. Санзу и не должен был ей мешать, он же не садист какой — насильно держать у себя человека... Но и уйти себе преспокойно в закат, удовлетворившись этой мыслью, он отчего-то не может. Ведь он-то знает, в какой именно дом её привёл. Плохо вымыла пол? — получай протаскивание по всему дому за драные волосы, тогда в следующий раз точно сделаешь лучше, разбитыми-то руками и вдовесок ледяной водой "чтоб не повадно было". Получила что-то ниже идеального балла? — получай удары книжками по голове, может хоть так знания в голову вдолбятся. Слишком долго сушила волосы в ванной и весь дом устал от шума фена? — не беда, тебе сделают экспресс-стрижку канцелярскими ножницами там, где волосы ухватят. Слишком громко из-за этого рыдаешь? — внатуре достала, и правильно тебя по полу оттащат в твою же комнату и запрут дверь, чтоб глаза не мозолила. Чего ныть-то? Итак как клуша выглядишь. Настоящее позорище семьи, не иначе. Санзу абсолютно не хотел возвращать её в этот дом. И он не может просто так взять и свалить отсюда, что-то его здесь держит, что-то заставляет, по-крысьи прокравшись с соседней улицы, стоять под забором и слушать. — АХ МАМА? ЧТО МАМА? ТЫ ХОТЬ О ЧЁМ-НИБУДЬ ДУМАЕШЬ БАШКОЙ СВОЕЙ ТУПОЙ, А, СКОТИНА??? — удар. — БЛЯДИЩА!!! — и ещё один. — ПРОСТИТУТКА!!! — и ещё... И ещё, и ещё, ещё, ещё, ещё, ещё, ещё... Да, мамаша видела буквально из окна, что до дома её дочь довёл "какой-то урод". Санзу не раз слышал дифирамбы о его уродстве, и из её уст опосля также не прозвучало новых слов. Силуэт матери в окне тогда заметила и сама Нако, вмиг толкая Санзу обратно и умоляя его уходить, пока её отец не вышел и не начал делать что-то непредсказуемое, но однозначно ужасное. Наивная, наивная мелкая кошка, полагала, что успеет, что не заметят... И Санзу держал её за локоть, уговаривал не рисковать и вернуться в свой дом, но... Обняв напоследок, девчонка в последний раз оттолкнула его, бросив прощальное "уходи, скорее же", развернулась и побежала в сторону дома. Даже попрощаться нормально не успели... Но как он может уйти? Визги, похожие скорее на звуки сирены, чем на человеческий голос, начали раздаваться сразу же, стоило только дверям захлопнуться. Звуки падений, ударов — всё это сопровождалось истеричными, слёзными мольбами, и агрессивными выкриками оскорблений. Да, Санзу точно знал в какой дом её вернул, так разве ж может он теперь просто взять и уйти? — МАМОЧКААААА!!! Не может ведь... — СКОТИНА, ИЗ ДОМА ТЕПЕРЬ ДАЖЕ ВО ДВОР НЕ ВЫЙДЕШЬ!!! — сильный грохот, что-то вдовесок ещё и разбивается о твёрдый пол. — ПОНЯЛА?!!! — глухой удар, сдавленный крик... — ТЫ!!! — и ещё один. — МЕНЯ!!! — и ещё. — ПОНЯЛА?! Там ведь... человека убивают, как-никак... хорошего человека... — ДРЯНЬ! — подключается и грубый мужской голос, сопровождаясь особо громким звуком удара и следующим за ним падением чего-то тяжёлого на всё тот же твёрдый и скорее всего покрытый плиткой пол. — ОТЕЕЕЕЦ!!! И в голове Санзу словно тумблер переключается. Нет, он, блять, её так просто теперь не оставит.

*** \сейчас\ ***

— Я через забор перемахнул, — перемежая нервными затяжками, Санзу говорил довольно сбивчиво, то и дело сжимая руки в кулаки. Видно было, как ему самому очень не просто даётся весь этот рассказ. Оно и понятно, ведь чувство это, что появилось в нём позже описываемых событий, душило теперь неснимаемой колючей проволокой, обмотанной аккурат вокруг шеи. Санзу всё равно не умел отпускать. Совершенно не умел... — Там дерево рядом стояло — ну я и забрался. А там до дома самого метра 2 было. Они дудосить её начали сразу в прихожей, даже метра сраного не дав пройти. Они действительно всерьёз удивляются? Серьёзно не понимают, от чего именно она сбежала? Да и потом... То, что у девчонки явно не все дома были — было заметно с первого взгляда. Первые пару месяцев, как они двое жили потом под одной крышей с тосвовцами, члены банды вообще сомневались, что она умеет разговаривать. Всё время молчала, смотрела затравленно и жалась к Санзу, который гланды повырывать был готов любому, кто хотя бы намекнёт на нездоровость их парочки. Теперь же... Он наконец получает ответы на многочисленные вопросы. — Довольно благородно с твоей стороны... Спасти принцессу из лап чудовищ. — Благородно? Ты смеёшься что ли? Это же просто нормально! Помогать когда можешь помочь! Я ведь и сам это когда-то ощутил, и ввек не забуду! — и Санзу эмоционально вскидывает руки, следом же будто изламываясь и заливаясь смехом, нездоровым, истеричным... — "Принцессу"... "Чудовищ"... Я ведь и сам — то ещё чудовище, понимаешь?

*** /тогда/ ***

— Можно? — голос её, спокойный и уверенный, едва пробивался сквозь шум огромного мегаполиса. — Сигарету? — изгибает бровь Санзу, снова тянясь за уже убранной в карман пачкой. — Я никогда не курила... Они сидят на "вершине мира", и перед глазами открывается его величественный вид: громады небоскрёбов царапают облачное небо, жёлто-красные огни трасс словно артерии этого гигантского города, снабжают жизненно-важные органы нужными человеко-клетками, отвозя их на работу, а потом уже, отработанные, получать новые вещества дома, чтобы после заряженными продолжать питать это место энергией. Санзу давно здесь не был. Примерно с приютского времени, когда они последний раз забирались сюда с Казу. Он даже помнит, как тот стоял на самом краю, взирая в бескрайнюю даль, туда, где за границей автострад и бетонных мешков человеческих жизней находится бескрайний Тихий океан, и о чём-то как всегда философствуя... Старые диалоги сами собой всплывают в мыслях, обнажая все упрятанные в дальние уголки памяти эпизоды. Подумать только, они такими детьми были... Так зацикливались на сущих пустяках, с таким рвением решали самими же собой созданные проблемы... И столько огня в этом было, столько живости и некой животной страсти, что диву можно даваться. Образы давно покинувших его людей, события безвозвратно минувших дней — всё это мелькает пред глазами засвеченными кадрами старой киноплёнки, заставляя улыбнуться. А сердце щемит так... И не удивительно, ведь столько счастья было в тех днях, столько беззаботности, столько ступеней, за которые можно было держаться, не опасаясь скорого падения вниз... Хотелось бы туда вернуться. — Плачешь? — ещё одним вкрадчивым полушёпотом доносится до его слуха, буквально вырывая из океана мыслей и образов, собранных в рамке черепной коробки. Она ведь совсем другой была, не знала всего этого, не видела, не чувствовала. Весь её мир заключался в планах и графиках, в клетке домашних обязательств и постоянного послушания, под дамокловым мечом клейма нежеланной дочери... Но теперь она здесь. Сидит рядом с ним, ведомая как мотылёк на свет. Она — настоящая. И настоящее. Они — тень далёкого прошлого. Она — здесь и сейчас. Пытается разобраться как подкуривается сигарета, всё ещё пугаясь щелчка кухонной зажигалки, хоть Санзу и пользовался оной постоянно. Довольно загнанная и уставшая, пережившая немало дерьма, вымотанная последними истериками... Ох, как же страшно она плакала, как выла, как же сильно её колотило тогда, когда парень со шрамами на лице буквально на руках навсегда выносил её избитое тело из отчего дома. Он совсем не знал, что с ней вообще делать. Даже не представлял... — Чего плачешь? Расскажи... И вот она теперь. Кашляет от первой никотиновой затяжки, и жмётся к нему, пытаясь согреться на ноябрьском ветру. Она в его приютской куртке и в его же трениках, с нечёсанной грязной карешкой, пропахшая его сигаретами и кофем, оставшимся от Ханмы. Она — его настоящее. И в настоящем он тоже хочет быть счастлив. И чтобы она... тоже была... И да, он плакал. — Я хочу звать тебя Неко а не Нако. — Кошкой? — изгибает бровь она, и сквозь чёрные оленьи глазки видно, как у неё едва ли не математические расчёты в голове происходят. Она... милая так-то... — Ага. На кошку ты похожа больше, чем на то, чего они хотят. Могу тебе даже ушки надыбать где-нибудь, хочешь? — и сам затягивается, глубоко так, нервно... Она уже неделю не посещала школу, хотя закончить ей оставалось всего 1,5 месяца. Вряд ли теперь ей, беглянке, светит старшая параллель, университет, компания хорошая и все остальные прелести жизни. Теперь она рядом с ним, на этой крыше, кусает свои обгрызенные ногти и пробует сигареты. Да и какая уж теперь к чертям вообще разница? Кто гарантирует, что она вообще бы дожила до выпуска такими темпами. А если бы и дожила, то какой ценой..? Палка о двух концах, каждый из которых побывал в своём сорте дерьма — не более. — Пошли они все в пизду, ясно? Я покажу тебе этот долбанный мир.

*** \сейчас\ ***

— Я не знаю, как описать то, что я тогда ощущал... Я так хотел, чтобы она тоже тот океан увидела, что и я когда-то, чтобы тоже гуляла до утра и веселилась, чтобы улыбалась, чтобы хорошо всё у неё было, как и у меня когда-то... Я зол так был тогда, так зол... А она такая хорошая была, и столько всего ещё не знала, столько не видела, столько не ощущала... Я не знаю, мне так захотелось... счастливой её что ли сделать. Я... — Ты влюбился, — и первая за вечер тёплая улыбка расстилается на лице гостя, разрезая осколками битого стекла обоих в этой комнате, не щадя, в мясное мутное месиво как у той немки с просторов тамблера. Ведь они оба знают, и один этого точно никогда не забудет... — Влюбился? — тут вскидывает ошеломлённый взгляд стеклянных голубых сапфиров уже сам Санзу, подгибая ноги и ёжась от гуляющего по квартире сквозняка. — Именно так и влюбляются в девушек, — сызнова подпаливая кончик давно уже потухшей папиросы, гость и сам прячет взгляд в пламени зажигалки. Ему тоже больно, он тоже чувствует эту невыносимую рваную рану, что оставляют после себя такие истории. — Ты захотел ЕЁ осчастливить, а не СЕБЯ рядом с ней, только и всего.

*** /тогда/ ***

Она была красавицей. Черты лица её были такими очаровательными, повадки такими милыми... Как изящно она затягивалась сигаретой, как задорно она смеялась, как мотала головой, как двигалась! Всё её естество отдавало юностью, задором, она была словно птица, выпущенная из клетки! И Санзу был счастлив, что это именно он её освободил. И плевать, чего это стоило. Ничего из этого не имеет значения. Да, они живут в месте, откуда их в любой момент могут выгнать соседи, ведь остальные 3 квартиры в этом индустриальном бараке всё ещё жилые. Но пока крыша над головой, пусть и протекающая, пусть и с перебоями за ворованное с фонаря электричество, пусть с мутной белёсой водой из-под крана, но всё ещё есть — это будет их домом. И в этом доме они будут свободны и счастливы. Да, они питаются просрочкой из пакетов около продуктовых супермаркетов, но зато с каким задором они словно дети шпионов каждый раз её там добывают, стараясь быть самыми тихими и незаметными аки ниндзя, а потом шумно и с громким хохотом удирая от охранников и полицейских. Пусть новые вещи у них все сплошь ворованные или с помоек. И ладно, им и этого хватит. Пусть они никогда не работали толком, ограничиваясь разовыми или пару-разовыми подработками уборщиками или почтальонами, а также выскабливанием денег из городских фонтанов, стоя по колено в ледяной ноябрьской воде и ловя неодобрительные взгляды окружающих. Мир, построенный деньгами, продаёт сам себя, они в нём лишь выкидыши общества, отщепенцы, им нечего бояться. Пусть всё горит к хуям, им друг с другом слишком хорошо, чтобы добровольно это заканчивать. И она такая счастливая... Она очень крепко держала его за руку, когда пыталась прокатиться на найденном Санзу на помойке скейте. Она вопила и заваливалась прямо на его грудь, когда несмазанные колёсики цеплялись за очередную выбоину в тротуаре, и девчонка теряла равновесие. На косые взгляды прохожих Санзу покажет средний палец, возьмёт её за руку и рванёт куда глаза глядят. Санзу рассказывал ей истории похождений своей юности, о драйве и безумии, сидя на перилах моста и поедая в сухую лапшу быстрого приготовления. Она считала ему какие-то параболы и ускорения свободного падения, когда поддержала его идею "высчитать размах крыльев, чтоб перелететь отсюда на тот берег". А сейчас она стоит прямо перед ним. Полностью мокрая, пропитанная ноябрьским дождём и свежестью раннего утра, в которое они ещё не спали, выбрав вместо того выбежать на улицу и брызгать ногами лужи, едва заслышав только начинающийся сильный ливень. — Ты чего? Засмотрелся? — голосок её полон задора, свежести, молодости! Так она вышагивает перед ним, скромно ставя ножку за ножку с абсолютно лисьим взглядом чёрных прекрасных глаз. — А знаешь, у меня идея!!! — и подскакивает к нему, обхватывая руками его шею и так и повиснув, подогнув одну из ножек. — Хочешь волосы в розовый перекрасить? — Только если ты блондинкой станешь. Она красивая. Милая очень, а ещё его не боится. Она ни разу не сказала что-то про его шрамы, приняв таким, какой он есть, она ни разу не упрекнула его ни за что из того, на что сетуют нормальные люди. Она увидела и в нём человека. Ей от него нужен был только он, а не его тело или навыки. И за это он сделает для неё всё. Он обязательно покажет ей океан, обязательно покатает её на пригородных поездах, обязательно увезёт в горы и в леса, они и на Окинаву улетят когда-нибудь так, чтобы навсегда затеряться там только вдвоём. Ведь теперь они оба свободны, свободны от своего прошлого и догматов отвергнувшего их когда-то общества. Их сердца принадлежат теперь только друг другу. Она своё ему подарила первая. Подарила, когда, впервые распив с ним украденную бутылку вина, поцеловала. Неумело, неуклюже, но так совершенно искренне и честно... А он... Он не знает, когда отдал ей своё, с чем именно это произошло. Но понял, понял что пропал он именно в том пьяном ночном поцелуе, в ответ навсегда прощаясь и со своим сердцем тоже. Да и сердцем ли оно уже было? Так, битыми осколками давно минувших надежд. Но она приняла его, приняла и склеила, навсегда оставляя себе. А ещё он всё-таки украл ей эти ушки.

*** \сейчас\ ***

— Да, блять, я новый смысл жизни в ней нашёл! — сквозь слёзы буквально выкрикивает Санзу, гортанно, из самого нутра. — Любовь это, или не любовь, я привязался к ней. И её к себе тоже привязал. Мы ничего больше не хотели, понимаешь? Только быть вместе, и чтоб все от нас отстали!!! Зависимость ведь только на зависимость меняют. И Санзу ни дня в своей жизни не был независим, он действительно обречён был ещё с рождения на поиски того, что будет помогать ему как-то справляться. Такова уж его природа. И тут даже не разобрать, что хуже: зависимость от химических веществ или от живых людей... Вот и гость не стал бы даже рыться в этом вопросе. Ответа на него не найти, потому что оба варианта — разные сорта одного дерьма, ему не понять такого. Он в этом вопросе противоположен Санзу. Слишком независим. Слишком самодостаточен, хоть иногда и становится скучно. А вот Санзу в этой теме специалист, он пробовал и то и то по-отдельности, практикуя также как отказ от обоих наркотиков, как правило кратковременный, так и целое миксование в лошадиных дозах с последующим летальным исходом, коий он лишь чудом смог избежать. И попробуй, давай, отбери у него эти наркотики. Рискни жизнью, коль не дорожишь. Девчонку эту от него буквально не отодрать было... — А что, не отстали? — ведь он не помнит, чтобы хоть кто-то из них двоих хотя бы заикался бы о том, кто мог бы им помешать прожигать дни в том нездоровом угаре, в котором некогда оба утонули безвозвратно. — А ты думаешь, её вообще не станут искать? Окстись, она же не я! Похожая, может, но, блять, не полностью же.

*** /тогда/ ***

Она всё-таки закончила школу. Крепка в её памяти была установка об обязательности хотя бы среднего образования. Ходила последние недели уже через пень-колоду, как и экзамены сдала на остаточных знаниях (довольно средне). Преподаватели также это замечали. Но позиция "не совать свой нос в чужой вопрос" хоть где-то играет Санзу и его Кошке на руку — этих самых вопросов никто не задал, да и претензий никто не выкатил, успокоившись тем, что это её жизнь, и теперь это проблема кого угодно, но точно не их. Получила свой большой горизонтальный аттестат, поклонилась директору, сфотографировалась с классом "на память", да и убежала к Санзу, коий уже ждал её около ворот. Девчонка решила уйти пусть и не громко, но всё же устроив свой личный тихий саботаж, и Санзу с радостью ей в этом помог. Замазал свои шрамы тональником с пудрой, замотал длинные белые волосы в небрежный, но чертовски эстетичный пучок, надел арендованный на последний йены костюм, да и забрал свою принцессу на глазах у шушукающихся одноклассников. Конечно, её родители также не упустили бы возможности вернуть беглянку домой. Но и шум бы лишний поднимать не стали, как и заявлений в полицию не написали, дорожа своей репутацией. Консервативные мудозвоны, общественное мнение ставящие выше пусть и нежеланной, но всё же дочери, лишь смирились с клеймом "дзёхацу", ни разу из тех разов, что девчонка посещала школу, даже не попытавшись её встретить где-нибудь на выходе с целью образумить. Но на выпуск припёрлись. Лишь бы никто не подумал, что в их семье что-то произошло, посветили ебальниками. Санзу втихаря показал им средний палец, увозя беглянку на мотоцикле одного приятеля, который специально для этого дня слёзно выпросил у оного, традиционно отплатив единственной доступной ему услугой. Ну и плевать, ради своей Кошки он сделает всё что угодно, пусть ценой даже станет "в очередной раз продать за бесценок собственную потасканную тушку". Девчонка об этом даже не узнает, неча ей даже думать, на что ради неё готов пойти этот поехавший придурок. А скоро Новый Год. "А вместе с ним наступила и новая жизнь!" — радостно возвестила ему его Неко уже второго января, мотая перед самым того носом бутыльком с розовой краской, в другой руке держа высветлитель с тонером уже для себя, ведь фразу про блондинку запомнила надолго. И Санзу просто охуел от того, насколько, оказывается, ему идёт этот чертовски приятный розовый цвет. Кошка даже настолько увлеклась, что мазанула ему и брови. Что ж, теперь последние на его бледном альбиносовом лице хотя бы видно. Смотрятся теперь оба в замызганное зеркало убитой в хлам ванной комнаты, себя узнать пытаются в мутных отражениях. Глупые такие. Но счастливые, это точно. И она изменилась при нём. Уверенной стала, задорной, весёлой. Блондинкой, в конце концов. И жили бы они долго и счастливо... Только вот встретились однажды. Встретились с тем, от чего, как думали, уже давно скрылись. — Нако... — Санзу его по началу даже и не узнал, её отца. Да и конечно не узнал бы, ведь видел всего один раз, когда неожиданно налетел на того, свалив на пол и оттолкнув его истерящую жену к другой стенке, чтобы забрать забившуюся в угол Кошку, что тогда так доверчиво вжалась в его тело, до удушья цепляясь руками за шею. Нет, он даже не рассмотрел их тогда, мысли другим забиты были. А вот он его как раз узнал. Узнал по шрамам. А вместе с тем, вероятнее всего, узнал и свою дочь, чьи глупые мозги как раз и запудрил этот ублюдок. — Нако, это... это правда... ты? Шорты едва скрывали её действительно сочный зад. Футболка была вручную разорвана чуть выше чем на середине, превратившись в топик, открывавший её красивый плоский животик, в пупке которого виднелась серьга. Украденная. Оный Санзу ей пробил ещё в Новый Год, предварительно продезинфицировав саке вместо медицинского спирта. Руки также были забиты россыпью из маленьких простеньких татуировок, по большей части напоминавших партаки. Татушки, конечно, удовольствие не из дешёвых, но если задаться вопросом — деньги добыть всегда можно. Блондинистое каре так и осталось каре, правда отрезано было уже ровно также руками Санзу. И парень рядом с ней, заплётший свои розовые волосы в хвост — позднеапрельская жара, она такая, — плавно положил свою руку на её талию, довольно красноречиво прижимая девчонку к себе. — Па...па... — сигарета выпадает из приоткрытых губ, укатываясь сквозь решётку в ливнёвку, с оглушительно громким в сложившейся тишине плеском падая прямиком в воду. Отец выглядел довольно растерянным: взгляд выдавал неверие, руки вмиг разжались, роняя ключи от машины. Для аутентичности образа лишь челюсти до земли не хватало. Не удивительно, что замершая Неко и сама не знала как реагировать, ведь таковым она его никогда не видела. — Уёбок, что ты сделал!!! — впрочем, его растерянность испарилась довольно быстро, сменяясь чистейшим гневом. От этого и сама Неко "отмерла", отпрянув назад, ещё ближе к своему Санзу. А что Санзу с ней сделал? Испоганил? Может, она и выглядит как какая-нибудь бунтарка из западных сериалов, которые иногда крутят по их старенькому, оставшемуся ещё от прежних жильцов, телеку, но это было её желанием, которое Санзу предпочёл не пресекать, давая девчонке самовыразиться, упарываясь этим вместе с ней. С её мнением никогда не считались, её желания всегда игнорировались, даже имя её само по себе уже являлось ебейшим унижением. Разве плохо, что Санзу позволяет, даже помогает ей быть той, кем хочет быть она сама? Так что же сделал? Обесчестил? В каком-то плане определённо да, они ведь занимаются любовью на своей кровати, но что тут плохого? Санзу ни разу не сделал ей больно. И Санзу ни разу не сделал ничего, что противоречило бы её воле и желаниям. Санзу знает, какого это, когда твоё тело тебе не принадлежит. И Санзу никогда не отберёт у своей Кошки то, что её по праву, никогда не воспользуется. Но будет, принципиально будет делать то, чего хотят оба. Это, чёрт его дери, просто естественно. Так что же? Развратил? А что плохого в том, что запуганная и зашоренная девушка наконец-то приняла себя и своё тело? Рядом с Санзу ей ничего не угрожает. Пусть прохожие смотрят, какая она красивая, он поцелует её у этих монстров на глазах, и открытым переломом расхуярит руки, что к ним потянутся. Санзу злится. Он ничего плохого не сделал этой девчонке, он, чёрт возьми, помог ей стать "ей самОй", самой собой! И как же чешутся кулаки въебать по этой мудачьей морде напротив. Ведь он просто ничерта не понимает! И Санзу неосознанно едва ли не впивается пальцами под кожу своей Неко, так крепко держит её за талию. А внутри закипает злость, чистейшая ярость на того, кто когда-то смел её обижать, на того, кто вместо защиты давал ей ещё один повод для страха, на того, кто когда-то её поломал столь сильно, что она и взгляд на людей вокруг поднять боялась. — Иди нахуй, ясно? — и Санзу никогда ему всего этого не простит.

*** \сейчас\ ***

— А потом я... потом я... будто сломался, я не знаю... — и безумно эмоциональный, пропитанный всеми на свете чувствами рассказ Санзу будто бы обрывается, надламывается вместе со всеми нитями, держащими над этой пропастью, над коей он как мультяшка продолжал бежать, когда земля уже ушла из-под ног. — Сломался? — переспросил гость, задумчиво оглядывая всё исхудавшее тощее тельце, что в описываемые времена ещё явно кипело жизнью, было в разы сильнее и в десятки раз здоровее, хоть и уже испытало многое. Но гость понимал, что через ад оно ещё пройдёт неоднократно, даже прямо сейчас купается в кипящем котле из вихря различных воспоминаний и чувств. — Я не помню, как мы с её папашей разошлись. Мы орали друг на друга долго, поливали на чём свет стоит, а потом... Потом он за руку её схватил, так крепко, так больно, — и Санзу ненароком хватает одну свою руку другой, как бы демонстрируя, воспроизводя из памяти, — она вырывалась, а он её держал так, что она аж оседать начала... И тут меня как переклинило, я как въебал ему с ноги прямо по локтю, да и дал дёру с ней. И тут Санзу ненароком улыбается, ощущая, как больно стягивают кожу дорожки солёных слёз. Он улыбался, он всегда старался улыбаться, какая бы боль не пронзала его тело и душу, какой бы кромешный ад не окружал бы его, сколь черна ни была бы сия непроглядная ночь, он продолжал улыбаться. Поразительный человек... — Но суть была не в этом. А в том, что произошло позже. — И что же? К вам кого-то подослали, чтобы её забрать? — пальцем в небо попадает гость, отчего Санзу взрывает приливом нездорового смеха. — Ебать ты проницательный, именно так ведь и сделали!!! — сквозь смех выкрикивает парнишка, сжимаясь всем тельцем и обхватывая живот. Они обязательно выйдут, он вытащит его из этого адского котла. Он уже убедился, что обязательно это сделает. Но не сейчас... Сейчас ещё нельзя, сейчас это ещё ему навредит, сейчас в нём ещё слишком много боли, слишком много несказанного, слишком много ещё не понятого... — Это она так думала, — отсмеявшись, вновь начинает Санзу. — Она думала, что это дело рук её родичей. Потому что не бывает таких совпадений, ясно? Они, те четверо, пристали к нам там, где никто нас никогда не трогал, и аккурат на следующий же вечер... — голос его снова наливается напряжённой, горестной интонацией, и для Гостя это служит очередным звоночком к подступающему накату бесконечной истерики. — Санзу, — аккуратно начинает тот, протягивая руку к парнишке в слепом намерении коснуться, впервые за этот вечер коснуться его столь близкого и столь совершеннейше непостижимого естества. Он не удивился такому своему порыву, оное служило для него нечтом само собой разумеющемся в сложившейся ситуации. Но Санзу вот испугался. Шуганулся словно затравленный зверёк, так отчего-то в этот момент напоминая ту свою девчонку, к которой впервые проникся даже сам гость. Проникся, взглянув на неё глазами Санзу, прочувствовал её, впервые, наверное, за свою жизнь даже ей посочувствовал... — Они всё удержать меня пытались, и её утащить невесть зачем, хотя догадаться тут гением быть не надо. Я отбивался как мог, я пытался! — вскликивает он, спустя пару минут молчания. — Но они спортики, они больше меня раза в два. Знаешь, с такими я могу только трахаться, а не всерьёз пытаться махаться на кулаках, — с некой долей жестокой самоиронией, граничащей с очередным шквалом самоненависти срывается с его губ, прерываясь затяжкой. — И мы от них удрали. Чудом, не иначе! И снова затяжка. Нервная, глубокая, Санзу будто задохнуться в никотине хотел, в следующий же миг сжимая в кулаке всё, что осталось от горящей ещё сигареты, и это становится... страшно. — Они разбили ей лицо, — словно приговором звучит дальше. Санзу спрятал глаза в пол, уложив оба локтя на согнутых коленях. — Пиздец сильно разбили, нос скорее всего сломали, я не знаю наверняка, мы не ходили в больницу... — Санзу... — Она героем меня своим считала, понимаешь? Каменной стеной, тем, кто её всегда защитит. И я понимал! Я знал, что тем самым просто обманываю её, что она нихера из всего этого пиздеца толком обо мне не знает, лишь часть, ту часть, рассказать которую ей мне хотя бы было не стыдно... — и голос его надламывается, уходя куда-то в гортанный звук. Тихие всхлипы то и дело прерывали повествование, с каждым новым накатом выходя в тихую истерику. — Я намеренно многое от неё скрыл. Но я действительно верил, что смогу её защитить в случае чего... И в этом я её... подвёл. — Но ты не виноват, — всё также твёрдо произносит гость, хотя у самого сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Да и пускай выпрыгивает, да грош ему цена по сравнении с тем, что сидит сейчас перед ним. Ведь сердце Санзу было просто необъятным, горячее вулкана и живее самой жизни. Санзу был бы прекрасен, если бы не весь этот кромешный ад, сквозь который его раз за разом протаскивала жизнь. — Мы же, блять, все просто люди. И выбор у нас всегда стоит между плохим и очень плохим, — ведь побуждения Санзу действительно были чисты. Он шёл ради них на всё, на страшное и самое страшное, но никогда не хотел делать хуже тем, кому принадлежало его нежное сердце. — Ты спас её тогда. Ты помог ей, Санзу, но и ты не всесильный, хотя стараешься. — Она мне тоже так говорила. И про то, что сделал всё что мог, и про то, что без меня её просто не было бы в принципе, но я... Я правда подвёл её, как ты не понимаешь?! — всплёскивает руками, поднимая горестный взгляд синих сапфиров прямиком в тёмные в свете ночи глаза собеседника. — Я так низко пал... и в своих глазах в том числе... снова... — и до собеседника словно гвоздём по дереву, на каком-то интуитивном, инфернальном, бессловесном уровне доходит то осознание, что Санзу совсем не может выразить словами. Эта тупая боль, ноющая и непроходящая от разрушения той иллюзии, которую построил в первую очередь самому себе. На деле он лишь, словно тот самый Дориан Грей, увёл за собой в ад очередную человеческую душу, что осознавал и сам. И словно в подтверждение его мыслей, Санзу снова подаёт голос: — Как ты там это назвал однажды? "Упаднические настроения"? Так вот, я мать его, просто животное этих самых упаднических настроений... — и коротко всхлипывает, поднося кулак к приоткрытому рту. Санзу, милый бедный Санзу, на лице отражена ни с чем не сравнимая боль морока тех событий, что так ломает их обоих в этой комнатушке. — Тогда-то всё и началось. Ну, то, о чём ты спросил.

*** /тогда/ ***

— Я всех их ненавижу, блять, — на самом деле, забавно любая тирада ненависти теперь выглядит на её заклеенном пластырем личике. Оный перекрывал её разбитую переносицу, синяки с которой перешли под глаза, её подбородок, угол её челюсти, стёсанный теми уродами о кирпичную стенку. Санзу жалеет. Жалеет, что не было у него с собой ножа, и что не подвернулась под руку какая-нибудь бутылка, розочка от которой также могла бы служить более весомым аргументом, чем уже изрядно забытые боевые навыки. Да, он бы за такое личико пролил бы кровь. Всё что угодно бы сделал, лишь бы не заклеивать его в ночи собственными трясущимися руками. — Я их тоже, — расслабленно молвит разморенный спиртным и сигаретами уже сам Санзу. С тех событий прошла уже неделя. Ровно неделя, которую они оба, видимо, пропустили, отмерив прошедшее время впервые поставленным на зарядку телефоном Санзу, что при включении показал уже другой месяц. Забавно, как быстро летит время при большом запасе палёного спирта с табаком и абсолютном нежелании покидать пределы квартирки. — Поубивал бы. Всех до единого. Да, вообще плевать, что с нами за это сделают. — Да вообще на всё плевать!!! На их правила, на их слова, на них самих на всех плевать!!! Да я скорее себя убью нахер, чем им сдамся!!! Девчонка ходила голой. Она уже давно перестала одеваться перед ним — смысла просто не было. Едва только стоило отхлебнуть и затянуться, как руки Санзу сами собой тянулись туда, где им было самое место — на её талию, следом ниже, на бёдра, поддевая края резинки трусов. Как и сейчас. — Повтори. И Санзу буквально опрокидывает её на пол, ставя колено промеж её покрытых синяками бёдер. Рука сама скользит вниз, туда, где она уже намокла, в очередной раз за всё это время. — Я убью себя, если они нас разлучат, — буквально выдыхает Неко ему в губы, перед тем, как поддаётся его настойчивому поцелую, постанывая и вновь змеёй извиваясь в его весьма умелых руках. Санзу двигал в ней пальцами довольно быстро, ладонью то и дело касаясь самого клитора, чем вызывая у девчонки абсолютно животное наслаждение, сопровождающееся стонами, бессвязными выкриками и непроизвольным напряжением, спазмами пробивавшем всё её тело. — Блять!!! И она то и дело вскидывает бёдра наверх, прижимаясь к нему столь сильно, а потом вновь падая обратно на пол, и из-под пальцев санзу бурным потоком начинает течь белёсая прозрачная жидкость, образуя немалую лужицу под их бёдрами. И Санзу не останавливался, наслаждаясь её криками и взвизгиваниями, стоит только особо сильно задеть эту самую женскую точку, не забывая и про массирование всего остального. Забавными существами были эти женщины, но Санзу быстро разобрался что и как нужно делать, чтобы Неко потом сутки ни ходить, ни сидеть не могла. — Убьёшься? А может лучше подо мной умрёшь? Она истекала под ним до абсолютного обессиливания, и Санзу, не теряя времени, входил в неё уже собственным членом, заполняя девичье лоно с особо громкими хлюпаньем и особо громкими её стонами. Двигался плавно, медленно, мучил девчонку, заставляя её просто умолять даровать ей то, чего она так хочет. Ему нравился процесс, с девчонками это было иначе. Но тем не менее, он знал её настрой, считывал её чувства, соотнося их с собственным опытом и понимая, когда именно и как нужно ускориться, чтобы её ласкающие уши стоны заполнили собой всё пространство вокруг обоих. Она была тёплой, мокрой и узкой, при каждом новом толчке ненароком то расслабляя, то напрягая мышцы, обхватывая член так, что у самого Санзу звёздочки перед глазами плыть начали. И он ускорялся, разводя её колени и вдалбливаясь послушную куклу изо всех сил, покуда в самый последний момент вытаскивая и кончая на её такую же пульсирующую киску. Вот в этом с девчонками надо быть осторожнее. А ещё лучше — купить таки презервативы. Но ради этого надо выйти из дома... Санзу купит. Как-нибудь... Оба тяжело дышат. Он гладит её мягкую грудь, сжимая оную в своих ладонях, уложив собственную крашеную голову на другую. У девчонки едва заметно дрожат ножки, он чувствует, как потряхивает её тело под ним, покуда собственное дыхание постепенно приходит в норму. Такой оргазм для него странен. Но, казалось, не менее ярок, чем от члена того же Ханмы внутри. И к чему он опять про него вспоминает... Ах, точно. Они же в его бывшей квартирке, и лежат сейчас на полу той же прихожей, где когда-то очутился Санзу. И признаться, трахаться на этом полу куда приятнее, чем ловить отходосы. — Я хочу вмазаться... — внезапно раздаётся под самым ухом, вырывая Санзу из вихря его размышлений. — Чё бля? — чуть хмурится, не до конца улавливая сути сказанного. — Хочу с тобой... под чем-нибудь... ну, чтобы ярче... ты и я... Я хочу. — Не стоит, — машинально мотает головой Санзу, вставая с её тела и разворачиваясь в поисках уже собственного нижнего белья. — Почему? Почему не попробовать? — уже более живо раздаётся за его спиной. Девчонка приподнимается на локтях, даже не удосужившись свести ноги, напротив, опуская и свою руку вниз, пальчиками размазывая белёсую жидкость по всей киске и пристально смотря за ним. — Ты же говорил, что и сам раньше так делал. Или ты... со мной не хочешь..? — с особо хлюпающими звуками проводя по половым губам, следом вводя эти самые пальцы внутрь и чуть закусывая губу, прикрывая глаза в моменте наслаждения. "Сука" — проносится в мыслях Санзу, едва он начинает ощущать новый накат возбуждения. — Потому что подсядешь, — стараясь не быть грубым отрезает он, поднося и собственную руку к её призывно разведённым ногам, проходясь своими пальцами подле её собственных, аккуратно поглаживая, массируя влажное лоно. — А тебя я всегда хочу, — и вновь приближаясь к её лицу, пристально смотря в глаза и ожидая, когда она первой сократит расстояние. — Просто попробовать... — заворожённо выдыхает она, — да брось, что будет, с одного раза-то... — следом накрывая его искусанные губы своими, пропитанными сигаретами и дешёвым саке. з а в и с и м о с т ь Вот что будет. И Санзу это разумел на собственном горьком опыте, от которого она знает лишь безопасную его часть. Санзу не хочет лишний раз думать о том, насколько на самом деле низок и жалок, но... Но отчего-то она... выбрала его, любит его... И не известно, где она на следующий же день нашла колёса. Хотя впрочем, и живут они в таком районе, где с наркотиками проблем нет. Нет проблем их достать. И не известно, что в эту дизайнерскую химию было добавлено. Это знает только сам производитель, которого ещё поди найди... Санзу сам бы не стал... возможно... Ханма попросил его когда-то бросить... Но эти таблеточки выглядели такими манящими... Одна кругленькая и розовая, с кроликом, выбитым на обеих сторонах. Вторая — белая, треугольная, с буквой е. Санзу знает, что это не нужно. Ни ему, ни уж тем более ей, но... Санзу знает, что он, мать его, просто жалок. Жалок и ничтожен, слишком легко поддаётся соблазнам, как сказал ему когда-то Ханма... И Санзу пообещал себе стать сильным. Таким сильным, чтобы и её смочь защитить. Такая она, конечно... каких не существует... и столько всего ещё будет, столько они ещё пройдут, крепко держась за руки. И разве это... баловство... неуж-то оно их? Девчонка, Неко, его Кошка, положила одну не глядя себе на язык, протягивая вторую ошеломлённому и едва проснувшемуся Санзу. Он не знает, сколько спал после вчерашней попойки, который сейчас час, день, месяц, может год... Но девчонка перед ним сидела абсолютно живая, такая манящая и готовая. Она самим видом словно вышибала из головы мозг, заставляя слепо следовать за собой. Чарующая... Санзу станет сильным. Санзу целует её, явно сбивая этим с толку. Целует, умело подцепляя и забирая языком таблетку, отстраняясь только чтобы оную проглотить. Он и девчонку бы проглотил, если б мог, такой она была... нереальной... всем его миром просто... И на его языке образовывается уже другая химозная ешка, также непонятно какая, но главное, что переданная уже точно ей, через такой же странный и влажный поцелуй... Баловство. Санзу сильный. Они просто сегодня забудутся. Обязательно забудутся. Как и вчера, и как завтра... Она его наркотик. Он ни за что от неё не откажется.

*** \сейчас\ ***

— Я не должен был. Просто блять не должен был!!! — взвывает Санзу, закрывая лицо руками и нервно раскачиваясь из стороны в сторону. Он думал, что справится. Что с одного разу ничего не станется. Что сам он уже бросал, и теперь знает, как это делается. Что проконтролирует, что не позволит любопытной девчонке увязнуть в этом дерьме также, как и он сам. Гость читал его как открытую книгу. — Это я! Я всё, ясно? Это всё моя вина!!! — воет истошно, навзрыд, цепляясь ноготками за исцарапанные плечи, и гость в очередной раз дёргается перехватить его руки, в последний же миг останавливая себя, не позволяя себе коснуться его тела. Нельзя. Нельзя его трогать. Он слишком устал, он на нервах, пережёвывая в очередной раз все ошибки прошлого, выливая на себя всё новые и новые потоки самобичевания, от ненависти будучи готовым совершить новое самонаказание. Но прошлого не исправишь, верно ведь? Тому Санзу было плохо. Тот Санзу был разочарован в себе, уставши. Санзу был в долгом запое, был в запое не один, имея в собутыльниках ту, которой и в мыслях бы не пожелал всего этого дерьма. И Санзу проглядел, как то, чем он дорожил больше себя, оступилось. И вместо того, чтобы удержать её от падения, он спрыгнул в эту пропасть вместе с ней.

*** /тогда/ ***

— АХ АХ АХ АХАА АХХ! С каждым её движением стоны сами собой слетали с её бледных обезвоженных губ. Она скакала на нём как в последний раз, царапая его плечи и выгибаясь, насаживаясь на его член до самого конца. Санзу придерживал её за талию, другой рукой раскуривая сигарету и просто смотря, просто наблюдая инфернально огромными зрачками, что не реагировали ни на свет, ни на тьму, как это создание буквально плавится на нём, растекаясь всеми жидкостями тела. Какой же она была жадной. И всегда и всего ей было мало, она просила ещё и ещё каждый раз, едва только стоило отойти от предыдущего оргазма. И Санзу готов был её брать столько, сколько вообще возможно, до полной отключки. Как и сейчас. Двигаясь рвано, резко, она сжимала его в себе, дрожа и тая. Её покрытые синяками бёдра опускались с характерными хлюпающими звуками, и с каждым подъёмом из лона текли новые струйки жидкости, что спускались по стоящему колом члену Санзу прямиком к яйцам. Санзу не хочет разрядки. Он хочет процесса, наслаждаясь её телом и движениями, этой влажностью и чистейшим безумием, царившим в их головах. — Я сейчас! — с криком она выпускает его из себя, двигает бёдрами, прокатываясь клитором по его члену и стонет от схвативших её тело предоргазменных судорог. Видя это, Санзу подключает руку, двигая оной быстро, даже слишком быстро, так, что вскоре потоки белёсой жидкости, бурно вытекающие из неё, вновь обильно намачивают их ноги, стекая на простыни. И Санзу не останавливается, умело двигая пальцами, заставляя девчонку вновь гортанно простонать его имя, закидывая голову назад и зажмуриваясь. Обессиленная, вскоре она скатывается с его тела, падая в мокрую ткань рядом, разворачиваясь на спину и тяжело дыша. И он смотрит на неё в ответ, не отрываясь смотрит, затягиваясь сигаретой и двигая рукой уже вдоль своего члена, покуда семянная жидкость не растеклась по её животу, тонкими струйками устремляясь к бокам и вниз, к её скрещенным ногам, и пульсирующему ещё лону. Санзу она нравится, нравится во всех проявлениях, но особенно такой, такой мокрой, дрожащей, измождённой и абсолютно утонувшей в море синтетических чувств. Едва отдышавшись, Кошка приподнимается, слабо целуя его в искусанные такие же бледные и обезвоженные губы. Она мажет по себе руками, разнося капли жидкостей по животу и бёдрам, ненароком вновь слегка касаясь половых губ и постанывая. Санзу смеётся, кусая её шею и спускаясь к ключицам, слегка солоноватым от смеси пота и спермы, что уже успели высохнуть за это долгое утро. Кошка встаёт с кровати. Её одежда валялась по всему дому. Так уже довольно давно у них заведено — просто не беспокоиться о порядке и всей остальной бесполезной херне, ибо какая вообще к чёрту разница? Это их дом, и одежда им там толком самим не нужна была. Только ради выхода за его пределы они оба нехотя отрывали какие-то тряпки друг друга и напяливали в абсолютно несовместимые комбинации, чёрт, и где же прошлое чувство стиля Санзу... Ему, к слову, тоже сегодня придётся выходить. Ей — на подработку почтальонкой, где на её внешний вид, возраст и прочее не обращают внимания, лишь бы работала. Ему — вечером добывать еду им на неделю и, если сложится, спиздить где-нибудь очередной алкоголь с разгрузки фургона. Всё остальное — и деньги, и веселье — сегодня добудет она, обеспечив им обоим очередную фантастическую ночь. Её глаза были просто созданы для того, чтобы ебашить. На фоне практически чёрной радужки болтов было не видно от слова совсем. А вот Санзу с его ненавистными голубыми сапфирами лучше на улице лишний раз в таком виде не шастать, ибо никакими способами скрыть этот космос не возможно... И, к слову об улице... — Не запаришься? — в перерве меж никотиновых затяжек молвит Санзу, снизу вверх наблюдая за девчонкой, тело которой было укутано в закрытую одежду отнюдь не по погоде... И Неко оборачивается, как-то нервно одёргивая рукава ещё ниже, стараясь лишний раз не смотреть на Санзу, но давая тому разглядывать себя. — Не хочу, — спустя довольно долгое молчание молвит та, всё ещё нервно теребя край рукава его рубашки. — Не хочу, чтоб смотрели. И чтоб трогали тоже не хочу. В метро они все... они задевать будут, толкаться... не хочу чтоб трогали, чтоб вообще люди меня касались. — Что, даже мне нельзя? — изгибает бровь, пряча за рукой с сигаретой лёгкую кривоватую улыбку. И девчонка наконец поднимает взгляд своих чёрных оленьих глаз, натягивая на лицо ответную нездоровую улыбочку. — Тебе нужно.

*** \сейчас\ ***

— Крыша у неё на этом дерьме начала ехать буквально через пару месяцев, — и новая сигаретная палочка оказывается в его руке, нервными затяжками тлея довольно быстро. — Я видел, но... Но нихуя не делал, да... Я, блять, просто чудовище. — Тактилофобия? — уточняет собеседник, и вновь перед глазами у него всплывают те картинки. Воспоминания давно минувших дней, где эта девчонка, такая странная, ненормальная... Как она жалась к Санзу, как пряталась за ним, как дёргалась от каждого мимо проходящего человека... — Там не только, — в перерывах между затяжками, Санзу делает глубокий и шумный вдох, впуская в лёгкие пропитанный никотином воздух комнаты. — Замкнутой она стала. Упадочные эти... на почве выжженного нахер серотонина с дофамином крыли ещё сильнее чем когда я её только встретил. И знаешь, она знала уже, что этот наш с ней образ жизни осуждается каждым встречным на дороге. Но успокаивала себя тем, что общество и без этого нас никогда не примет. Так и... начала короче сторониться людей теперь вдвойне. — Это мы тогда и увидели... Увидели и не знали уже, что вообще с ними обоими такими делать. Она была первой его девушкой. Единственной и последней.