new-made gold to give you

      Крестьянам недоступны раззолоченные исторические хроники, какие держат у себя в сундуках дворяне, — но память у них долгая. И прежде всего они помнят, что значит обрести новых господ.       Господ, пришедших с завоеванием.       Новые владыки непременно пожелают осмотреть свои владения; непременно захотят забрать лучшее, что те могут дать. Любые сокровища, какие сумеют выжать из крестьян — золото ли, товар ли, — а если повезет, то и красивых дочерей. А иногда и красивых сыновей — кто ж будет разборчив.       А если сокровищ окажется мало, чтобы утолить их жадность, они найдут иные способы развлечься.       Каждый крестьянин знает истории о деревнях, сожженных дотла просто ради забавы скучающих рыцарей; о знатных господах, которых раздражала сама мысль о том, что поселение еще стоит — и которых тянуло испытать удовольствие от разрушения.       Так чего же ждать от ведьмаков?       Сказы твердят, что ведьмаки — бездушные и бессердечные, что для них нет ничего священного, кроме золота, крови и собственного наслаждения. Говорят, будто они уводят красивых юношей и девушек в свой далекий замок — и оттуда те уже не возвращаются. Говорят, что жажда насилия у ведьмаков даже сильнее, чем тяга к красивым телам в постели.       А в городке Густава нет ни золота, ни изобилия товаров. Это маленькая деревня, лишенная всякого богатства — кроме плодородия своих полей…       И красоты своих дочерей.       Его старшая дочь. Храбрая Нина. Она знает, чего могут захотеть новые господа и их скучающие рыцари. Потому и надела свой лучший киртл и пошла вместе с другими храбрыми девушками служить в трактир — надеясь, что, быть может, своей красотой… своей болью… а может, и смертью — они сумеют спасти деревню от полного уничтожения, когда новые владыки поймут, что сокровищ здесь нет.       Ведьмаки въезжают в полдень. Семеро.       (Боги… семеро? Когда всякому известно: одного достаточно, чтобы уложить с десяток конных рыцарей.)       Они все внушают ужас. Даже самый низкий из них шире в плечах, чем любой деревенский мужик, не считая кузнеца. Все носят на себе шрамы от ран, которые убили бы или искалечили обычного человека. У всех — пронзительные желтые глаза с узкими, звериными зрачками.       — Ты староста? — спрашивает их предводитель, спешиваясь и небрежно бросая поводья одному из своих.       Он красив. Светловолос. На груди — медальон с оскаленной волчьей головой.       О боги, смилуйтесь.       Волк.       Один из избранных Владыки.       Наверняка самый свирепый и самый страшный из всех.       Густав низко кланяется, гадая, не этот ли ведьмак получил баронство взамен — откровенно говоря, ужасного — барона Брайана.       — Да, милорд.       — Не называй меня так, — отрезает ведьмак. — Я Гардис, из Школы Волка. Мы здесь, чтобы огласить Волчий закон и выслушать, с какими бедами вы столкнулись — с чудовищами или с людьми. Теперь мы разбираемся и с теми, и с другими. Есть место, где ты можешь собрать всех?       Густав не разевает рот, но это дается ему с явным трудом. Чего угодно он ожидал от нового властителя, но уж точно не этого.       — Д-да, мило… то есть… Волк Гардис. Я могу собрать жителей на главной площади, если вам будет угодно. — Он сглатывает. — Желаете ли вы подождать в трактире? Мы можем предложить вам еду и питье.       — Не отказался бы от эля, — кивает Волк Гардис.       — А я бы прикончил голубиный пирог, — вклинивается один из остальных ведьмаков. — С меня хватит кролика на палке.       Голубиный пирог — и правда одно из лучших блюд их таверны. Густав снова кланяется.       — Прошу за мной, — говорит он и ведет их к трактиру, где уже переминаются с ноги на ногу двое дрожащих парней, готовых отвести коней в стойла и заняться ими. Ведьмаки спешиваются и передают поводья, мрачно напоминая обращаться с их скакунами как следует — но ни один из них даже не дает мальчишкам затрещины, чтобы приказ лучше дошел, и это лишь усиливает растущее у Густава недоумение.       В почти пустом трактире они рассаживаются за самым большим столом.       К ним подходит Нина, бледная от ужаса, и спрашивает, что им угодно.       — Эля, — говорит самый крупный ведьмак — почти вдвое шире Витольда-кузнеца. — И побольше.       — Принеси поднос кувшинов, — кивает Волк Гардис. — И голубиный пирог всем, думаю. Если он так же хорош на вкус, как пахнет. По половине пирога каждому, пожалуйста.       — Конечно, господа, — дрожащим голосом отвечает Нина и уходит на кухню — мимо повара и трактирщика, которые, конечно же, слушают во все уши, — так и не подвергшись ни лапанью, ни непристойным предложениям, ни даже откровенным взглядам.       Оставить ее там и пойти обходить деревню, стуча в каждую дверь и сообщая, что ведьмаки желают поговорить со всеми на главной площади сразу после обеда, — самое трудное, что Густаву когда-либо приходилось делать.       Постепенно площадь заполняется. Жители жмутся друг к другу в поисках хоть какого-то утешения; хозяйки похлопывают друг друга по плечам, шикают на детей; мужчины проталкиваются вперед, пытаясь образовать заслон — каким бы бесполезным он ни был — между ведьмаками и своими семьями.       Жена Густава, Бася, приводит их остальных троих детей и становится рядом с ним. Феликс и Юранд выпрямляют худенькие плечи, стараясь выглядеть храбрыми, но при этом украдкой цепляются за Басину юбку. Густав берет на руки маленькую Олу и откуда-то выдавливает улыбку, хотя чувствует, что она все еще напугана: дочка вжимается в него, пряча лицо на плече.       Он изо всех сил старается слушать тихий поток слов Баси о том, насколько Ола овладела навыком пряжи — ее собственную попытку отвлечь и себя, и остальных от страха, — и не прислушиваться к тому, какие звуки могут доноситься из трактира.       Но он ничего не слышит.       Уж точно — никаких криков.       Ведьмаки выходят, когда все уже собрались, следуя за Ниной. Ниной, которая выглядит совершенно невредимой: одежда на ней в полном порядке, коса аккуратная, на коже — ни синяка, ни царапины. Она подходит к семье, встает рядом и бросает Густаву крошечную, почти робкую улыбку.       — Они мне ничего не сделали, папа, — шепчет она. — Даже не тронули. Ни меня, ни кого-то еще. И… они заплатили за обед.       Гардис одним прыжком взлетает на низкий помост, который обычно используют музыканты во время праздников, — даже не обращая внимания на ступени. Деревня замирает, глядя на него снизу вверх, сжавшись от страха.       Он выглядит внушительно: при оружии, в доспехах, широкоплечий, изрезанный шрамами. Самый что ни на есть завоеватель — если не считать того, что руки у него пусты и улыбается он… приветливо. Остальные ведьмаки остаются позади, к немалому удивлению Густава: они не выходят вперед, не нависают над толпой и не подпирают предводителя очевидной угрозой своего присутствия.       — Я Гардис из Школы Волка, — объявляет Гардис. — Думаю, вы уже слышали, что ваш прежний лорд погиб в Третогоре, когда Волк взял город. Ваша новая госпожа — его племянница, Люция.       У Густава отвисает челюсть.       Новая госпожа? И — Люция?       Та всегда была женщиной доброй, и всем известно, что именно она тянула на себе бóльшую часть дел баронства, пока Брайан развлекался как умел. Но… откуда ведьмаки это знают?       — Ох, — потрясенно шепчет Бася. — Бедняжка… они ведь выдадут ее за ведьмака.       Густав морщится от одной лишь мысли.       — У Владыки для вас новые законы, — продолжает Гардис. — Госпожа Люция о них уже знает, но мы решили, что лучше разнести весть как можно быстрее. Во-первых: в Волчьих Землях другая система налогов. Мы оставим тебе свиток, староста, — но если коротко, в итоге вы должны будете платить немного меньше.       — Меньше?! — недоверчиво шипит Бася.       Густав лишь пожимает плечами — он так же ошарашен. Он никогда в жизни не слышал, чтобы новые господа снижали налоги.       — Во-вторых, Владыка очень не любит, когда кого-то принуждают к браку или к постели. Если кто-то такое учинит — идите к магистрату. Не можете добраться до магистрата — идите к ведьмаку. Мы будем регулярно патрулировать округ, чтобы держать чудовищ под контролем. — Гардис ухмыляется, показывая множество очень белых и тревожно острых зубов. — А еще мы чуем ложь. Так что не думайте, будто сможете сказать, что «не принуждали», если принуждали. Или заявить, что вас принудили, если этого не было. Ясно?       Густав щиплет себя за руку.       Бася издает тихий, растерянный звук.       — В-третьих, Волку крайне не нравится, когда кто-то плохо обращается с нелюдями. С эльфами, гномами, краснолюдами, полуросликами — со всеми, кто умеет говорить. Полуэльфы тоже считаются, если таковые у вас водятся. Так что держите себя в руках. Мы не слышали о проблемах в этой части Редании, но вот Гелибол сожгли дотла — за попытку вырезать всех эльфов в городе. Так что примите это как предупреждение, ладно?       Густав твердо кивает, когда взгляд Гардиса задерживается на нем. Не обижать нелюдей — с этим нет никаких трудностей: в их деревне их попросту нет. Но он запомнит. На всякий случай.       — В-четвертых, честно говоря, значительная часть законов будет меняться. Госпожа Люция разошлет гонцов со всеми подробностями, думаю, в ближайшие недели. Но если совсем коротко: Волку не нравится, когда для знати один закон, а для крестьян — другой. Неважно, насколько у человека голубая кровь: если он нарушает закон, нам нужно об этом знать. Там много тонкостей, госпожа Люция вам все разъяснит, — но главная причина, по которой мы здесь, — это вопросы. Итак! — Гардис садится прямо на край помоста, свесив ноги, и одаривает собравшихся неожиданно располагающей улыбкой. — Что вы хотите знать?       Конечно же, Нина — будь она неладна, — делает шаг вперед.       — Кого вы заберете?       Гардис качает головой, и улыбка сходит с его лица.       — Никого, девочка. Разве что среди вас найдется тот, кто сам захочет работать при Каэр Морхене. Ни девушек. Ни парней. Ни детей.       По толпе прокатывается ропот.       Никого?       Новые господа никого не заберут?       Густав сглатывает страх, собравшийся комом в горле. Он не может позволить, чтобы его дочь оказалась единственным храбрым человеком в семье.       — Какие услуги потребуются ведьмачьим патрулям? — спрашивает он, изо всех сил удерживая голос ровно.       Гардис пожимает плечами.       — Вам нужно будет сообщать, если в округе возникнут проблемы — с чудовищами или с людьми, разницы нет, мы разберемся. Думаю, патрулям будет приятно иметь крышу над головой в вашем трактире и горячую еду, которую не придется готовить самим. Ну и, возможно, они захотят что-нибудь купить у вашего травника, портного или кузнеца — в таком духе. Но вообще мы народ довольно самодостаточный. И раз уж вы теперь под властью Волка, платить за контракты нам больше не придется.       У Густава снова отвисает челюсть.       Не… не нужно платить?       Ведьмачий контракт способен разорить такую деревню, как их. А теперь они просто… будут убивать чудовищ бесплатно?       — То есть… совсем без платы? — вырывается у него.       — Совсем, — ухмыляется Гардис. — Теперь нас содержат за счет налогов. Или дани. Или как там это у вас называется. Этого более чем достаточно, чтобы держать нас под крышей, при оружии и с полным пайком.       По толпе проходит еще один гул — на этот раз растерянный, почти… надеющийся. Густав сглатывает тревогу. С каждым словом Гардис кажется все менее пугающим: он не раздражается от вопросов, не повышает голос — просто спокойно сидит. Остальные ведьмаки тоже не шевелятся, не выражают ни малейшего недовольства.       — С вашего позволения, Волк Гардис. Вы сказали, что налоги станут ниже.       Гардис кивает.       — Сказал. Я, конечно, не знаток, но, как понимаю, прежний король спускал значительную часть налогов на свои… увлечения. Оказывается, королю, который не является ебаным чудовищем, столько золота не требуется. Забавно, правда?       Густав моргает, пораженный ядом в его голосе. До сих пор Гардис был спокоен — почти добродушен. Но тот слегка встряхивается, словно скидывая раздражение, и снова улыбается.       — Так что да, налоги снизятся. Не радикально, но ощутимо. Госпожа Люция вам все разъяснит.       Бася делает шаг вперед.       — А за кого выйдет замуж госпожа Люция?       Вопрос явно застигает Гардиса врасплох.       — Я… понятия не имею. У нее есть ухажеры? — Он даже оборачивается к остальным ведьмакам с явным недоумением. — По-моему, она ничего такого не упоминала?       — Не припоминаю, — пожимает плечами один из них. — Не всплывало.       Гардис снова поворачивается к Басе и разводит руками.       — Простите, не знаю.       — Разве она… не выйдет замуж за ведьмака? — настаивает Бася.       Густав почти уверен, что Нина унаследовала львиную долю своей смелости именно от матери. Ему чертовски повезло, когда Бася сочла его подходящей партией.       Гардис долго смотрит на нее, моргая с таким искренним замешательством, что становится почти смешно.       — Ведьмаки не женятся, — произносит он наконец. — Я… а зачем кому-то из нас вообще на ней жениться?       В рядах поднимается шум. Бася смотрит на Густава в полном недоумении. Тот отвечает ей таким же беспомощным пожатием плеч. Он и сам не понимает, почему ведьмаков так поражает эта мысль.       Один из остальных — худощавый, с выбритыми узорами по бокам головы — легко вскакивает на помост и присаживается рядом с Гардисом, что-то тихо говоря ему на ухо. Глаза Гардиса расширяются.       — О, — выдыхает он. — Ну да. Все предыдущие были мужчинами. Ясно. — Гардис снова обращается к Басе, улыбаясь чуть виновато: — Астор только что объяснил мне, что для людей это обычная практика при смене власти, если единственный наследник — женщина. Честно говоря, мне это даже в голову не пришло. Госпожа Люция и так вела все дела и знает баронство вдоль и поперек — почему бы ей не носить титул? И, как я уже сказал, ведьмаки все равно не женятся.        На площади воцаряется короткая, ошеломленная тишина. Второй ведьмак отступает обратно к своим. Потом из ряда мужчин выходит Витольд — кузнец — и бурчит:       — Так чего вам от нас вообще надо, а?       Гардис выразительно пожимает плечами.       — Если начистоту? Делайте то, что и так делали. Возделывайте поля, занимайтесь ремеслом, растите детей. Мелкие вопросы решайте со старостой, дела посерьезнее — с госпожой Люцией. А если что-то окажется слишком большим и для них… тогда появимся мы. Волчий закон — он о том, чтобы люди не становились чудовищами. Так что не заставляйте нас выходить на охоту… на чудовищных людей.       — А вам-то с этого что? — требует Витольд. — Ни дани не хотите, ни детей, ни нашу госпожу… так чего вам, черт возьми, надо?       Гардис тяжело вздыхает, и его плечи чуть опускаются.       — Покоя, — тихо говорит он. — Покоя и уверенности, что в мире стало меньше чудовищ. Ну и чтобы нас хотя бы не гнали из городов с вилами только за то, что мы ведьмаки, — это тоже было бы неплохо.       Витольд хмурится.       — Хм, — тянет он. — Это… это как-то не очень похоже на все те байки, что о вас ходят.       Гардис криво усмехается.       — Не похоже. И я готов поспорить, что в Редании сказки-то еще похлеще, чем были в Каэдвене до Ард Каррайга. Пожирание младенцев — это, поди, самое безобидное, а?       Витольд кивает.       — Мы… — Гардис пожимает плечами. — Я не стану говорить, что мы «просто люди». Вы бы мне все равно не поверили. Но мы хотим делать свою работу и оставить мир чуточку лучше, чем тот был до нас. В этом мы ничем не отличаемся от остальных.       — Тогда зачем убивать короля? — спрашивает Нина. — И барона Брайана, и… и кого еще? Зачем было брать Каэдвен двадцать лет назад?       Густав морщится и тянется к руке дочери, будто может вернуть слова обратно. Но Гардис не злится. Он склоняет голову в ее сторону — серьезно, с уважением.       — Все то, что ты ожидала от нас сегодня, когда мы вошли в трактир, — ровно произносит он. — Все ужасы, к которым ты готовилась, смелая ты девчонка… старый король Каэдвена, которого Волк убил у ворот Ард Каррайга, делал это. С сотнями девочек.       Бася срывается на прерывистый вдох и вцепляется Нине в руку. Феликс и Юранд жмутся к матери, хватаясь за юбки. Густав крепко обнимает Басю за плечи и прижимает Олу к груди, словно сможет удержать, если мир решит отобрать ее. По толпе расходится шепот страха; люди притягивают к себе своих детей.       — Вот за это Волк его и убил, — продолжает Гардис. — А что до Визимира… он держал в плену ведьмака. И забирал девочек — моложе тебя, — чтобы попытаться сделать из них ведьмаков. Выжили четверо. Четверо из сотни с лишним.       Нина прикрывает рот ладонью, белея от ужаса. Гардис кивает.       — За это Волк его и сразил. И всех, кто знал. И тех, кто помогал, и тех, кто предпочел отвернуться и промолчать. И даже если бы Визимир не держал ведьмака, мы все равно пришли бы за ним, узнай мы о Велене.       — А что Велен? — тихо спрашивает Бася; голос у нее слегка дрожит.       — Старый герцог Велен был чудовищем не хуже прежнего короля Каэдвена, — отвечает Гардис. — А может, и хуже. Визимир покрывал его год за годом. Снабжал девочками, сгонял их с улиц Третогора и отправлял умирать.       — Король бы на такое не пошел, — возражает кто-то из толпы; Густав не разбирает, кто именно. — Это нелепо.       — Нет, это правда, — раздается другой голос.       Густав оборачивается и видит Аницета — тихого, мрачного Аницета, который раньше ходил с купеческими караванами, пока не сломал ногу; кость срослась плохо, и теперь он прихрамывает и зарабатывает письмом и счетом для всех, кому это нужно, в пяти деревнях этой половины баронства. Аницет выходит вперед на свободное место перед помостом, хромая, и поворачивается лицом к людям.       — Я был в Велене. Я видел. У каждой женщины там два шрама — здесь и здесь. — Он проводит пальцами по обеим щекам. — Я спросил, когда увидел это впервые. Мне сказали: если девушка изуродована, может, лорду она не приглянется. Может быть. Но если она достаточно красива, даже шрамы не помогут.       — У каждой? — мрачно уточняет Витольд.       Аницет кивает.       — У каждой, кого я видел. Начиная примерно с… — Он запинается. — Ну, с возраста Терезы. — Средняя дочь Витольда, которой только что исполнилось двенадцать. — Им наносят шрамы раньше, чем приходят первые циклы.       — Милосердная Мелитэле… — шепчет Бася.       Гардис медленно кивает.       — Он был чудовищем, — подхватывает он; слова ложатся ровно и холодно, как лезвие клинка. — Он убил больше девушек, чем я могу сосчитать. Крестьянок и знатных — без разницы. Он забил до смерти трех жен. — Его обычно приветливое лицо искажается в страшном оскале. — Я бы с удовольствием убил его сам. Но, к сожалению, не удалось.       — А кто убил? — спрашивает Аницет.       Лицо Гардиса снова разглаживается, возвращаясь к почти безмятежной улыбке.       — Ну, можно сказать, что последняя девушка, с которой его обручили, — отвечает он. — Она сбежала. Добралась до Каэдвена и попросила убежища в Каэр Морхене. А когда он узнал, что она в безопасности, то так разозлился, что сердце не выдержало.       — Умница, — шепчет Бася. — Храбрая девочка.       — Еще какая, — соглашается Гардис. — Храбрая, умная и упрямая, как три мула разом. Она управляла баронством своего отца еще до того, как тот продал ее старому герцогу. Мы все к ней небезразличны.       — Небезразличны, — настороженно повторяет Витольд.       Густав разделяет его тревогу. Что вообще значит «быть небезразличным» для ведьмака? Не убежала ли та девушка от одного кошмара — к куда худшему?       Гардис кивает.       — Небезразличны, — подтверждает он. — Она заслужила место секретаря у Эскеля Янтароглазого. А он говорит, что она стоит своего веса в двимерите.       У Нины отвисает челюсть.       — Секретарем? — выдыхает она, а потом, чуть громче: — Даже несмотря на то, что она девушка?       — Нам без разницы, — спокойно отвечает Гардис. — Голова у человека не между ног. — Он пожимает плечами. — Не то чтобы мы не понахватались кое-чего о женщинах после Ард Каррайга — о да, еще как, — особенно если учесть, что до этого почти не имели с ними дел. Но это уже совсем другой вопрос.       — А ведьмачек разве не бывает? — спрашивает Нина.       — Сейчас — четыре, — отвечает Гардис. — Не считая девочек из подземелий герцога Велена. И все четверо пугающе компетентны.       — Почему тогда их так мало? — спрашивает Бася. — Если эти четверо не хуже мужчин.       Гардис снова пожимает плечами.       — Привычка, в основном, думаю. Не знаю. Может, со временем это изменится. Мы уже точно знаем, что женщины ничем не хуже. Я бы ни с одной из них не стал драться на спор — разве что на тренировке.       — Значит, вы все-таки делаете новых ведьмаков, — медленно указывает Бася. — Но вы сказали, что больше не забираете детей. А разве не для этого их раньше и брали — чтобы делать ведьмаков?       — Так и было, — не утаивает Гардис. — Но теперь… — Он вздыхает. — Теперь многое изменилось. Главное — раньше, до Ард Каррайга, когда мы забирали детей, если людям нечем было платить, из каждых десяти мальчишек, отданных на обучение, семеро умирали на Испытаниях, которые делают из нас ведьмаков.       Густав сглатывает подкатившую к горлу желчь. Семеро из десяти. Это… немыслимо.       — А потом, уже став ведьмаками и выйдя на Путь, половина из нас погибала в первые пять лет, — продолжает Гардис. — Чудовища, люди или просто дурная удача. Чаще всего мы даже не знали, что убило наших братьев — только то, что они так и не вернулись домой.       Густав морщится. Нина издает звук, похожий на всхлип. Бася содрогается.       И странно ли это — что Густав вдруг ловит себя на том, что ему не все равно от боли в голосе ведьмака? Час назад он назвал бы ведьмаков бессердечными тварями. Но невозможно, глядя на Гардиса, сидящего на краю помоста, с красивым лицом, изрезанным линиями старой утраты, назвать его бессердечным. И Густав не верит, что чудовище стало бы так терпеливо отвечать на вопросы, не выказывая ни тени раздражения на их дерзость.       — Потому нам и приходилось забирать много мальчиков, — добавляет Гардис. — Нас всегда, всегда было слишком мало, а создание новых ведьмаков — делом крайне ненадежным. Теперь же… теперь все иначе. Одно из главных изменений — мы научились проверять, кто переживет Испытания. Так что теперь выживают не трое из десяти, а все десять. И поскольку мы выходим на Путь группами — обычно меньше, чем эта, по четыре ведьмака, — мы и гибнем куда реже. Нам больше не приходится в панике плодить ведьмаков из страха, что мы все вымрем. И потому как мы сами стараемся не быть чудовищами, то больше не забираем детей у семей. Мы берем сирот. Только сирот. И только тех, кто сам того хочет — и проходит проверку. Целую серию проверок, вообще-то. Но самая важная — та, что показывает, сможет ли ребенок пережить Испытания.       — Да какого черта вам вообще не плевать? — резко требует Витольд. — Вы же… все истории, даже старые, еще до Ард Каррайга, говорят, что вы бесчувственные, словно камень. Что вам выжигают сердце, когда даруют кошачьи глаза. Почему вам не все равно, что мальчишки умирают?       Гардис усмехается — но в этом звуке нет ни капли веселья.       — О, этот слух ходит столько же, сколько существуют ведьмаки. Удобно, правда? Гораздо проще забросать ведьмака камнями или припереть к стене вилами, или просто сказать, что в трактире нет для него постели и пусть спит под дождем со снегом, или недоплатить ему… ну, ты понял. Это куда легче, если он вроде как и не человек вовсе. Просто ведьмак. Холодный, бесчувственный. Все равно не оценит доброту, даже если ты ее предложишь. — Он качает головой. — У нас есть сердца. Такие же, как и у вас. Мы любим, смеемся, ненавидим, скорбим.       По толпе проходит неловкое шевеление. Сам Густав чувствует… стыд, пожалуй. Намного труднее думать о ведьмаках как о бесчувственных тварях, не совсем людях, когда Гардис стоит прямо перед ним — такой… человечный.       — Хм, — ворчит Витольд. — А какие еще байки тогда — полная херня? Или что из них правда?       — Мы сильнее, быстрее и выносливее обычных людей, — без обиняков отвечает Гардис. — Видим, слышим и чуем лучше. Живем дольше, исцеляемся быстрее и качественнее. Мы бесплодны. И мы… в основном не знаем страха — из-за обучения или мутаций. Мы действительно забирали детей, до того как Волк стал Владыкой. Теперь — нет. Мы не едим младенцев, не уводим молодых женщин — или мужчин, если уж на то пошло, — и не призываем демонов в безлунные ночи. — Он задумчиво хмурится, постукивая пальцами по колену. — Что там еще…       — У нас нет шипов на членах, — раздается из рядов ведьмаков.       Гардис закатывает глаза к небу с таким искренним отчаянием, что напряжение наконец лопается. Люди смеются — даже Бася. Густав тоже усмехается, помимо воли.       — Мы устойчивы к большинству ядов, — продолжает Гардис, пожав плечами. — Можем дольше обходиться без еды и легче отходим от продолжительного голода. И мы чуем ложь. И эмоции. Особенно страх.       Он бросает на Нину внимательный взгляд.       — Ты красивая девушка.       Густав замирает. Страх сдавливает горло. Нина застывает, словно вспугнутый заяц.       — Очень красивая, — мягко продолжает Гардис. — И все же никто из нас не прикоснулся бы к тебе, даже войди ты обнаженной в наши покои. Потому что ты пахнешь страхом. А это неприятный запах. Нам он не по вкусу.       — О… — тихо выдыхает Нина.       — Вам не нравится, когда вас боятся, — хмуро замечает Витольд.       — Иногда это полезно, — признает Гардис. — До Ард Каррайга те, кто нас боялся, реже пытались причинить нам вред. Но страх нередко делает людей жестокими, так что, по мне, он частенько создавал проблем не меньше, чем решал. Сейчас, конечно, очень кстати, что короли Континента боятся того, что сделает Волк, если они начнут резать нелюдей или убивать молодых женщин. Но в целом мы не любим, когда нас боятся. Разве что те, кто нам враги. А вы — нет.       — Нет? — переспрашивает Густав.       — Не-а, — отвечает Гардис, снова пожимая плечами. — Визимир — да, безусловно. Он и все, кто помогал ему пытать нашего сородича. А вы — вы тут ни при чем. С какого перепугу нам винить вас за тупость вашего короля?       — Большинство бы стали, — замечает Бася. — Так всегда бывает после завоеваний. Новые господа делают с простым людом что хотят.       Гардис усмехается ей в ответ.       — А мы не господа. Мы просто ведьмаки.       Густав не уверен, что ведьмаков вообще можно назвать «просто» кем-то — разве что сбивающими с толку.       — Ну что ж, — бодро подытоживает Гардис. — Еще вопросы?       Толпа отвечает растерянным гулом, но никто не решается заговорить. Густаву кажется, что остальные так же ошарашены всем происходящим, как и он сам. Гардис тихо усмехается.       — Хорошо, — заключает он. — Мы останемся в городе на ночь. Если появятся вопросы или понадобится помощь — подходите к любому из нас. Мы не кусаемся.       — Сильно, — добавляет тот самый ведьмак, что отпустил шутку про члены, ухмыляясь.       Гардис прикрывает глаза ладонью, пока толпу захлестывает волна нервного смеха.       — Большинство из нас не кусается, — устало поправляет он. — А Рорик — просто осел, его лучше игнорировать.       — Эй! — возмущается грубиян, и один из товарищей тут же бьет его кулаком в плечо.       — В любом случае, — продолжает Гардис, — мы будем в районе площади и трактира до завтрашнего утра. Подходите, спрашивайте что угодно. А пока можете возвращаться к своим делам — мы вас больше не задерживаем.       Толпа начинает расходиться под негромкий гул разговоров, и через несколько минут семья Густава остается на площади почти одна. Аницет беседует с ведьмаком с выбритыми узорами на висках; Витольд, судя по всему, уговорил того самого грубияна померяться силой — к восторженному улюлюканью еще двоих. Гардис усмехается и откидывается назад, опираясь на ладони, с такой нарочитой расслабленностью, что Густав невольно задается вопросом, не играет ли он какую-то роль.       — Ну что, староста, — интересуется тот. — Найдется тут здесь работа для ведьмака? Чудовища в лесу или в воде, например?       Густав кивает.       — Несколько, — отвечает он.       Гардис тут же выпрямляется; его нечеловеческий взгляд становится проницательным. Двое других ведьмаков подходят ближе, вслушиваясь, пока Густав рассказывает о странных тварях в мельничном пруду, утопивших ребенка, и о чем-то — бог знает о чем — в лесу, из-за чего ночные вылазки туда равны смертному приговору.       — Я возьму Рорика и Тури и проверю, что за хрень там в лесу, — решает один из ведьмаков, когда Густав заканчивает. — Эй, Йоэль, Хаук, на вас утопцы в пруду у мельницы.       — Поняли, — отзывается худощавый; он хлопает более высокого по плечу, и оба трусцой направляются к мельнице.       Тот, кто отдавал распоряжения — широкоплечий, с самой темной кожей, какую Густаву доводилось видеть, — жестом подзывает Рорика и крупного ведьмака и уводит их в сторону для тихого разговора. А ведьмак с выбритыми узорами на голове усаживается на край помоста рядом с Гардисом.       — Можем ли мы помочь чем-то еще, староста? — вежливо осведомляется он.       — Нет, э-э… — Густав бросает взгляд на медальон у него на груди и после короткого раздумья решается: — Мастер Грифон?       Ведьмак усмехается.       — Астор из Школы Грифона, — подтверждает он. — А вас как зовут, староста?       — Густав Дзеджиц, — представляется Густав и неожиданно для себя пожимает ему руку. В отличие от многих мужчин, Астор не сжимает его ладонь так, словно пытается что-то доказать. Густаву это откровенно по душе.       — С вашего позволения, — осторожно добавляет он, — я вернусь к своим обязанностям.       — Разумеется, — откликается Гардис без промедления. — Мы будем здесь, если понадобимся.       Густав уходит, изо всех сил стараясь не думать о том, что ощущает себя так, будто его пощадила стая волков.

×××

      Остаток дня он проводит, обходя город: заходит в каждый дом и лавку, снова и снова ведя одну и ту же беседу — с небольшими вариациями.       Чего ведьмаки хотят на самом деле? Он не знает, кроме всего того, что они сами сказали. Верит ли он им? Ну… врать им вроде бы незачем — не тогда, когда они и так могли бы взять у деревни все, что угодно, безо всякого сопротивления. Правда ли, что Нину и остальных девушек, добровольно пошедших служить в трактир, не тронули? Да. И у него есть подтверждение от всех четырех: после его визитов остальные трое клянутся, что ни один ведьмак даже взглядом их не задел.       Густав то и дело поглядывает на главную площадь, проверяя каждый раз, выходя из очередного дома. Поначалу там видно лишь Гардиса и Астора, играющих в кости на помосте — словно они не знают или им попросту все равно, что в каждом доме вокруг площади кто-то стоит у окна или во дворе, настороженно наблюдая за ними.       Примерно через час после того, как пара ведьмаков ушла к мельничному пруду, они возвращаются — каждый несет по три головы самых уродливых тварей, какие Густаву только доводилось видеть. Головы сваливают кучей у помоста, после чего оба направляются к трактиру, по очереди встают под насос и смывают с доспехов мерзкую жижу. Один наклоняется, а второй щедро поливает воду ему на голову, вымывая гадость из волос. При этом оба выглядят вполне довольными — смеются, оттирая ихор, а затем, более-менее приведя себя в порядок, возвращаются к помосту и присоединяются к игре в кости.       Это, как ни странно, помогает. И их явно хорошее настроение, и куча отвратительных голов как наглядное доказательство того, что ведьмаки действительно что-то сделали. Разговоры с несколькими следующими семьями идут уже куда спокойнее.       Еще больше помогает то, как трактирщик выходит к ведьмакам с маленьким бочонком эля — и его встречают не только радостными возгласами, но и монетами, которые без колебаний переходят из рук в руки.       А затем, когда солнце начинает клониться к закату, возвращаются те трое, что ушли в лес. Лица у них — мрачные, словно грозовые тучи. Четверо на помосте тут же откладывают кости; с лица Гардиса исчезает вся его беспечность, пока он выслушивает короткий, тихий отчет. Густав бросает взгляд на Витольда — кузнеца, чью мастерскую он оставил напоследок, — и видит на его лице то же беспокойство, что чувствует сам.       Но Густав — староста. Поэтому он выходит на площадь и направляется к ведьмакам.       Гардис поднимает взгляд и кивает в знак приветствия.       — Староста Дзеджиц.       — Там… то, что в лесу… оно особенно опасно?       — Да, — отвечает Гардис, кривясь. — В чаще засела стая пожирателей. После темноты пойдем все. Если боги будут милостивы — управимся к рассвету.       Густав понятия не имеет, что такое пожиратель, но звучит отвратительно. А уж если для этого требуется семеро ведьмаков — значит, кошмар там и вправду изрядный.       — Мы… можем чем-то помочь? — неуверенно предлагает он.       — Самая большая помощь, которую вы можете оказать, — это остаться по домам, — серьезно поясняет Гардис. — У нас есть все необходимое. И если нам не придется печься о чьей-то безопасности, мы сработаем эффективнее.       Густав кивает.       — Я прослежу за этим, — заверяет он.       Второй обход деревни занимает куда меньше времени: теперь его задача — лишь передать всем одно и то же распоряжение. С учетом того, как мрачно и по-деловому ведьмаки проверяют доспехи и смазывают клинки каким-то маслом прямо посреди площади, на виду у всех, спорить никто особенно не рвется.       Когда солнце скрывается за горизонтом, ведьмаки одновременно разворачиваются и трусцой уходят в лес; последние отблески света играют на рукоятях их мечей. Густав смотрит им вслед, а затем возвращается в собственный дом — гадая, вернутся ли они вообще. И одновременно удивляясь тому, что его беспокоит судьба охотников на чудовищ, завоевавших его страну.       Бася и дети ждут — встревоженные, с уже накрытым столом. Густав вздыхает, садится рядом с Басей и целует ее в щеку. Ола тут же забирается к нему на колени; он мягко дергает ее за косичку и хвалит — сегодня она была умницей, такой же храброй, как и ее матушка. Потом говорит сыновьям, что и они вели себя очень мужественно: никто не кричал, не плакал и не пытался сбежать от ведьмаков. Все они — несомненно, дети своей матери.       Бася разливает рагу по тарелкам; Густав берет хлеб, передает корзину Нине, и на минуту за столом воцаряется обычная домашняя суета — масло, груши, локти, тарелки. Он ждет, пока у всех не окажется полная миска, и только потом произносит:       — Бася. Нина. Мне нужен ваш совет, родные.       — Конечно, папа, — откликается Нина. Бася молча кивает.       — Что вы думаете о наших новых владыках?       — Мне кажется, они говорят то, что думают, — отвечает Нина.       — Почему? — мягко уточняет Густав.       Нина наматывает косу на руку и слегка тянет ее — старая привычка, еще с детства. Густав отправляет в рот ложку рагу: как всегда, очень вкусно. Бася — отличная хозяйка, и Нина, похоже, идет по ее стопам.       — Я уже три года выхожу на смены в трактире, — начинает Нина. Густав кивает. — Путники… одни бывают вежливыми, другие — грубыми, но все смотрят на меня одинаково. Как на… как на крепостную. А большинство мужчин — как на мясо. Так, как Богдан смотрел на Касю, до того как… ну.       Густав снова кивает. История была скверная, и все вздохнули с облегчением, когда королевские солдаты забрали Богдана в армию. Кася теперь замужем, с ребенком на подходе; остается надеяться, что если Богдан вернется, то будет держать руки — и взгляды — при себе.       А если нет… что ж. Тогда, возможно, Густаву придется просить ведьмаков рассудить дело. И теперь он примерно представляет, каким будет их приговор.       — А вот ведьмаки… — медленно продолжает Нина. — Они не смотрели на меня так. Ни разу. Даже тот, грубиян. И дело даже не в том, что не смотрели — когда я выносила голубиные пироги, тот самый грубиян отпускал непристойную шутку, и мастер Гардис дал ему подзатыльник и велел следить за языком. И он извинился. Передо мной. Будто это имело значение!       — Хм, — задумчиво отзывается Бася. — Такое и среди обычных мужчин нечасто встретишь.       Нина кивает.       — Они знают — не могут не знать, — что могли бы сделать что угодно, — рассуждает она. — Семерых ведьмаков более чем достаточно, чтобы перебить всех мужчин в деревне, если бы им этого захотелось. Но они были вежливы… и добры — там, где могли бы и не быть. Так что я думаю, они искренни.       Бася согласно склоняет голову.       — Все могут быть учтивыми с теми, кто может ими командовать, — замечает она. — Но очень немногие бывают вежливы с теми, кем могут командовать.       Густав кивает. Мысль точная. Ведьмаки могли прийти, как приходят любые новые господа, — с криками, приказами и ожиданием немедленного повиновения. Вместо этого они проявили терпение и обходительность, даже когда им задавали вопросы, мягко говоря, не самые учтивые.       Бася проводит ладонью по волосам Олы.       — Я помню, как барон Брайан занял место своего отца, — тихо говорит она. — Его объезд владений, когда он объявлял себя нашим господином.       Густав тоже помнит. Хотя тогда был еще сопляком, едва перевалившим за десяток лет. Барон Брайан и его люди съели лучшее, что смогла предложить деревня, включая корову, которую пастуху было едва ли по силам потерять; выпили почти целую бочку эля, а потом… потом родители Густава отправили его домой. Но он знает: примерно через девять месяцев трое незамужних женщин родили детей.       — Я не думаю, что мой отец осмелился бы попросить людей барона проверить, что таится в лесу, — произносит он. — А если бы и осмелился, они бы уж точно не бросились туда немедленно.       Да и вообще, есть причина, по которой он никогда не обращался к барону с этим вопросом. Тот терпеть не мог «ненужных» прошений, а возможные чудовища в лесу — пока они не мешали его охоте — безусловно, относились именно к таким.       — Ха. Это уж точно, — соглашается Бася. Она смотрит на Нину и вздыхает. — Всю жизнь я слышала истории о том, какие ведьмаки ужасные: жадные, жестокие, нечеловеческие. Может, байки и правдивы, а эти просто скрывают свою истинную свирепость. Но я не понимаю — зачем им это, если всем известно, что семеро ведьмаков способны одолеть армию, не то что деревню. — Бася качает головой. — Думаю, Нина права, Густек. Думаю, они говорят правду. — Она вздрагивает. — Хотя я и рада, что они уйдут. Их глаза — брр. Госпожа Люция, должно быть, вздохнула с облегчением, узнав, что ей не придется выходить замуж за кого-нибудь из них.       — Мне глаза не кажутся ужасными, — возражает Нина. — Просто… странные.       Густав качает головой. Его дочь куда храбрее, чем он сам. Лично его желтые глаза ведьмаков нервируют до глубины души.       Но они с Басей правы. Если бы ведьмаки хотели взять от деревни все, что вздумается, они бы уже это сделали. То, что не сделали — что вели себя вежливо, — сулит очень и очень многое.       После ужина он снова выходит на площадь — в ожидании ведьмаков. Так будет лучше, чем если они станут искать его сами и, чего доброго, перебудят детей по возвращении. Витольд и Аницет присоединяются к нему, усаживаясь рядом на помосте.       — Ну что ж. Ведьмаки, — после паузы бурчит Витольд. — Совсем не такие, какими я их представлял.       — Я тоже, — признает Густав.       — И я, — вторит Аницет.       Ненадолго повисает тишина.       — Велен и правда был настолько плох? — наконец спрашивает Витольд.       — Хуже, — мрачно отзывается Аницет. — Словно над всем герцогством постоянно висел туман страха. И все эти девчонки со шрамами… — Он вздрагивает. — Как один бесконечный кошмар.       Густав пытается представить Нину, вынужденную резать собственное лицо ради защиты. Или — боги упаси — маленькую Олу. Его передергивает. Ужасная, немыслимая вещь.       — Чтоб их, этих сраных дворян, — ворчит Витольд. — Черт побери, может, с ведьмаками и правда будет лучше. Пока что вреда от них не было.       — Громкая рекомендация, — раздается голос из темноты.       Густав невольно отшатывается: семь пар глаз ловят свет фонаря и отражают его в оттенках яркого желтого. Гардис и остальные ведьмаки выходят в небольшой круг света. Несколько из них несут отвратительные головы; все перепачканы кровью, а самый крупный прихрамывает, с туго перебинтованным торсом.       — Итак, стаи пожирателей в лесу у вас больше нет, — бодро замечает Гардис, швыряя голову, которую нес, к подножию помоста. — Не подскажете, трактирщик еще не спит? Я бы осушил бочку целиком.       Остальные складывают свои жуткие трофеи поверх его.       — Я его разбужу, — отзывается Витольд, не сводя глаз с мерзкой груды. — Боги милостивые… так вот кто забрал Горация, Олега и юного Клеменса?       — Скорее всего, да, — подтверждает Гардис. — Мерзкие твари. Хорошо, что с ними покончено.       — Лекарь не нужен? — осторожно интересуется Аницет у самого крупного ведьмака.       — Не-а, — глухо бурчит тот. — Подлатали. К утру буду как новенький. — Он на миг запинается. — Но… спасибо.       Витольд спрыгивает с помоста и направляется к трактиру — будить хозяина. Густав встает и склоняется перед ведьмаками.       — Благодарю вас.       Слова кажутся какими-то… недостаточными.       — Вообще-то это в буквальном смысле то, для чего нас создали, — откликается Гардис. — Но, признаю, приятно, когда за это благодарят. — Он ухмыляется, заметив, как в окне трактира загорается свет. — Эль зовет.       Ведьмаки гурьбой направляются к трактиру, толкаясь и перебрасываясь шуточками. Густав встречается взглядом с Аницетом.       — Совсем не похожи на знать, — вполголоса замечает тот. — Совсем.       — Нет, — тихо соглашается Густав. — Ничуть.

×××

      Ведьмаки уходят на следующее утро, оставив после себя кучу чудовищных голов, обещание, что еще один патруль пройдет через эти места в ближайшие пару месяцев, и изрядно ошеломленных жителей деревни. Густав смотрит им вслед — туда, в какой-нибудь другой городок, чтобы смутить и поставить в тупик другого старосту, в этом он не сомневается.       Он не знает, насколько все это действительно что-то изменит. Господа приходят и уходят, и для крестьянина обычно важен лишь один вопрос: насколько новый окажется хуже прежнего. Мысль о том, что при госпоже Люции жизнь может стать лучше, чем при бароне Брайане, кажется ему почти непривычной. Как и сама идея жить по Волчьему закону. Под властью ведьмаков, которые — по крайней мере пока — совсем не похожи на господ.       Нина подходит к нему, встает рядом и машет уходящим. Густав смотрит на ее целые, без шрамов щеки, на кожу без синяков — и думает, что если ведьмаки и правда такие, какими кажутся, то он будет служить им с радостью на сердце.       До конца своих дней.