Абсолютное право

      Город задыхается под непосильной тяжестью тропического ливня, который рушится на него, словно кара небес. Потоки воды плотные, неоновые вывески корпораций на верхних ярусах размываются в аморфные, кровоточащие пятна. Бетонные джунгли кажутся серым, захлебывающимся монолитом. Небо над городом тяжелое и низкое, затянутое грязно-серыми тучами, которые напоминают дым от затухающих пожарищ. В этом мареве нет просвета, нет надежды на утро. Время от времени этот беспросветный купол раскалывается надвое ослепительными, болезненно-белыми росчерками молний. Они бьют в громоотводы небоскребов, на доли секунды выхватывая из тьмы острые шпили и хищные очертания поместья небольшого, уточенного поместья, возвышающегося традиционным японским изыском над жилыми кварталами. Звук грома следует за вспышками мгновенно, от него дрожат панорамные окна в кабинетах, ливневые стоки не справляются; вода бурлит на дорогах, скрывая под собой колеса черных седанов и мусор подворотен. В воздухе стоит густой запах озона, мокрого асфальта и предчувствия чего-то неотвратимого. Город замирает в ожидании, пока небо продолжает свой яростный обстрел, превращая улицы в реки, а дома — в крепости.       Здесь, за высокими стенами поместья, буря кажется лишь немым кинофильмом, проигрываемым где-то отдаленно, понарошку. Резиденция их семьи, пожалуй, никогда не была для них просто домом. Это монолит из светлых блоков, полированного камня и вековых традиций, вплавленных в современную архитектуру. Она возвышается над обыкновенными домами, как спящий хищник, чьи глаза — объективы камер видеонаблюдения — неустанно следят за каждым движением в радиусе нескольких километров. Внутри царит стерильная, пугающая даже, в чём-то мертвенная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гулом системы климат-контроля.       Мужчина закрывает за собой тяжелую входную дверь, отсекая яростный рев ветра.       На его плечах оказывается классический тренч, по которому еще стекают капли дождя, но под ним — безупречно отглаженный костюм. Он не позволяет себе выглядеть неряшливо даже в разгар шторма. Тома коротким жестом передает промокшее пальто подошедшему слуге, не замедляя шага. В руках у него покоится папка из дорогой кожи, внутри которой лежат отчеты о поставках, сорванных сделках и именах тех, кто решил, что господина Камисато Аято можно обмануть. Он идет по длинным коридорам, и звук его шагов — размеренный, четкий — эхом отдается от минималистичных стен. Дизайн поместья отражает суть его хозяина: холодная эстетика, острые углы и скрытая за ними мощь вековых традиций. В основе их власти лежат три основных принципа: порядок, чистота и тишина. Порядок в семье Камисато — это священная иерархия. Жизнь каждого слуги, каждого боевика и каждого партнера встроена в сложный механизм, где Аято является главным архитектором. Властолюбие здесь не считается пороком, поскольку есть у сильнейших мира сего обязательства непорочные. Если ты не держишь мир в железном кулаке, то ты не достоин носить герб цапли. Эта строгость проявляется в деталях: в том, как вышколенная охрана застывает по стойке смирно, едва уловив звук шагов господина, и в том, как почитают хозяина его враги.       Чистота для клана — понятие почти религиозное. Любое грязное дело, будь то устранение конкурента или допрос шпиона, должно быть завершено так, чтобы на белых манжетах Аято Камисато не осталось ни единого пятнышка. Тишина — это высшая форма контроля. В поместье не повышают голос. Приказы отдаются мягкими, спокойными интонациями или едва заметным движением глаз и рук. Истинное благородство хозяев заключается в том, что им не нужно кричать, чтобы их боялись. Это тишина перед бурей, тишина глубокого омута. Тишина опасная и прекрасная. Строгость этих принципов выковывает людей особого сорта, которые не ведают о том, что такое слабость. Каждый член клана знает: шаг в сторону от традиции — это предательство. И Аято, как хранитель этого наследия, воплощает в себе саму их суть: он элегантен, как клинок в шелковых ножнах, но стоит коснуться рукояти, и ты почувствуешь холод стали, которая не знает пощады.       Тома проходит мимо постов охраны. Люди в черных костюмах, чьи лица кажутся высеченными из камня, застывают при его спокойном взгляде. Они не просят у него пропуск, не пытаются обыскать. Для них Тома тот же господин, что и глава клана, его правая рука и единственный человек на свете, которому позволено входить в святая святых без стука. Чем дальше он углубляется в крыло, отведенное под фамильные бани, тем сильнее меняется атмосфера. Прохладный кондиционированный воздух сменяется тяжелым, влажным теплом.       Здесь запахи смешиваются в причудливый, тревожный коктейль. Сначала Тома чувствует благородный, глубокий аромат древесины хиноки — из нее сделаны купели. Затем к нему примешивается тонкий шлейф дорогих благовоний с нотками сандала, которые так любит Аято. Но под этим слоем роскоши скрывается другой, более резкий и технический запах — запах хлорки и дезинфицирующих средств. В этом доме чистота возведена в культ, особенно там, где проливается кровь. Тома останавливается перед массивными дверями из темного дерева с серебряной гравировкой кланового герба — цапли. Он знает, что увидит за ними. Он знает, что Аято сейчас не просто смывает усталость дня. Для главы преступного клана бани — это место очищения и, одновременно, трибунал. Пульс Томы остается ровным. Его не пугает жестокость хозяина; напротив, он видит в ней необходимую симметрию этого мира. Он поправляет манжеты рубашки, делает глубокий вдох, наполняя легкие влажным, пахнущим кедром паром, и толкает двери.       Звук открывающихся дверей тонет в густом мареве.       Пар здесь настолько плотный, что кажется осязаемым — он живет, клубится и переливается, превращая огромное пространство в сюрреалистичный лабиринт из белых теней. Он мягко обволакивает кожу, мгновенно заставляя ткань рубашки липнуть к спине. Где-то впереди слышится тихий, мелодичный всплеск воды и приглушенный, сухой кашель, больше похожий на хрип. Тома делает шаг внутрь, в белое ничто, идет вперед, ориентируясь на звуки. Когда туман наконец расступается, перед Томой разворачивается сцена, достойная кисти мастера, воспевающего жестокую эстетику.       В центре зала, на возвышении из черного гранита, стоит глубокая купель из светлого кипариса. В ней, откинув голову на край и закрыв глаза, сидит Камисато Аято. Его бледная кожа в свете скрытых ламп кажется фарфоровой, а прямые, обыкновенно мягкие волосы, намокшие у висков, темными прядями прилипают к шее. На нем лишь тонкое белое нагадзюбан — нижнее кимоно, которое от воды стало почти прозрачным, облепляя плечи и грудь, подчеркивая их обманчивую хрупкость. У подножия, возвышения на идеально чистой плитке, лежит «пятно».       Пятно трепещет и хнычет, содрогается и кашляет.       Это шпион одной из конкурирующих семей. Человек, чей дорогой костюм превратился в грязное рванье. Его удерживают двое оперативников клана, чьи лица скрыты масками. Пол вокруг них залит водой, перемешанной с чем-то темным и густым, что медленно стекает в стоки. Аято не открывает глаз, когда Тома останавливается в нескольких шагах от него. Он выглядит так, будто пребывает в глубокой медитации, в спокойном и тёплом сне, хотя всего в метре от него захлебывается в собственном кашле человек.       — Ты опоздал на три минуты, Тома, — голос Аято звучит мягко, даже ласково в какой-то степени, но в этой его благородной и ненавязчивой мягкости кроется страшная строгость, какой, на памяти Томы, не обладает никто, даже госпожа Камисато. Сестра господина. Он медленно поднимает веки, и его глаза — холодные, цвета предрассветного моря — впиваются в мужскую фигуру.       — Прошу прощения, мой господин. Дождь размыл дороги у северного склона, — Тома склоняет голову в безупречном поклоне, не обращая внимания на то, как рядом с ним отвратительно жалкое, низкое пятно стонет, когда один из охранников грубо дергает его за волосы, заставляя смотреть на господина Камисато.       — Пустяки. Главное, что ты здесь, — Аято лениво ведет рукой, позволяя воде стекать с его длинных пальцев. — Продолжай, Ивэ. Мы остановились на том, кто именно передал ублюдку коды доступа к портовым складам.       Даже когда Аято произносит слово это грязное, подлое слово, «ублюдок», оно слетает с его губ с таким изяществом, словно он зачитывает строки классической поэзии на официальном приеме. В этом и заключается истинный ужас и величие главы клана Камисато. Его манеры — это не обыкновенная, ничего не стоящая заслонка, которую он надевает для общества, это его кожа. Аято обладает редким, почти сверхъестественным даром облекать самое черное намерение в форму безупречной вежливости, в его устах бранное слово не звучит как вульгарный выпад уличного бандита; оно звучит как окончательный, взвешенный вердикт судьи, не подлежащий обжалованию. Тома знает: Аято не опускается до уровня своих врагов, даже когда уничтожает их. Он возвышается над ними. Каждое его слово, каждый ленивый жест в сторону палачей пропитаны этим врожденным превосходством. Для него допрос — это не грязная работа, а необходимая хирургия по очищению его империи от заразы. И он проводит эту операцию с холодным достоинством хирурга голубых кровей.       Для которого кровь на полу является лишь побочным эффектом восстановления порядка.       Охранник кивает и с силой погружает голову шпиона в ведро со льдом и водой. Раздается глухое барахтанье, брызги летят на подол брюк Томы, но он даже не вздрагивает. Он открывает папку.       — Пока он размышляет над ответом, я зачитаю отчет, — ровным, профессиональным тоном начинает Тома. — Сделка с учрежденной логистической компанией завершена на пять процентов выгоднее, чем мы планировали. Груз прибудет в порт через два часа. Однако у нас возникли трения с поставщиками из Китая, – Тома читает цифры, графики и имена, пока за его спиной разыгрывается акт контролируемого насилия. Это странное, жуткое созвучие: сухой деловой язык и звуки борьбы, хруст суставов и тяжелые всхлипы человека, который понимает, что живым отсюда не выйдет.       Аято слушает внимательно. Он делает глоток из пиалы с холодным сакэ, которую берет с бортика купели, и его взгляд скользит по Томе — от кончиков его идеально начищенных туфель до сосредоточенного лица. В глазах главы клана вспыхивает искра интереса, которая не имеет никакого отношения к финансам или шпионам.       — Приостановись, — прерывает его Аято, когда Тома доходит до раздела о безопасности.       Шпиона в этот момент снова выдергивают из воды. Он судорожно хватает ртом воздух, рыдая и выплевывая слова:       — Это был... был господин Кудзё... он обещал обещал мне защиту... мне и моей семье! Пожалуйста, умоляю вас, господин, пощадите меня... прошу вас! Пощадите меня!       Аято разочарованно вздыхает. Этот звук кажется громче грозы снаружи.       — Ох, этот жадный старик? Как неоригинально. Я надеялся на кого-то более... находчивого.       Он делает едва заметный жест пальцами — ленивый и скучающий. Охранники мгновенно понимают приказ. Они поднимают шпиона под мышки.       — Ивэ, уберите это, — Аято произносит фразу так, словно просит горничную смахнуть пыль с антикварной вазы, которая внезапно перестала радовать глаз. Что поразительно, в его голосе нет и капли брезгливости, в нём только бесконечная, холодная скука человека, столкнувшегося с чем-то неэстетичным. Он делает паузу, кончиками пальцев касаясь поверхности воды, и по ней, один за другим, расходятся круги, за которыми внимательно наблюдают его глаза. — Бани должны быть дезинфицированы к утру. Я хочу, чтобы здесь не осталось ни запаха, ни тени того, что здесь происходило. И проследи, чтобы его семья получила... соответствующее уведомление о его «отставке».       Слово «отставка» он произносит с едва уловимым акцентом, выделяя его паузами. Это верх его извращенного милосердия. Аято никогда не скажет «убейте их» или «запугайте вдов». Он предпочитает эвфемизмы, которые звучат куда страшнее прямых угроз. А соответствующее уведомление, кнечно, может означать что угодно: от конверта с отрезанным пальцем до полной конфискации имущества и внезапного исчезновения целого рода из городских реестров. Аято дарует своим врагам финальный акт вежливости — он позволяет их именам кануть в небытие, не запятнав его собственного достоинства криками о пощаде.       — Будет исполнено, господин Камисато.       Когда тяжелые двери за охраной и их ношей закрываются, в зале воцаряется тишина. Только пар продолжает танцевать вокруг них, и слышно, как капли воды ритмично падают с потолка в бассейн. Аято медленно выпрямляется в купели. Мокрая ткань одежды липнет к его телу, обрисовывая стройный живот и плечи, острые и выразительные. Он больше не смотрит на то место, где пытали человека. Он смотрит только на Тому, который продолжает стоять с папкой в руках, ожидая дальнейших указаний.       — Подойди ближе, — приказывает Аято. Его голос становится ниже, в нем появляется новое, вибрирующее напряжение. — Отчет подождет. Мне нужно кое-что другое от тебя персонально.       Конечно, отказать этому приказу оказывается невозможно. Это не имеет ни морального оправдания, ни регламентированного допуска. Ни желания. Тома закрывает папку. В его глазах отражается абсолютное понимание того, чему суждено произойти прямо сею минуту. Он делает шаг к возвышению, ступая по влажному камню, и в этом движении нет страха. Только готовность быть тем, в ком его господин нуждается сейчас больше всего — в тишине после бури. Когда эхо захлопнувшихся дверей окончательно затихает, пространство бань схлопывается, становясь крошечным и до удушья интимным. Мир за пределами этих стен перестает существовать. Нет больше клановых войн, нет преданных и предавших, нет запаха крови — остается только тяжелый, влажный пар и двое мужчин, связанных невидимыми цепями долга и чего-то гораздо более тесного.       Аято выдыхает.       Этот звук отражает вовсе не только его облегчение, это выход скопившегося за день яда. Он откидывается на бортик купели, и его шея, длинная и бледная, оказывается опасно открытой. В этом жесте лишь... высшее доверие. Он знает, что в руках Томы он в безопасности, даже когда сам превращает мир в пепел.       — Подойди, Тома, — повторяет он, и на этот раз голос звучит надтреснуто, лишаясь своей привычной стальной полировки. — Отложи бумаги. Сегодня цифры больше не имеют значения, я хочу провести время с тобой.       И снова, уже в который раз Тома повинуется беспрекословно. Он кладет папку на сухую скамью из темного камня, бережно, словно это не отчет о прибыли, а ненужный хлам. Его движения плавные, кошачьи. Он подходит к самому краю бассейна и опускается на колени перед Аято на на ступени перед купелью. Дорогой шелк его брюк мгновенно впитывает влагу с пола, но Томе оказывается вовсе на это наплевать. Его внимание сосредоточено на лице хозяина. Аято медленно открывает глаза, в глубине которых обнаруживается шторм, который еще не утих. Он протягивает руку, и его пальцы — холодные, несмотря на жар в помещении — касаются подбородка Томы, заставляя того поднять голову, склониться к нему.       — Ты видел это, — не спрашивает, а утверждает Аято. Его большой палец медленно скользит по нижней губе Томы, слегка оттягивая её. — Грязь. Она повсюду. Иногда мне кажется, что сколько бы я ни проводил времени в этой воде, запах этого мусора всё равно остается на моей коже.       — Вы делаете то, что необходимо для выживания клана, мой господин, — тихо отвечает Тома. Его голос скользит по пространству поощряющей, ласковой патокой, это бархат, обволакивающий израненный разум Аято и приковывающий его взгляд, учащающий его дыхание. — Вы чисты. Потому что вы — это закон в этом доме.       Аято издает короткий, сухой смешок, который тут же тонет в густом паре.       — Ты единственный, кто способен оправдывать меня так искренне. Мой верный-верный мальчик. Мой любимый мальчик.       Он резко подается вперед, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. Тома чувствует жар, исходящий от тела Аято, и горьковатый аромат сакэ. Влажное нагадзюбан Аято, теперь не более чем прозрачная вуаль, липнет к его бледной груди. Сквозь мокрую, отяжелевшую ткань отчетливо проступают твердые узлы сосков, возбужденных то ли от жара бани, то ли от адреналина после недавней расправы. Когда Аято наклоняется ниже, края его одежд соприкасаются с белым шелком рубашки Томы, и влага мгновенно переползает на нее, расплываясь прозрачными пятнами, которые обнажают золотистую кожу слуги. Лицо Аято теперь совсем рядом, а его волосы превратились в тяжелые, темные от воды пряди, которые облепили лоб и виски. Капли конденсата, смешанные с влагой бани, медленно стекают по его шее, задерживаясь в ложбинке между ключицами, прежде чем исчезнуть в складках мокрой ткани. Тома видит каждую деталь: как подрагивают длинные ресницы Аято, на которых застыли крошечные бисеринки пара, как опасно темнеют его глаза, в которых отражается свет ламп и его собственная, томительная преданность.       Жадность.       — Помоги мне, — шепчет Аято прямо в губы Томе. — Смой с меня этот день. Весь. Ты дрожишь...       Тома знает этот ритуал. Это не просто мытье — это священнодействие. Он берет с подставки небольшую чашу с ароматическим маслом, в котором плавают лепестки камелии, и зачерпывает немного теплой воды. Его пальцы, привыкшие и к рукояти ножа, и к тонкому фарфору, начинают медленно массировать плечи Аято. Ткань нагадзюбан соскальзывает, обнажая плечи главы клана, и его ладонь — влажная, скользкая от воды — ложится на шею Томы. Большой палец медленно проводит по сонной артерии, ощущая бешеный, рваный ритм пульса. Тома работает сосредоточенно, втирая масло в бледную кожу. Его ладони горячие, и этот контраст заставляет Аято прикрыть глаза и издать едва слышный, гортанный звук удовольствия. Он стонет. Тома двигается методично: от шеи к лопаткам, затем к предплечьям, смывая невидимую копоть жестокости, которую Аято впитал за время допроса, и чувствует, как по его собственной спине стекает струйка пота, теряясь в поясе брюк.       Но тишина бань провоцирует не только покой.       Она пробуждает голод.       Аято внезапно перехватывает запястья Томы, его хватка стальная, властные пальцы больно впиваются в кожу, но Тома даже не морщится, потому что физическая интимность становится осязаемой, как тяжелый бархат, как этот крепкий захват, как томительная жажда путника, павшего в засушливой пустыне. В глазах вспыхивает ответный, преданный огонь.       — Хватит церемоний, — Аято тянет его на себя, заставляя Тому едва не соскользнуть в воду прямо в одежде. — Я хочу чувствовать тебя, а не масло, твое тепло. Ну же, не лишай меня его сегодня, прошу тебя.       Кажется, Тома оказывает единственным человеком, заслуживающим мольбы Камисато Аято. Тот зарывается лицом в изгиб шеи Томы, вдыхая его запах — запах дождя, свежего хлопка и чего-то до боли тёплого, вкусного и сладкого. Молока, домашней еды, чистой постели. Тома чувствует, как дыхание Аято обжигает кожу, как губы касаются его шеи в каком-то капризном, жмущемся порыве, и его собственная выдержка начинает трещать по швам. Все барьеры «господин-слуга» истончаются, превращаясь в пар, оставляя только двух мужчин, чьи судьбы переплетены слишком туго.       — Я здесь, Аято-сама, — шепчет Тома, впервые за вечер называя его по имени, и это звучит как молитва. — Я весь ваш.       Аято поднимает взгляд, и в нем больше нет льда, отнюсь ожидаям они делят с Томой только искреннее и абсолютно честное, совершенно темное, тягучее желание. Он медленно начинает расстегивать пуговицы на рубашке Томы, одну за другой, обнажая грудь своего защитника. Вода в купели волнуется, плещет о края, словно предчувствуя, что сейчас чистота этого места будет осквернена чем-то гораздо более интимным и порочным, чем обыкновенная расправа, которую они привыкли звать законом. В хиноки вода кажется почти черной в полумраке, хотя на самом деле она кристально чиста. Аято тянет Тому за собой, и тот, повинуясь властному рывку, тяжело опускается у самого края, едва не теряя равновесия. Промокшая насквозь белая рубашка Томы теперь липнет к его телу как вторая кожа, обрисовывая рельеф грудь и пресс, закаленных годами тренировок и защиты своего господина, мышц живота.       — Разденься. Я не хочу раздевать тебя сам. Почему мне вообще приходится деладелать это самостоятельно? — приказывает Аято всё столь же капризно, насмотря на то, что все это время интонация его голоса не изменяет своей благородной флегматичности. Его голос не дрожит, он звучит ровно и требовательно, как будто он отдает распоряжение о ликвидации цели, а не просит о близости. — Я не хочу чувствовать на себе этот дешевый шелк, я хочу чувствовать тебя. Я хочу, чтобы ты взял меня прямо здесь, в этой купели, где еще час назад я решал, кому из наших врагов позволено дышать. Я хочу, чтобы ты впился пальцами в мои бедра, чтобы твои хватка на моем теле была настолько крепкой, что завтра я буду видеть эти отметины и вспоминать, как ты терял голову.       Тома замирает на секунду, его дыхание сбивается. Господин Камисато делает паузу, медленно облизывая губы, и в его глазах вспыхивает знающее, порочное предвкушение. Аято упивается властью, которую он имеет над чувствами Томы, над тем, как его слова заставляют мужчину едва ли не задыхаться от вожделения.       — Да, господин.       — Я хочу чувствовать, как ты целуешь мои губы, жадно, до крови, стирая этот налет аристократического спокойствия, который так утомляет меня днем. Я хочу чувствовать тебя внутри, Тома. Прямо в этой горячей воде, которая будет только усиливать каждое твое движение. Я хочу знать, насколько глубоко ты можешь зайти, насколько сильно ты можешь обладать мной, оставаясь при этом моим слугой. Это ведь так распаляет, не правда ли? Знать, что ты единственный, кто может сокрушить своего хозяина и при этом получить за это высшую похвалу.       — Да. Да, господин мой.       Аято ведет рукой по поверхности воды, создавая ленивую волну, которая касается колен Томы.       — Ты ведь такой безупречный, Тома. Твои руки... ох, а твои сильные плечи... ты создан для того, чтобы подчинять, когда я этого требую. Представь, как мне будет хорошо, когда ты перестанешь сдерживаться Когда ты наконец отбросишь эту свою вежливость и возьмешь то, что я тебе предлагаю. Я хочу слышать твое тяжелое дыхание у своего уха, хочу чувствовать, как твои мышцы напрягаются под моей кожей... Не разочаровывай меня. Покажи мне, как сильно ты жаждешь своего господина. Расскажи мне своим телом, как долго ты об этом мечтал, пока стоял за моей спиной в этих душных залах совещаний.       — Да.       Он быстро, почти лихорадочно, расправляется с пуговицами, которые теперь кажутся слишком мелкими для его пальцев, и дрянная мокрая ткань с глухим всплеском падает на пол. Следом летят брюки. Когда он остается полностью обнаженным перед своим хозяином, его кожа кажется золотистой в мягком свете ламп, а шрамы на плечах и спине — немые свидетели его верности — выступают отчетливыми рельефами. Аято наблюдает за ним, не мигая, в его взгляде нет ни капли стыда, только холодное, собственническое удовлетворение. Он медленно разводит колени в теплой воде, позволяя нагадзюбан окончательно соскользнуть с плеч и удерживаться лишь на бедрах.       — Иди сюда, — Аято откидывается спиной на бортик бассейна, широко раскинув руки по краям, подставляя свою грудь и шею под капли пара.       Тома осторожно входит в воду, жар мгновенно обволакивает его бедра, а под водой его колено касается бедра Аято. Это случайное прикосновение посылает разряд тока по позвоночнику.       — Ты сегодня был очень эффективен. Ты молодец, — шепчет мужчина, и его рука, мокрая и прохладная, ложится на затылок Томы, грубо притягивая его ближе. — Тот отчет... и то, как ты смотрел на ту падаль на полу. О, ты заслужил свою награду, ты заслужил гораздо больше, но не думай, что сегодня я буду нежен.       Тонкий, надтреснутый, лишенный всякой аристократической шелухи, стон Аято тонет в густом мареве бани. Его голова запрокидывается назад, открывая длинную, беззащитную линию горла, которую Тома тут же атакует с пугающей, почти звериной жадностью, заставляя утонуть в поцелуях, в которых ответно больше нет той осторожной почтительности, которую он демонстрирует по обыкновению. Это поцелуи человека, который слишком долго сдерживал свою одержимость, наблюдая за тем, как к его господину прикованы сотни чужих, сальных или испуганных взглядов. В каждом движении его губ сквозит яростная, жгучая ревность. Тома целует его так, словно пытается клеймить, оставить невидимые, но ощутимые печати на бледной, фарфоровой коже, заявляя свои права на то, что официально ему никогда не принадлежало и принадлежать не будет. Его губы впиваются в изгиб шеи Аято, там, где под кожей бешено бьется пульс.       Тома не просто касается его, он всасывает кожу, прикусывает её зубами, заставляя Аято судорожно вздрагивать. Капли пара, скопившиеся на ключицах главы клана, смешиваются со слюной и жаром их дыхания. Глаза Аято затуманиваются, но голос остается стальным:       — Масло. Возьми его.       Тома тянется к бортику, нащупывая флакон с маслом камелии. Он капает несколько капель на ладонь, аромат цветов мгновенно заполняет пространство между ними, перекрывая запах хлорки.       — Я хочу, чтобы ты подготовил меня, — Аято приказывает это, глядя Томе прямо в глаза, заставляя того видеть искры желания и власти в своем взоре. — Сделай это немедленно, и если ты остановишься без моего приказа... ты знаешь, какими могут оказаться последствия.       Тома сглатывает. Его руки чуть подрагивают, когда он погружает их под воду. Скользкое от масла и воды прикосновение заставляет Аято дернуться, его пальцы впиваются в гранитный край бассейна так сильно, что костяшки белеют.       — Да, Аято-сама, — шепчет Тома на ухо мужчине. Он спускается ниже, к острым выступам ключиц, покрывая их серией мелких, кусачих поцелуев. Тома целует так, будто хочет стереть саму память о сегодняшнем дне, о том шпионе, о крови на полу, о холоде, который Аято источал. Он жадничает Аято ко всему миру: к его власти, к его обязанностям, к тем людям, которые смеют смотреть на него. И здесь, в этой купели, он наконец-то может выразить эту ревность через физическую боль и наслаждение. Свободной рукой он вцепляется в чужое бедро мертвой хваткой, как и приказывал господин, его пальцы больно впиваются в мягкую плоть, фиксируя Аято на месте. Он хочет, чтобы Аято чувствовал его силу, чтобы он знал: в этот момент нет ничего более преступного в нем, чем мужчина, который задыхается под напором своего самого преданного зверя.       Член Томы твердеет до невозможного.       Он начинает, прощупывая податливость тела своего господина. Под водой всё кажется более чувствительным. Первый палец Томы входит плавно, встречая лишь мгновенное сопротивление, которое Аято подавляет волевым усилием, заставляя себя расслабиться навстречу этой инвазии.       — Больше, — выдыхает Аято, его голова запрокидывается назад, и струйка пота стекает по его виску, смешиваясь с паром. — Ты же видишь, как я этого хочу. Используй вторую руку, если нужно, но я хочу чувствовать, как ты растягиваешь меня для себя.       Тома подчиняется. Он добавляет второй палец, затем третий, его движения становятся более уверенными, ритмичными. Он чувствует, как внутри Аято всё пульсирует от напряжения и жара. Глава клана издает ещё один, тихий, надтреснутый стон, который тут же превращается в приказ:       — Глубже.       — Вы растягивали себя ранее?       — Я думал о тебе.       Аято подается бедрами вперед, сам насаживаясь на пальцы Томы, его лицо искажается в гримасе, лёгкая боль и экстаз сплетаются в неразрывный узел. Он доминирует даже в этой уязвимой позиции, направляя руку Томы, заставляя его исследовать самые сокровенные уголки своего тела, подготавливая почву для того, что последует дальше. Пар вокруг них становится еще гуще, скрывая их от всего мира. В этой тишине слышны только всплески воды и тяжелое, сбитое дыхание двоих мужчин, один из которых отдает всё, а другой — принимает это как должное, властно требуя еще больше. Влага в воздухе обретает вес, оседая на плечах тяжелыми, горячими каплями. Аято чувствует, как Тома, окончательно отбросив остатки самообладания, прижимается к нему вплотную. Под водой их тела разделяет лишь тонкий слой скользкого масла и наэлектризованная тишина.       — Хватит подготовки, — Аято резко открывает глаза, ощущая, как и тело его, и голос дрожат от нетерпения. — Ты слишком осторожничаешь. Я приказал тебе взять свою награду, а не выпрашивать её.       Он хватает Тому за затылок, пальцы переплетаются с золотистыми прядями волос.       — Сейчас, Тома. Прямо здесь войди в меня.       Тома больше не ждет. Он приподнимается в воде, его бедра оказываются напряжены, а вены на руках отчетливо проступают под кожей. Он направляет свой член, чувствуя, как Аято нетерпеливо подается навстречу, его бедра под водой дрожат, но он упорно сохраняет на лице выражение властного ожидания. Когда Тома входит одним мощным, глубоким толчком, Аято издает звук, который невозможно назвать ни стоном, ни криком — это резкий, рваный выдох, в котором тонет вся его аристократическая выдержка. Его пальцы мгновенно впиваются в чужие плечи, ногти оставляют глубокие белые полосы на загорелой коже, но глаза Аято по-прежнему широко открыты, прикованы к лицу его защитника.       — Не... не останавливайся, — выдыхает Аято, и в его голосе впервые слышится эта пугающе-прекрасная хрипота. — Продолжай. Это приказ.       Тома начинает двигаться. Каждый его толчок походит вовсе на не тупое обладание чем-то сродни дорогой и запретной вещице, а на признание в любви, которое он никогда не осмелится произнести вслух. Это клятва верности, скрепленная плотью. Вода в купели бурлит, с плеском переливаясь через края, заливая черный гранит пола. Звуки их тел, сталкивающихся в тесном пространстве, смешиваются с ритмичным всплеском волн. Аято ведет себя как истинный глава клана даже здесь. Он направляет движения Томы, то притягивая его за шею для сокрушительного, жадного поцелуя, то отталкивая, требуя больше толчков, усиления ритма, увеличения напора, грубости.       — Сильнее, — приказывает он, и его голос срывается на грани стона. — Я хочу чувствовать, как ты заполняешь меня целиком... чтобы з-завтра... завтра, когда я буду сидеть за столом переговоров, я всё еще чувствовал твой след внутри себя.       Тома подчиняется с каким-то диким, первобытным упоением.       — Вы будете чувствовать его, Аято-сама. Смотрите... смотрите же, на что я готов пойти, чтобы вы никогда не забывали, кому на самом деле принадлежите.       Его движения становятся резкими, неистовыми. Он берет своего господина так, как тот того заслуживает — без остатка, сжигая всё напряжение прошедшего дня. Жар воды кажется прохладным по сравнению с пожаром, который разгорается в его паху и груди. Аято выгибается в его руках, его бледная грудь вздымается в судорожных вдохах, он больше не скрывает наслаждения. Его веки дрожат, а губы, искусанные и опухшие от поцелуев, беззвучно шепчут имя Томы. Это переходит в беспечно длительный момент абсолютной власти Аято над душой Томы и абсолютной власти Томы над телом Аято.       — Ваше... всё ваше, — хрипит Тома, теряя контроль.       Он чувствует, как внутри Аято всё сжимается в предсмертной агонии организма. Глава клана судорожно вцепляется в его предплечья, его тело натягивается как тетива, и в этот момент он выглядит не как холодный лидер мафии, а как человек, доведенный до предела блаженства своим самым близким существом. Кульминация накрывает их одновременно, как шторм, бушующий снаружи, ливневый ураган. Аято вскрикивает, этот звук тонет в густом паре, пока его тело содрогается в руках Томы. Он кончает в воду, ни разу к себе не прикоснувшись. Тома зарывается лицом в мокрые волосы Аято, изливая свою страсть и свою жизнь в того, кому он поклялся служить до последнего вздоха. На несколько долгих секунд время замирает. Становятся слышны только тяжелые, свистящие вдохи и то, как вода, успокаиваясь, лениво лижет бортики бассейна.       Аято медленно обмякает в руках Томы, его голова тяжело ложится на плечо его слуги, а пальцы, всё еще судорожно сжимающие чужие плечи, начинают расслабляться, соскальзывая вниз. Пар медленно рассеивается, приоткрывая их — обнаженных, вымотанных и неразрывно связанных в этой влажной, пахнущей сандалом тишине. Пар, до этого момента служивший им надежным занавесом, медленно редеет, оседая тяжелым конденсатом на холодных гранитных стенах. В зале становится светлее, и реальность возвращается. Резкая, холодная и пахнущая остывающей водой.       Аято все еще тяжело дышит, его голова покоится на плече Томы, кожа, только что горевшая от жара, начинает остывать, покрываясь россыпью мурашек. Он не спешит отстраняться; в этой редкой минуте тишины он позволяет себе быть просто человеком, чье тело получило долгожданную разрядку. Тома медленно, боясь разрушить хрупкое мгновение, обнимает своего господина, прижимая его к себе. Его губы касаются влажного виска Аято. Он чувствует, как бешено бьющееся сердце главы клана постепенно выравнивает свой ритм.       — Ты снова спас меня, Тома, — негромко произносит Аято. Его голос лишен приказных ноток, он звучит почти устало, но в этой усталости — высшая степень признания. — Ты вычистил из меня ту грязь, которую не смогла смыть вода.       Аято медленно отстраняется и смотрит на Тому. Его взгляд снова становится ясным, в него возвращается привычная аналитическая острота, но где-то в самой глубине зрачков всё еще тлеет уголек пережитой страсти. Он протягивает руку и кончиками пальцев обводит багровую метку на плече Томы — след своих собственных зубов — поднимаясь и ощущая, как его проход покидает чужой член.       — Завтра тебе придется надеть рубашку с высоким воротом, — в уголках губ Аято проскальзывает тень его фирменной, слегка ироничной ухмылки.       — Это малая цена, Аято-сама.       Они выходят из купели вместе. Тома, мгновенно возвращаясь к своей роли верного слуги, берет с подогреваемой полки пушистое белое полотенце и бережно накидывает его на плечи господина. Он помогает Аято облачиться в свежую, сухую юкату, следя за тем, чтобы ни одна складка не лежала неверно. Свои собственные промокшие вещи он игнорирует, пока не убеждается, что его господин полностью обустроен. Аято останавливается у дверей, прежде чем выйти в коридор, где его снова встретит охрана, отчеты и бесконечная война за власть. Он поправляет рукав и оборачивается к Томе, который застыл в полушаге позади, снова превратившись в его безупречного помощника.       — Дождь закончился, — замечает Аято, прислушиваясь к тишине за окном. — Иди, приведи себя в порядок. Через час я жду тебя в кабинете, нам нужно обсудить ту информацию, которую сегодня у нас получилось выведать о господине Кудзё. Раз уж он решил играть грязно, то и мы ответим ему тем же.       — Будет исполнено, мой господин.       Тома склоняется в глубоком поклоне. Когда он поднимает голову, Аято уже выходит из помещения, и его шаги отдалённо звучат где-то по коридору, но сам Тома знает: на бледной спине главы могущественного преступного клана остались следы от его пальцев. Секрет, который они унесут из этих бань в холодную ночь большого города, потому что их собственничество — это не просто прихоть или избыток тестостерона. Это уродливый плод системы, в которой они живут, ведь для мафиозного синдиката такого уровня узаконить подобные отношения значит подписать себе смертный приговор. Система наследования требует от Аято продолжения рода, чистоты крови и, что еще важнее, отсутствия уязвимостей. В глазах совета старейшин и конкурирующих семей любовь — это слабость, брешь в броне, в которую враги с наслаждением вонзят клинок. Тома, в конце концов, человек без родословной, чей статус вечного слуги является единственным легальным способом находиться рядом с господином. Любая попытка изменить этот статус разрушит хрупкое равновесие, на котором держится власть Аято. Они оба это знают.       Тома смотрит на воду в бассейне, которая всё еще слегка колышется. Всё снова оказывается на своих местах.