Рыжее Солнце

Задумавшись, он не заметил, как к нему подошли и обняли, прижавшись близко. Вся его сущность была поглощена черной бездной, которая раскрылась перед ним. Она жива. Она здесь. Она — тень кардинала, или он — ее орудие? Она дышит тем же воздухом, что и он, и Рауль... Мысли кружились вихрем, неся с собой обрывки воспоминаний: запах яблоневого цвета, смешанный с горькой ложью, холодный блеск клейма на белой коже, вспышку пламени в ночи... Он был так далеко в этом аду прошлого, что физический мир перестал существовать. Потом он ощутил тепло. Тепло и легкое давление у его плеча. Он опустил взгляд и увидел рыжую макушку, волнистые пряди, знакомый, родной запах, перебивающий призрачный аромат восточных благовоний. Сознание медленно, с трудом вернулось в кабинет. С уходом Констанции они остались втроем. Можно сказать, наедине. Он не отказался от объятий. Наоборот — его рука, словно сама собой, обвила Рауля, прижала его к себе крепко, почти болезненно, а другая, осторожно, чтобы не задеть рану, легла ему на спину. Атос тихо, глубоко вздохнул, как человек, вынырнувший из ледяной воды к солнцу. В этом объятии была его единственная реальность, его якорь. Рауль, чувствуя дрожь, которую тот пытался скрыть, прошептал, уткнувшись лицом в его плечо: — Это она, да? Твоя... Атос не стал уходить в уклончивые формулировки, не стал прятаться. Перед этими двумя людьми — перед тем, кто был его сердцем, и перед тем, кто был его братом по оружию и духу, — скрывать правду было невозможно и предательски. — Моя покойная жена, — произнес он хрипло, кончиками пальцев здоровой руки мягко, почти бессознательно поглаживая Рауля по спине, будто проверяя его реальность. В этих двух словах — вся история кошмара, который он считал похороненным. И тут Рауль сказал нечто, отчего оба мушкетера замерли на месте. Принц медленно поднял голову, и его зеленые глаза, полные не юношеского ужаса, а острой, аналитической тревоги, впились в темные глаза Атоса. — Но если она жива... то по-прежнему является твоей женой? — спросил он прямо, без обиняков. — Или нет? Вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Арамис тоже глянул на друга, и в его обычно насмешливом взгляде читалась не просто братская поддержка, а мгновенная оценка всех юридических, светских и личных последствий. Его ум-юрист уже заработал. Вопрос Рауля ударил в самую суть, в ту самую рану, которую Атос десятилетиями маскировал молчанием и вином. Он не думал об этом. Вернее, думал, но в категориях призрака, демона, личного проклятия. Жена. Звание, титул, узы. Законные, нерасторжимые, освященные церковью и законом. Узы, которые он сам же на себя надел в порыве слепой юношеской страсти и которые, как он верил, разорвала сама смерть. Но если смерти не было... Внутри него все похолодело. Да. Если Анна де Бейль, графиня де ла Фер, жива, то она по-прежнему его законная супруга. Все, что между ним и Раулем... С точки зрения закона и церкви — грех. Прелюбодеяние. Чудовищное преступление, за которое можно было лишиться всего: чести, положения, головы. А главное — это ставило Рауля в положение... чего? Любовницы? Тайного согрешившего принца? Мысль была отравленной стрелой. Но вместе с холодом пришла и волна яростного, всесокрушающего отрицания. Нет. Никогда. Та тварь, что носила имя его жены, умерла в тот день, когда он увидел клеймо палача на ее плече. Он похоронил ее в своей душе. Церковный брак был осквернен ею же, задолго до его «казни». Она — предательница, убийца, грешница, осужденная законом (пусть и тайным судом графа). Она не имеет на него никаких прав. Она — не человек, а исчадие. Его объятие вокруг Рауля внезапно сжалось, стало защитным, почти собственническим. Он смотрел в зеленые глаза, ища в них не осуждения, а понимания той чудовищной пропасти, в которую они все могли рухнуть. Ответ Атоса прозвучал не сразу. Он говорил медленно, отчеканивая каждое слово, и голос его был низким, густым от сдержанной ярости и непоколебимой уверенности. — Нет, Рауль. Та женщина, на которой я женился, умерла. Я видел ее могилу. — Он сделал паузу, давая этим страшным словам проникнуть в сознание. — То, что ходит сейчас по Парижу, — не моя жена. Это тень. Это демон, принявший ее облик. Брак был расторгнут не смертью, а ее предательством, ее преступлениями, которые я... которыми я сам ее осудил. Закон? — На его губах появилась горькая, ледяная усмешка. — Есть законы выше писанных. Закон чести. Закон справедливости. По ним она давно мертва. И я не позволю этому призраку, этой миледи кардинала, — он произнес это слово с таким леденящим презрением, что стало ясно — это ее настоящее имя в его личном аду, — коснуться даже края той жизни, что у меня есть теперь. Он перевел взгляд на Арамиса, ища молчаливого подтверждения или спора. Арамис понимающе, почти незаметно кивнул. Он знал, что в делах чести и личной мести Атос — сам себе суд и палач. И этот суд уже состоялся двадцать лет назад. — Наша задача сейчас, — продолжил Атос, возвращаясь к настоящему, но его рука так и не отпускала Рауля, — не в том, чтобы рассуждать о законности. Наша задача — выжить и выполнить долг. И если эта... тень встанет на нашем пути, — в его глазах вспыхнул тот самый холодный, смертоносный огонь, который видели лишь немногие на поле боя, — я отправлю ее обратно в ад, откуда она выползла. На этот раз навсегда. Согласно кивнув, юноша приподнялся на носках, чтобы поцеловать его в щеку, согреть кожу на лице графа своим дыханием. Этот простой, нежный жест был как луч света, пробивающийся сквозь черные тучи мыслей о Миледи. В глазах Атоса, только что полных ледяной ярости, появилось тепло, растаяла суровая складка у губ. Он предчувствовал, что будет дальше, и Арамис, уловив эту перемену, тактично отвернулся к окну, делая вид, что изучает вид на дворцовый сад, давая им эту драгоценную минуту уединения среди бури. Граф тотчас воспользовался шансом. Его рука мягко, но властно коснулась щеки Рауля, поворачивая его лицо к себе, и он накрыл губы принца своими в нежном, но безошибочно собственническом поцелуе. Это был не только поцелуй любви, но и молчаливое заклинание, клятва, печать — метка, которую он ставил поверх всех призраков прошлого. Его мысли, однако, не умолкали, работая с холодной ясностью даже в этот миг близости. «Она сама не решится посягнуть на меня открыто, как жена. Знает, что будет потом — повторное судилище, но уже со свидетелями, при которых выжить будет куда сложнее. Вдобавок, не знаю, какую легенду она наплела кардиналу, но в случае раскрытия своей истинной личности, миледи придётся сказать правду. И кардинал тогда решит, насколько ему полезна такая союзница, знающая его самые темные секреты... Нет, оружие миледи — тень и ложь. Она не выползет на Солнце. Но может действовать исподтишка, как змея в траве. И цель ее...» Мысль о том, что целью этой змеи может стать Рауль, заставила его на миг сжать губы сильнее, прежде чем он снова смягчил поцелуй, погружаясь в его сладость. Вот его свет, его половина сейчас и, он поклялся себе, во веки веков. Его рыжее Солнце, согревающее своими лучами, ослепительно чистое, не знающее той грязи, из которой выползла Миледи. Неохотно завершив поцелуй, Атос снова прижал Рауля к себе на мгновение, вдыхая его запах, а затем отпустил. Ненадолго. Их ждали дела. — Иди, разузнай дату отъезда, — сказал он, и его голос был тихим и хрипловатым. — А мы — в казармы. Разлучаться снова не хотелось катастрофически. Он с болезненной остротой вспомнил свою ставшую вдруг одинокой и холодной постель в скромной комнате на улице Феру. И возникло жгучее желание — засыпать и просыпаться, держа в объятиях это живое, теплое Солнце. Может, впереди, в этой поездке, в долгих ночах на постоялых дворах или на корабле… будет такая возможность? Эта надежда согревала его, придавая сил. — Берегите себя, принц, — насколько это было возможно для гасконского щеголя и сердцееда, смущенно попрощался Арамис, учтиво склоняя голову. Ему было неловко быть свидетелем такой интимности, но в то же время он искренне желал добра и своему другу, и этому юноше, который, казалось, вытащил Атоса из самой глубины пропасти. — И вы, — просто, но тепло кивнул ему Рауль, бросая последний, полный немой тоски и обещания взгляд на Атоса. Вскоре он ушел, мягко закрыв за собой дверь кабинета, оставив друзей одних. Их уже ждали остальные у де Тревиля. Проводив исчезающую в коридоре фигуру принца долгим, пристальным взглядом, Атос обернулся к Арамису. Все личное было отложено. Настало время дел. Он кивнул, давая знак, что пора идти. Его лицо снова стало непроницаемой маской офицера и стратега. *** Кабинет капитана мушкетеров пахло воском, старым деревом и табаком. Де Тревиль, человек с умным, усталым лицом и проницательными глазами, слушал, откинувшись в своем кресле. Перед ним стояли Атос, Арамис, Портос и пылающий решимостью д’Артаньян. Рассказ был лаконичным и точным, как рапорт. Атос и Арамис поочередно изложили суть: пропажа и возвращение Констанции, бал, подвески у Бэкингема, необходимость немедленной и тайной поездки в Лондон, предстоящая поездка принца в Кале как прикрытие. Они опустили лишь самые личные подробности о Миледи и о чувствах Атоса, но де Тревиль был не глуп. Он видел, как Атос, обычно невозмутимый, чуть напрягся при описании «леди в черном», и как его взгляд становился жестче при упоминании об опасности для Рауля. — Командировочные листы вам оформим, — сказал де Тревиль после долгого молчания, постукивая пером по столу. — Для вас, Атос, и для вас, Арамис, это будет официальная командировка в составе свиты его высочества для охраны и выполнения особых поручений короны. Формальность, но необходимая. Портоса... — он посмотрел на великана, — твое имя я внесу в список дополнительной охраны обоза. Это вызовет меньше вопросов. Все кивнули. Затем взгляды обратились к д’Артаньяну. Юноша стоял, выпрямившись, готовый к любому приговору. — Что до вас, д’Артаньян... — де Тревиль тяжело вздохнул. — Вы официально еще не зачислены в мушкетеры. Ваше участие в этом деле с точки зрения канцелярии — самоуправство, побег со службы. Вас могут объявить дезертиром. Лицо гасконца помрачнело, но он не опустил головы. — Однако, — капитан продолжил, и в его голосе прозвучала неподдельная твердость и уважение, — я слышал, что вы дали слово дворянина королеве. «Или вернусь с подвесками, или не вернусь совсем». Так? — Так точно, господин капитан! — выпалил д’Артаньян. — Слово дворянина, данное королеве, — выше любых канцелярских бумаг, — заключил де Тревиль. — Я не посчитаю ваше участие в этом бегством. Напротив. Считайте это... вашим боевым крещением и вступительным испытанием. Если вы вернетесь живым и, желательно, успешным, — он чуть усмехнулся, — вопрос о вашем зачислении решится сам собой. Но помните — формально вас не будет. Никакой поддержки, никакого прикрытия. Вы понимаете, на что идете? — Понимаю, господин капитан! — глаза д’Артаньяна горели. Для него это был шанс, о котором он и мечтать не смел. Атос слушал, оценивая. Решение де Тревиля было мудрым и практичным. Оно давало им легальную крышу и хоть какую-то защиту в случае столкновения с людьми кардинала на дорогах Франции. Отношение к д’Артаньяну показало, что капитан — человек чести, ценящий дух выше буквы. Это внушало уважение. Но в голове Атоса уже строились планы. Теперь, с официальными бумагами, им будет проще перемещаться. Но и внимание к ним возрастет. Им придется разбиться: кто-то с принцем в Кале (логичнее всего Арамису, с его дипломатичностью и знанием светских тонкостей), а кто-то — в Лондон. Он уже знал, что поедет в Лондон сам. Это был самый опасный путь, путь, где он мог столкнуться с Миледи лицом к лицу. И он не хотел вести туда юного, пылающего д’Артаньяна на верную гибель. Но и оставлять Рауля без себя... Мысль резала по живому. Он бросил взгляд на Арамиса, пытаясь без слов понять его готовность взять на себя защиту принца. Арамис мысленно уже раскладывал задачу по полочкам. Официальный статус — это хорошо. Значит, будут средства, лошади, право на оружие. Д’Артаньян, конечно, горячая голова, но его энтузиазм и отсутствие известного лица могут быть преимуществом. Сам Арамис уже видел себя в Кале. Кто, как не он, сможет вести тонкие переговоры с капитаном-контрабандистом принца, улаживать возможные конфликты и, что важнее, быть щитом и советчиком для Рауля в отсутствие Атоса? Он видел невысказанную тревогу в глазах друга и почти незаметно кивнул ему, словно говоря: «Я буду с ним. Доверься мне». Решение де Тревиля было окончательным: — Бумаги будут готовы к вечеру. Забирайте их у моего секретаря. Лошадей со склада получите лучших, что есть. Деньги на дорожные расходы — в пределах разумного, но не скупитесь на надежных проводников и свежих коней на станциях. Ришелье наверняка уже отдал приказ перекрыть дороги на север и следить за всеми, кто направляется к побережью. Вы должны быть быстрее его мысли. — Он встал, обводя их тяжелым, отеческим взглядом. — И помните: вы спасаете не просто подвески. Вы спасаете честь короны. Честь Франции, которую кардинал готов растоптать ради своей политической игры. Возвращайтесь. Все. Это приказ. Он не стал желать удачи. Удачу он оставлял для карточных столов. Своим мушкетерам он отдавал приказы, которые те обязаны были выполнить. И эта непоколебимая уверенность в них была лучшей поддержкой, чем любые напутственные слова. Четверо поклонились и вышли, ощущая тяжесть возложенной на них миссии, но и твердую решимость ее выполнить. Путь в Англию начинался здесь, в тихом кабинете на улице Вье-Коломбье. Выходя из кабинета капитана, Атос, уже мысленно составляя списки необходимого, велел товарищам: — Пересмотрите свое снаряжение. Проверьте оружие, седловку, запаситесь тем, чего не хватает. Дорога будет долгой и тяжелой. На что Д’Артаньян, всегда готовый к бою, но редко задумывавшийся о быте, весело возразил: — Да мне особо пересматривать нечего, все мои вещи — на мне! — Он улыбнулся, смущенно поправив свою поношенную, но гордую шляпу с пером. Его слова, сказанные с юношеской беспечностью, заставили остальных на миг задуматься. Действительно, следовало позаботиться о младшем товарище. В приказе о командировке его имени не было, значит, и казенных денег ему не полагалось. Просить у королевы, которой он так пафосно поклялся, юноша, конечно, не посмел бы — сочтет за унижение. У товарищей? Но гордость гасконского дворянина тоже встала бы стеной. Нужно было подумать, где ему взять даже приличного коня, не говоря уже о дорожных запасах, ведь он еще не был официально зачислен в мушкетеры и жил на скудные средства. Пока Атос с Арамисом сели за стол в общей комнате, разложив карту и начав прорабатывать маршрут и варианты действий, а Портос, материалист до мозга костей, сразу отправился проверять свое добротное снаряжение и прицениваться к новым сапогам, Д’Артаньян вышел во двор казармы. Вечерний воздух был прохладен. Он задумчиво прислонился к стене. «Надо достать денег, — думал он, впервые за долгое время сталкиваясь с суровой прозой жизни лицом к лицу. — Вот только где? На дальнюю дорогу, да еще такую опасную, понадобится приличная сумма. Нужен хороший конь, не эта кляча, что привезла меня из Гаскони, новый плащ, может, легкие доспехи...» В свои 18 лет юноша ранее не задумывался о финансах всерьез. Приехав в Париж, он вложил все силы и последние монеты в одну цель — зачисление в мушкетеры. Лишь тогда ему начнут платить жалование, появится место в казарме с бесплатным проживанием и пайком. Пока же он снимал койку в жалкой мансарде неподалеку, экономя на всем. Мысли эти были гнетущими и чуждыми его рыцарскому порыву. Занятый сложными и неприятными размышлениями, он вдруг заметил у самого входа в казармы, в тени высоких ворот, женскую фигурку. Она была закутана в простой бежевый плащ с капюшоном, но держалась с какой-то осторожной грацией. Чуть повернув голову, словно высматривая кого-то в сумеречном дворе, она позволила лучу фонаря упасть на свое лицо. Д’Артаньян ахнул про себя — это была прелестная горничная королевы! «Как она тут появилась? Рискует же!» — мелькнуло у него в голове, и он, не раздумывая, подбежал к ней. — Мадемуазель Констанция! Вы... вы сильно рискуете! Вдруг снова украдут? — выпалил он, оглядываясь по сторонам. Горничная покачала головой, и в ее умных, добрых глазах читалась решимость. — Вряд ли теперь осмелятся. Меня привели во дворец открыто, при всех. Да и пока я не имею при себе ничего... интересного для таких людей, — она показала небольшую холщовую сумку в руках. — Тут лишь мазь для ее величества от головной боли да кое-что... для вас. — Для меня? — Д’Артаньян вытаращил глаза от изумления. Констанция оглянулась и жестом отозвала его в сторонку, в глубокую нишу ворот, где их не было слышно и видно. — Вы дали слово ее величеству, — тихо начала она. — И после вашего ухода королева... велела мне кое-что разузнать о своих новых помощниках. Особенно про вас, сударь. Ведь она видела вас впервые. И, узнав о вашем положении, велела передать вам это. Девушка ловко, почти незаметно, сунула ему в руку небольшой, но увесистый бархатный мешочек. Изнутри раздался соблазнительный, многоголосый звяк монет! Д’Артаньян ощутил в ладони приятную, солидную тяжесть. — Король, конечно, выделит достаточно на дорогу его высочеству и его свите, — пояснила Констанция, — но это... это специально вам. На подготовку. — Не стоило... ее величеству беспокоиться... — пробормотал юноша, густо покраснев от смущения и неловкой благодарности. Ему было стыдно, что его бедность стала известна королеве. — Стоило, — мягко, но твердо возразила Констанция. — Ее величество прекрасно понимает, сколько всего требуется молодому человеку, отправляющемуся в такой дальний и опасный путь. Вдобавок, вы — ровесник ее сына и будете его сопровождать. Считайте, что это... вложения в обеспечение безопасности принца. — Она сделала небольшую паузу, глядя на него с теплым участием. — Удачи вам, месье д’Артаньян. И возвращайтесь. Все. С этими словами она быстро, как тень, скользнула в наступающие сумерки и растворилась в переулке, ведущем ко дворцу. Он стоял, сжимая в руке бархатный мешочек, и чувствовал, как жар стыда и радости разливается по его жилам. Груз финансовой заботы свалился с плеч, но на его место легла другая, куда более тяжелая ноша — безграничная благодарность и чувство долга. Королева, сама находящаяся на краю пропасти, позаботилась о нем, простом гасконском дворянине без гроша за душой. Она увидела в нем не обузу, а союзника. Более того — почти ровню своему сыну в этом предприятии. «Она доверяет мне. Не только как шпаге, но и как человеку, — думал он, и его сердце наполнялось гордостью и стальной решимостью. — Я должен оправдать это доверие. Не просто выполнить задание. Сделать все, что в моих силах, и даже больше. Выложиться на все сто, нет — на все двести процентов!» Эта мысль гнала прочь последние тени сомнений и страха. Теперь он был обязан не только своей клятвой, но и этой тихой, материнской заботой. Он сунул мешочек за пазуху, тщательно застегнул камзол и решительно направился обратно в казармы, к своим товарищам. Атос и Арамис склонились над картой, о чем-то тихо споря. Д’Артаньян, не скрывая больше своего волнения, подошел к столу и с торжествующим видом положил на карту бархатный мешочек. Звяканье монет заставило обоих поднять головы. — Что это? — спросил Арамис, приподняв бровь. — Это, — с гордостью произнес Д’Артаньян, — помощь от ее величества. Через мадемуазель Констанцию. Она рискнула прийти сюда, чтобы передать. Королева велела дать мне это на подготовку, зная, что я не в списках. Атос молча взял мешочек, развязал шнурок и заглянул внутрь. Его опытный взгляд мгновенно оценил сумму — более чем достаточную для экипировки одного человека на солидном уровне. Он кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение. Королева поступила не только милостиво, но и умно — обеспечила лояльность еще одного бойца. — Она сказала, что это вложения в безопасность принца, — добавил Д’Артаньян, и его голос дрогнул. — Я... я не подведу. Но мне нужна ваша помощь. Я не очень разбираюсь в том, что именно нужно купить, кроме коня. И коня тоже... я не очень понимаю, как выбрать хорошего для такой дороги. Атос и Арамис переглянулись. Проблема младшего товарища решалась самым лучшим образом. Арамис улыбнулся: — Ну что ж, финансы — нерв войны. Раз они у нас есть, дело за малым. Наш маршрут более-менее ясен. Пора переходить к практике. Атос встал, свернув карту. — Идем. Вместе. Сначала на Конский рынок. Потом к оружейникам и торговцам. Портос, наверное, уже там, он носом чует, где можно что-то выбрать. Вскоре вся четверка — присоединившийся к ним сияющий Портос — шагала по вечернему Парижу. Конский рынок уже затихал, но несколько торговцев еще стояли со своими лошадьми. Портос, любитель всего большого и впечатляющего, сразу направился к могучему гнедому тяжеловозу, но Атос остановил его: — Нет, Портос. Нам нужна не мощь, а выносливость и скорость. Конь для дальних переходов, а не для рыцарского турнира. Выбором занялись Атос и Арамис, как самые опытные наездники. Они осматривали зубы, ощупывали ноги, заставляли торговцев прогонять лошадей рысью. Д’Артаньян смотрел, раскрыв рот, учась. В конце концов выбор пал на неказистую с первого взгляда, но крепкую и жилистую серую в яблоках кобылу. У нее был умный, спокойный взгляд и ровный, легкий шаг. — Она не поразит красотой, но довезет до Ла-Манша и обратно, не сбоит, — заключил Атос, поглаживая лошадь по шее. Торговля была недолгой — Атос умел торговаться так же безжалостно, как и сражаться. Далее они отправились к оружейнику. Д’Артаньяну подобрали добротный, легкий стальной нагрудник («Не для боя в строю, а для защиты от случайной стрелы или шпаги в темном переулке», — пояснил Арамис). Купили запасные клинки для шпаги и кинжала, вощеные плащи от дождя, прочные дорожные сапоги, сумку для провианта и флягу. Портос, как знаток гастрономии, лично отвел всех к торговцу колбасами и сырами, закупив приличный запас еды в дорогу для всех, часть оплатив из средств д’Артаньяна («Вклад в общее дело!» — весело сказал он). К ночи, усталые, но удовлетворенные, они возвращались в казармы. У Д’Артаньяна теперь была собственная, крепкая лошадь, привязанная позади, и полная сумка необходимого снаряжения. Он чувствовал себя не бедным родственником, а полноправным членом команды, готовым к великому предприятию. И все это — благодаря тонкому чутью и доброте королевы, которую он теперь был готов защищать не только как подданный, но и как человек, облагодетельствованный в трудную минуту. Решимость в его сердце горела ярким, несокрушимым пламенем. *** Ранним утром после построения Атоса с Арамисом вызвали во дворец. Из Лувра прибежал запыхавшийся гонец в ливрее с соответствующим приказанием от короля. Сумрак еще не совсем рассеялся, а воздух уже был наполнен напряженным ожиданием. — Не упадите в грязь лицом! Держитесь достойно, — напутствовал их де Тревиль перед уходом, и в его глазах читалась не только служебная строгость, но и отеческая забота. Он знал, в какое осиное гнездо идут его люди. Приказ о предоставлении командировки троим уже лежал у капитана в столе, скрепленный печатью. Оставалось уточнить лишь дату поездки принца, чтобы согласовать дни и выдачи из казны. Сам Атос после второй одинокой ночевки в своей скромной, холодноватой квартире на улице Феру уже внутренне жаждал этой поездки. Пусть опасной, чреватой засадами и предательством, но одновременно — безумно притягательной. Ведь появится возможность быть рядом с Раулем не только днем, на людях, но и ночью. В тесных комнатах постоялых дворов, в шатре на берегу моря, на корабле... Засыпать и просыпаться вместе, чувствуя его дыхание и тепло. С момента начала их отношений прошло всего несколько дней, но граф с удивлением и жадностью чувствовал, как желание видеть Рауля, касаться его, слышать его голос и смех прорастает внутри с силой молодого побега, ломающего асфальт. Возникшие внезапно, как вспышка, чувства не ослабевали, а крепли, пугая своей интенсивностью. Теперь лишь наработанный годами железный самоконтроль помогал ему ждать встречи, не выдавая себя ни единым взглядом или жестом перед посторонними. Зная, что до бала остался ровно месяц, Атос понимал, как дорог каждый час. Поэтому вызов от короля буквально на следующее утро оказался как нельзя кстати. «Рауль, наверно, уговорил своего отца отпустить его пораньше, чтобы успеть ко дню бала, ведь бал король устраивает в его честь», — с надеждой подумал граф. Условившись, что Портос и д’Артаньян подождут в таверне — той самой «Горящей лошади», где ранее разворачивались поиски горничной — Атос с Арамисом направились ко дворцу. Их провели через знакомые галереи, и на этот раз дворецкий, зная о распоряжении короля, привел их не в малые покои, а в просторную, красиво обставленную комнату — явно одну из официальных приемных, где решались менее интимные, но более важные государственные дела. Атос вошел первым и невольно, на долю секунды, замер. У камина, в котором весело потрескивали поленья, стоял Рауль. Он был одет в дорожный костюм из темно-зеленого бархата, подчеркивавший его рыжие волосы и зеленые глаза. Он выглядел собранным и внешне невозмутимым, но Атос, знавший его уже иначе, сразу уловил напряжение в прямой спине и тонкую линию поджатых губ, выдававшую волнение. И причина этого напряжения стояла рядом. Чуть вполоборота к огню, как будто грея свои длинные, бледные пальцы, стоял кардинал Ришелье. Его алое сутане казалось каплей крови на фоне темной деревянной панели. Он что-то тихо говорил, наклонив голову к Раулю, и его профиль с хищным носом и тонкими губами был резок в свете пламени. На шаги вошедших обернулся к двери именно Ришелье. Его острый, всевидящий взгляд скользнул по Атосу, задержался на Арамисе, и на его аскетичном лице появилась легкая, вежливая, но абсолютно непроницаемая улыбка. — Господа, доброго утра, — произнес он голосом, мягким, как шелест шелкового одеяния, но отточенным, как лезвие. — Его величество скоро присоединится к нам, а я, пользуясь случаем, хотел выразить свое почтение и передать пару наставлений принцу перед его дальней дорогой. — Он снова взглянул на Рауля, и в его глазах промелькнуло нечто, похожее на отеческую заботу, но слишком холодную, чтобы быть искренней. — Вижу, что он будет в надежных руках. Атос почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не от страха, а от яростного, инстинктивного неприятия. Эта сцена — его Рауль, его живое, пылающее Солнце, рядом с этим человеком в багровом, человеком, который стоял за всеми угрозами, за шпионами, за Миледи! — была оскорбительна и опасна. Его пальцы едва заметно сжались. Он увидел напряжение в лице Рауля и понял, что принцу нелегко под этим гипнотическим, давящим взглядом. Желание шагнуть вперед, встать между ними, было почти физическим. Но он лишь еще прямее выпрямил спину, и его лицо стало маской вежливого, отстраненного внимания, за которой бушевала буря. «Надежные руки... О, да, ваше высокопреосвященство. Настолько надежные, что ни вы, ни ваши тени не коснетесь его», — прозвучало у него в голове. Арамис отреагировал с присущей ему светской легкостью, мгновенно включив режим учтивого придворного. Он склонился в безупречном поклоне, улыбка заиграла на его губах, но не коснулась глаз. — Ваше высокопреосвященство слишком любезны, — произнес он сладчайшим тоном. — Долг мушкетера — охранять корону и ее отпрысков. Мы лишь инструменты в руках Его Величества и Провидения. Его слова были шитом из шелка, но Арамис мысленно анализировал каждую секунду: «Зачем он здесь? Прощупать почву? Напугать принца? Или продемонстрировать нам, что он в курсе всего? «Надежные руки»... Ирония или предупреждение?» Ответ Атоса был куда более лаконичным и сухим. Он лишь склонил голову, встретив взгляд кардинала, и произнес низким, ровным голосом: — Его высочество будет находиться под нашей защитой. Это наш долг и честь. В этих простых словах не было ни лести, ни страха. Была констатация факта, звучавшая как обет. Ришелье задержал на нем взгляд чуть дольше, словно пытаясь разгадать загадку этого молчаливого человека, а затем кивнул. Тут дверь отворилась, и в комнату вошел король Людовик XIII. Он был в охотничьем камзоле, слегка возбужденный, как будто только что вернулся с утренней прогулки. — А, вот и они! — произнес он, кивая мушкетерам. — Кардинал уже познакомился? Отлично. Рауль, сын мой, ты готов? — Да, отец, — четко ответил принц. — Что ж, слушайте. Принц отправится завтра на рассвете. — Король выпалил это, как команду. — Время дорого, дела в Кале не ждут. Готовы ли вы сопровождать его? Командировочные уже оформлены? — Готовы, ваше величество. Бумаги получены, — ответил за обоих Арамис. — Отлично. — Король подошел к Раулю, положил руку ему на плечо. В его взгляде, обычно рассеянном, сейчас читалась неподдельная, хоть и немного беспокойная забота. — Берегите его, — обратился он уже к мушкетерам, и его голос стал серьезнее. — Он мой сын. Единственный наследник. Дороги там небезопасны, да и в Кале… портовый город, всякий сброд. Будьте рядом. Не давайте в обиду. Вы отвечаете за него. Это были не официальные наставления монарха, а просьба отца. И это прозвучало куда весомее любых указов. Атос сделал шаг вперед и склонился в глубоком, почтительном поклоне. Когда он выпрямился, его темные глаза были устремлены прямо на короля, полные непоколебимой уверенности. — Ваше величество, пока бьется наше сердце и заострена сталь наших шпаг, ни одна угроза не коснется его высочества. Мы вернем его вам в целости и сохранности. Честью мушкетера клянусь. Рядом с ним Арамис также склонил голову: — Наша жизнь — гарантия его безопасности, государь. Мы не подведем. Их слова, сказанные без пафоса, но с абсолютной убежденностью, видимо, удовлетворили короля. Он кивнул, облегченно хлопнув Рауля по плечу. — Вот и славно. Завтра на рассвете у Северных ворот. Не опаздывайте. Кардинал, пойдемте, мне нужно обсудить с вами кое-что по поводу этих голландских купцов... Кардинал, бросив последний, непроницаемый взгляд на троих мужчин, последовал за королем. Дверь закрылась. Они остались в приемной одни: Атос, Арамис и Рауль. Напряжение, висевшее в воздухе, мгновенно спало. Рауль облегченно выдохнул, и его взгляд сразу же нашел Атоса, полный немого вопроса и облегчения от того, что испытание закончилось. Путь начинался завтра. И все трое знали, что самые серьезные испытания ждут их не в этой приемной, а впереди, на пыльных дорогах, ведущих к морю и дальше — в самое логово опасности. Граф не решился подойти к нему близко. Дверь была закрыта, но за ней могли стоять уши кардинала, а стены в Лувре, как известно, имеют множество щелей. Он сделал лишь полшага вперед и остановился, оставаясь в роли почтительного офицера. Его взгляд, однако, сказал все, что нельзя было произнести вслух: «Ты в порядке?» Сам Рауль выглядел куда живее и бодрее теперь, когда багровая тень покинула комнату. Плечи его расправились, исчезла та напряженная скованность, что была видна рядом с Ришелье. Он обвел взглядом мушкетеров, и в его зеленых глазах вспыхнул практичный, деловой огонек. — Мне нужно купить разных вещей перед дорогой, — просто сказал он, как будто речь шла о обычной загородной прогулке. — Если вы составите компанию — буду рад. — Он перевел взгляд на Атоса, и в нем мелькнула едва уловимая просьба. — И вы завтракали уже? Если честно, я — нет, так что если вы не против, пойдемте в кабинет ко мне, там и список лежит, который вчера составлял. Всё это звучало естественно и невинно — сборы в дорогу и утренняя трапеза. То, что Рауль не боялся озвучивать даже при теоретическом присутствии шпионов за дверью. Такой простой, бытовой предлог для того, чтобы увести их подальше от чужих глаз. Арамис, уловив суть, согласно кивнул. — К вашим услугам, ваше высочество. После раннего подъема завтрак будет весьма кстати. Он направился к двери первым, исполняя роль вежливого проводника. Рауль пошел следом и, поравнявшись с Атосом, на долю секунды замедлил шаг. Его рука, казалось бы случайно, скользнула рядом с рукой графа, и кончики его пальцев слегка, почти призрачно, сжали пальцы Атоса — быстрый, тайный, обжигающий жест доверия и связи. Атос едва заметно содрогнулся от этого прикосновения, но лицо его осталось непроницаемым. В кабинете принца, где они ранее обсуждали поиски Констанции, уже пахло кофе и свежим хлебом. Этьен, преданный камердинер, успел накрыть на стол: простая, но сытная еда — овсяная каша с медом, поджаренные яйца с ветчиной, теплый багет и кувшин с разбавленным вином. — Для вас, выходит, день только начался? — спросил Арамис, оглядывая уютную комнату с разложенными на диване дорожными плащами и неубранными книгами. Рауль сбросил бархатный камзол, остался в рубашке и жилете, и взъерошил свои рыжие волосы, собранные в хвост. — Ну, я так нервничал из-за сегодняшней встречи, что уснул только под утро, — откровенно признался он, садясь за стол. — Может, кажусь вам спокойным, но на самом деле это маска, скрывающая импульсивность и склонность к панике, — он криво улыбнулся, и в этой улыбке была обезоруживающая искренность. Атос зашел в кабинет последним. Он тщательно, не торопясь, закрыл дверь, повернул ключ в замке (тихий щелчок прозвучал как выдох облегчения), и только тогда подошел к Раулю. Сначала просто положил ему ладонь на плечо, легонько, но ощутимо сжал, переводя взгляд с Арамиса на принца. А когда Этьен, закончив свои дела, поклонился и вышел, Атос вовсе привлек Рауля к себе, крепко обнимая его одной рукой, ладонью другой прижимая его голову к своему плечу. — Со мной можешь выдохнуть, — тихо, почти беззвучно прошептал он ему на ухо, и его губы на миг коснулись виска принца. В этом жесте была вся накопившаяся за утро тревога, ревнивая ярость от вида Рауля рядом с кардиналом и глубокая, невысказанная нежность. Тактичному Арамису пришлось снова, как и в прошлый раз, отойти к окну и с видом знатока начать изучать окрестности дворцового сада, давая тем двоим возможность уделить друг другу хотя бы минуту наедине. Тихий, сдавленный выдох Рауля, и затем — жадный, но короткий поцелуй Атоса. Не страстный, а скорее успокаивающий, подтверждающий. Его руки скользнули по спине принца, задержались на напряженных плечах, ощутимо помассировали их, затем спустились к талии, снова прижимая его к себе. Он словно на ощупь, через одежду, хотел убедиться, что Рауль цел, невредим, что кардинал ему... ничего не сделал, не отравил своим ядовитым присутствием. Он вдохнул запах его волос, кожи — чистый, живой, свой — и только тогда понемногу отпустил. За столом Атос сел рядом с Раулем, не напротив, а сбоку, так, что их колени почти касались под скатертью. Это был молчаливый, но понятный для троих знак близости и защиты. — Итак, список, — сказал Рауль, отодвигая тарелку и разворачивая листок. — С теплым плащом и кожаными доспехами все в порядке, обувь новая. Этьен уже упаковал основное. Мне нужно зайти в королевскую аптеку — взять пару снадобий по рецепту лекаря. Матушка настаивает, да и в дороге могут пригодиться. Еще кое-что по мелочи: запасные крепления для седла, воск для плащей, фонарь... — Он пробежался глазами по пунктам. — А главное... — он понизил голос, хотя в комнате кроме них никого не было, — ...мне нужно перед отъездом зайти в кабинет кардинала. Арамис поднял бровь. Атос налил себе вина, движения его были медленными и контролируемыми, но взгляд стал острым. — В кабинет кардинала? — мягко переспросил Арамис. — За чем, если не секрет? — За документами для губернатора Кале, — пояснил Рауль. — Официальные бумаги о моем визите и полномочиях. Отец сказал, что они уже готовы и лежат у кардинала. Без них губернатор может устроить ненужные проволочки. Это формальность, но... — Он взглянул на Атоса. — Я не хочу идти туда один. — Ты не пойдешь, — тихо, но абсолютно безапелляционно сказал Атос, отпивая вина. — Мы пойдем. Вместе. Я и Арамис. Формально — как офицеры свиты, сопровождающие вас для получения документов. Это вызовет меньше вопросов. Мысли Атоса во время завтрака были сосредоточены на двух вещах. Первая — практическая: он мысленно проверял список Рауля, добавляя свои пункты. «Снадобья — да, прежде всего от лихорадки и для очистки воды. Фонарь — обязательно. Нужен хороший компактный кинжал, не этот парадный, что у него на поясе. И шелковый шарф — чтобы прикрывать лицо в пыльную бурю или... чтобы не быть узнанным». Вторая, главная мысль — о визите к кардиналу. Это была ловушка или простая бюрократия? Ришелье мог использовать этот предлог, чтобы еще раз увидеть Рауля наедине, напугать, вложить какую-нибудь скрытую угрозу. Или же... подсунуть фальшивые документы, которые поставят принца в зависимое положение в Кале. Атос был полон решимости не отпускать Рауля от себя ни на шаг в покоях первого министра. — После завтрака, — сказал Атос, отламывая кусок хлеба, — мы идем с тобой в аптеку. Затем — по мелочам. А к кардиналу — ближе к полудню, когда у него обычно прием по делам. Там будет больше людей, меньше возможности для... приватных бесед. Рауль кивнул, явно доверяя его опыту. Завтрак проходил в спокойной, почти домашней атмосфере. Арамис поддерживал легкую беседу, рассказывая забавные случаи из прошлых походов. Атос же в основном молчал, но его присутствие было ощутимым — он наливал Раулю вина, когда тот отвлекался на разговор, незаметно пододвинул к нему тарелку с лучшим куском ветчины. Их взгляды встречались, и в этих мгновенных контактах был целый мир понимания, который не нуждался в словах. Атос сидел рядом, прямой и бдительный, как страж, но в уголках его глаз, когда он смотрел на принца, таилось то самое глубокое, почти болезненное тепло, которое Рауль научился в нем узнавать. Это было их тихое утро перед бурей, последний островок спокойствия перед долгой, опасной дорогой, которая начиналась уже завтра на рассвете. После завтрака они вышли вчетвером — принц со своим верным слугой Этьеном и два мушкетера. Во дворе, залитом утренним солнцем, их уже ждала неприметная темно-синяя карета без гербов, которой Рауль пользовался для частных поездок по городу. Арамис, пропуская вперед принца и Атоса, вышел последним. И в этот момент почувствовал на себе взгляд — не мимолетный, а внимательный, спокойный, анализирующий. Он шел сверху, словно с высоты птичьего полета. Арамис слегка поднял голову. Окна кабинета короля — а рядом, как он знал, располагались и покои кардинала — выходили во внутренний двор. «Из кабинета короля виден двор? Видимо, кардинал наблюдает», — пронеслось у него в голове. Не меняя выражения лица, Арамис позволил себе чуть приподнять край своей широкополой шляпы с пером вполоборота в сторону дворца. Жест был двусмысленным: формально — прощание с невидимым хозяином дворца, но на деле — тонкое сообщение наблюдателю: «Я знаю, что ты там. Я вижу тебя. Игра идет». В карете, пользуясь тем, что они сидели внутри втроем (Этьен разместился на козлах рядом с кучером), Рауль мог говорить спокойнее. Как только карета тронулась, он тут же повернулся к Атосу, сидевшему рядом с ним на мягкой синей штофной обивке. — Ты посещал лекаря? Как твоё плечо, к отъезду заживёт? — спросил он, и в его голосе звучала неподдельная забота, смешанная с тревогой за предстоящий трудный путь. Граф, не отвечая сразу, медленно снял перчатку со здоровой руки и переплел свои длинные, сильные пальцы с пальцами Рауля. Этот простой контакт был для него важнее слов. — Да, — наконец сказал он, и его низкий голос слегка вибрировал от тряски экипажа. — Заживление идёт хорошо. Повязку снимут завтра утром, прямо перед отъездом. Мазь, что д’Артаньян принёс, действительно помогла. — Он слегка сжал пальцы Рауля. — При сильном напряжении еще саднит, но это терпимо. Не помешает. — Всё равно береги себя, — смущенно прошептал Рауль, чувствуя, как большой палец Атоса ласково, почти невесомо погладил его ладонь. Этот нежный жест в контрасте с суровой внешностью графа заставлял его сердце биться чаще. — Что вам говорил кардинал, Рауль? — мягко, но настойчиво вмешался Арамис, сидевший напротив. Он чувствовал, что если не заговорит о деле сейчас, пока едут, его друг явно... может забыть обо всём на свете, утонув в этом молчаливом диалоге прикосновений. «Кто бы мог подумать, что граф окажется таким... внимательным?» — мысленно усмехнулся Арамис. Другие прилагательные не находились. Вернее, находились — «нежный», «поглощенный», «одержимый», — но они мало соотносились с привычным образом сурового, немногословного мушкетера. Представить Атоса пылким любовником, слагающим серенады за игрой на лютне? Или бережно хранящим платок возлюбленной под подушкой? Да уж. Скорее уж он хранил бы под подушкой отточенный кинжал. Но то, как он смотрел на Рауля, как касался его... это была своя, особенная, тихая и всепоглощающая страсть. Карета, тем временем, выехала за ворота дворцовой территории и, громыхая колесами по булыжнику, направилась по узким улицам города. Рауль, наблюдавший за мелькающими за окном домами и людьми, задумчиво хмыкнул. — Кардинал спросил, кого я беру с собой в качестве охраны. Потом, когда вы вошли, он увидел вас лично. И... попросил меня быть осторожным. Сказал, что хочет поговорить более подробно перед отъездом. Видимо, когда я зайду к нему за документами. — Принц помолчал. — Знаете, я понимаю, как он старается ради соблюдения порядка в городе и содействует укреплению власти отца. Это видно. Просто... его стремление навредить матушке — вот что не даёт мне возможности считать его если не союзником, то хотя бы нейтральным советником или наставником. Врагом своим я его не считаю, не смею, можно сказать. Матушка просит меня держаться вдали от интриг, но сами видите, как складываются события. Я не могу стоять в стороне, пока кто-то пытается навредить моей матери, пользуясь доверием отца. Пусть и физически навредить кардиналу я не хочу, у меня нет таких стремлений. У матери тоже. Что им движет? Ума не приложу. Ревность? Власть? Просто... злоба? — Понять мотивы его высокопреосвященства не могут и люди гораздо старше и опытнее, кто годами знаком с ним, — мягко, с легкой усмешкой заметил Арамис. — Это как пытаться разгадать шахматную партию, глядя лишь на два хода вперед, в то время как противник просчитал двадцать. Не мучай себя этим, Рауль. Наша задача сейчас — не анализировать его душу, а переиграть его в этом конкретном деле. — Атос! — Арамис не удержался, заметив, как его друг, слушая Рауля, легко, но властно притянул принца к себе, зарылся лицом в его шею, прямо под линию рыжих волос, и сделал глубокий, почти животный вдох. Жест был одновременно интимным, защитным и каким-то... диким. Как будто Атос проверял запах, метил свою территорию или просто искал утешения в этом контакте. Слова Рауля о кардинале заставили Атоса внутренне сжаться. «Осторожным... Поговорить подробнее». Это звучало как сладкая угроза. Ришелье явно хотел остаться с принцем наедине, и Атос уже поклялся себе, что этого не случится. Мысль о том, что этот человек, за спиной которого маячила тень Миледи, может касаться Рауля даже словесно, вызывала в нем слепую, темную ярость. Его объятие стало реакцией на эту ярость — потребностью физически ощутить, что Рауль здесь, с ним, в безопасности. Услышав окрик Арамиса, он медленно оторвался, но не отпустил Рауля, просто ослабил хватку. Его темные глаза встретились с насмешливым, но понимающим взглядом друга. — Арамис прав, — сказал Атос, его голос был немного приглушенным от только что пережитого порыва. — Не пытайся понять кардинала. Думай о дороге. О том, что нам нужно сделать. А с его высокопреосвященством... — в глазах Атоса вспыхнул холодный стальной блеск, — ...буду говорить я. Когда мы пойдем за документами. Ты передашь ему свои почтения, возьмешь бумаги и выйдешь. Все разговоры — через меня. Понятно? Это был не совет, а приказ, произнесенный тем тоном, которым он отдавал распоряжения в бою. Но в этом тоне не было высокомерия — только железная решимость оградить Рауля от любого возможного яда. Вскоре карета остановилась у небольшой, но солидной аптеки с позолоченным знаком — склянкой и змеей. Рауль, поправив плащ, вышел первым и скрылся за дверью, чтобы передать листок с рецептами королевского лекаря. Арамис и Атос остались снаружи, притворяясь, что неспешно прогуливаются вдоль улицы, но на самом деле зорко осматривая окрестности. Через большое витражное окно аптеки было видно, как провизор, пожилой мужчина в очках, что-то внимательно изучает, а его помощник бегает между полками с банками. Арамис, прислонившись к стене дома напротив и делая вид, что чистит ногти кинжалом, неожиданно замер. Его взгляд, острый как у ястреба, уловил движение в конце улицы. — Атос, — тихо, почти не шевеля губами, произнес он. — Десять шагов левее аптеки, у фонарного столба. Карета. Такая же неприметная, темно-коричневая. Прибыла после нас. Атос, не поворачивая головы, боковым зрением скользнул в указанном направлении. Да. Карета стояла, кони понурили головы, кучер в простой темной ливрее что-то жевал, глядя в пространство. Слишком спокойно. Слишком... на месте. — Совпадение? — шепотом спросил Арамис. — В Париже кардинала совпадений не бывает, — так же тихо ответил Атос. Его лицо не выражало ни удивления, ни страха, только холодную концентрацию. — Они следят. Не за нами даже... за ним. Хотят знать все его перемещения перед отъездом. Кого он видит, где бывает. — Значит, наш визит к кардиналу будет ожидаемым, — заключил Арамис. — Что ж, сыграем по их правилам. Будем вести себя как обычная свита принца, озабоченная сборами. Ничего подозрительного. В этот момент из аптеки вышел Рауль с небольшим кожаным свертком в руках. Увидев серьезные лица друзей, он насторожился. — Что-то не так? — Всё в порядке, — немедленно ответил Атос, делая шаг к нему и слегка заслоняя его от взглядов с той стороны улицы. — Просто обсуждали, куда ехать дальше. Получил снадобья? — Да, — Рауль кивнул, но его взгляд стал более внимательным. Он тоже был не глуп и почувствовал напряжение. — Тогда поехали дальше? За мелочами. — Поехали, — сказал Атос, открывая перед ним дверцу кареты. Перед тем как самому сесть внутрь, он бросил последний, ледяной взгляд на ту самую темную карету. Пусть наблюдают. Они ничего не увидят, кроме безупречно сыгранной роли. Но внутри кареты, снова сжав руку Рауля в своей, Атос поклялся, что эта слежка дорого обойдется тем, кто ее устроил. Они вторгались в его пространство, в пространство его Солнца. А это было уже личным. Дальше карета, лавируя в толпе, свернула к шумному ремесленному рынку, где среди лавок и лотков можно было найти все что угодно — от гвоздей до заморских безделушек. Именно здесь можно было купить запасные крепления для седла, добротный воск для плащей, чтобы не промокли в осенние дожди, и надежный фонарь с запасом свечей. Рауль, оживившись, сообщил, что заказал у известного мастера новое седло — легкое, анатомическое, специально для долгих переходов, и его можно было забрать заодно, мастерская была тут же, в соседнем переулке. Пока принц с увлечением, явно разбираясь в вопросе, рассуждал об особенностях разных типов седел — испанских, итальянских, — и о том, как важно распределение веса для коня, Арамис, сидевший напротив них, делал вид, что слушает. Но его острый взгляд был прикован к улице. Он тихонько, почти незаметно, приоткрыл край тяжелой занавески на своем окне, поглядывая на мелькающие за стеклом лица и экипажи. В карете было еще одно маленькое окошко позади них, на задней стенке. Правильно уловив задумку друга и желая самому убедиться в обстановке, Рауль вдруг оживился. Он повернулся, и, пока Атос, не спрашивая ни о чем, тут же обхватил его за талию, чтобы тот не упал от толчков, принц забрался на сиденье на коленях. Аккуратно отогнув краешек такой же занавески на заднем окне, он прищурился, всматриваясь в перспективу улицы. — За нами едут двое всадников в штатском и одна карета, — тихо, но четко сообщил он через мгновение. — Та самая, темная. — Он подвинулся, давая возможность Атосу тоже посмотреть, но не отпуская опоры его руки на своей талии. Вскоре оба всадника, двигаясь быстрее, догнали неспешно ехавшую карету принца, и Арамис смог их как следует разглядеть в своем боковом окне. Хоть они и были в простой, без опознавательных знаков одежде, он узнал их осанку, манеру держаться в седле — товарищей-мушкетеров, но явно не из их роты. Один из них что-то крикнул их кучеру — вероятно, условный пароль или вопрос, — на что их возница лишь пожал плечами. Всадники переглянулись и, не задерживаясь, поехали дальше, растворившись в потоке. — Это мушкетеры, — кивнул Арамис, отпуская занавеску. — Но не наши. Из другой роты, наверное, прикомандированные к... особым поручениям. Разведка. Карета же, темная и неприметная, вела себя иначе. На узком переулке, ведущем к рынку, ее кучер неожиданно погнал лошадей. Он лихо обогнал карету принца, брызгая грязью из-под колес, и первым скрылся за поворотом как раз туда, где находился сам рынок и, как все знали, недалеко — дом галантерейщика Бонасье, мужа Констанции. Место было более чем знаковое. Рауль, с помощью Атоса спустившись с сиденья и устроившись нормально, был бледен. Его бодрость куда-то испарилась. — Неужели кардинал отдаст приказ своим людям убить меня? — пробормотал он, глядя в пространство. — Пойдет на такое прямое предательство короны? Это же безумный риск. — Он перевел взгляд на Атоса, ища подтверждения своей логике. — Я же думаю, что мое присутствие в этой поездке, как наследника, вынудит Ришелье сменить планы, отказаться от попыток прямого устранения. Разве нет? Слишком шумно выйдет. — Ты прав с одной стороны, — мягко, но без утешения заметил Арамис. — Открытое убийство принца — это крах для любого, даже для кардинала. Но... — Он сделал многозначительную паузу. — Что творится в мыслях его подручных, особенно тех, кто действует в тени, нам неизвестно. Перегнуть палку, проявить излишнее рвение... Или банально устроить «несчастный случай» на дороге. А потом всегда можно переложить вину на разбойников, на несчастное стечение обстоятельств, на твою же молодость и неопытность. Сценарий, увы, стандартен. — Мне предлагали ехать открыто, с целым эскортом королевских гвардейцев, — с досадой сказал Рауль, потирая виски. — Но я сам отказался. Зачем привлекать ненужное внимание всей этой толпой? Да и расходов так в разы больше. У нас же сейчас многое зависит от торговых сделок, документы о которых я повезу. Если эти бумаги затеряются в суматохе или не будут вовремя доставлены из-за проволочек с большой охраной — казне огромный минус. Отец этого не простит. Тем-временем они приехали. Карета с грохотом остановилась на краю рыночной площади, дальше в гущу лавок и толчеи нужно было идти пешком. Атос молчал почти всю дорогу, но его мысли работали с лихорадочной скоростью. «Всадники-мушкетеры — для слежки и, возможно, быстрой передачи сообщений. Карета, ушедшая вперед — чтобы занять позицию, встретить нас там или... подготовить что-то». Мысль о «несчастном случае» от голоса Арамиса отозвалась в нем ледяной волной страха. Он смотрел на Рауля, на его озабоченное, но все еще полное юношеской веры в логику лицо, и желание спрятать его где-нибудь в глухом подвале, чтобы ни одна тень не коснулась, было почти непреодолимым. Но вместо этого он действовал. Когда они вышли из кареты, он встал так, чтобы быть между Раулем и той стороной, куда скрылась темная карета. Его взгляд, скользя по толпе, был холоден и аналитичен, отмечая каждое подозрительное лицо, каждое окно, из которого можно было наблюдать. Покупки прошли быстро и деловито. Атос взял инициативу на себя, зная, что нужно в дороге не понаслышке. Шелковый шарф. Он выбрал не яркий, а темно-серый, цвета пыли. «Чтобы прикрывать лицо в бурю, от пыли. И... чтобы не быть узнанным», — мысленно повторил он свою утреннюю мысль, встречая понимающий взгляд Арамиса. Фонарь. Не парадный, а прочный, медный, с толстым стеклом и крюком для подвешивания. Атос потряс его, проверив, не дребезжит ли внутри что-то лишнее. Кинжал. Это было самое важное. Он отвел Рауля в сторону от основного потока, к лавке оружейника. Выбранный клинок был не длинным, но идеально сбалансированным, с простой крепкой рукоятью и ножнами, которые можно было прикрепить к поясу, к седлу или спрятать в сапоге. — Не для красоты. Для защиты. Всегда имей под рукой, — тихо сказал он Раулю, вкладывая кинжал ему в руку и смыкая пальцы на рукояти. Принц кивнул, серьезно сжав губы, и примерил ножны к своему поясу. Затем они зашли к мастеру-седельнику. Лавка пахла кожей, воском и деревом. Новое седло, аккуратно завернутое в холст, ждало их. Арамис, как знаток лошадей (и всего, что связано с комфортом), взял на себя проверку: тщательно ощупал каждую пряжку, ремешок, проверил прочность стремян. Атос же в это время стоял у входа, спиной к комнате, наблюдя за улицей. Его поза была расслабленной, но Арамис видел, как его правая рука лежит на эфесе шпаги, а левая, опущенная вдоль тела, слегка сжата в кулак — готовность к мгновенному действию. Мастер, пожилой и толстый мужчина, хвастался своей работой, но под пристальным, слегка отстраненным взглядом Атоса быстро смолк, получив деньги и поклонившись. Они вышли, неся покупки. Атос незаметно кивнул Арамису: «За нами не следят прямо сейчас. Или следят очень умело». Но ощущение, что за каждым углом может таиться пара глаз, не покидало. Они вели себя абсолютно спокойно, как обычные покупатели, но оба мушкетера были настороже, как на поле боя, только поле это было грязной рыночной площадью, а враг был невидим. Каждая секунда, каждый прохожий оценивались на предмет угрозы. И в центре этой невидимой бури был Рауль, который, чувствуя их напряженную собранность, и сам стал более сдержанным и внимательным, не задавая лишних вопросов и четко следуя за Атосом. Это была их первая, негласная тренировка перед долгой дорогой, где опасность будет их постоянным спутником. Рауль, разобравшись с покупками и почувствовав легкое голодное урчание в животе, предложил: — Давайте заглянем в таверну. Там, как я знаю, должны ждать Портос с д’Артаньяном. Заодно и перекусим перед возвращением во дворец. — Он взглянул на Атоса, ища одобрения. — Неизвестно, сколько придется ждать приема у кардинала, а я после этого еще планировал заглянуть в казармы. К моему коню. Нужно приладить новое седло и сбрую, опробовать, сев верхом, чтобы завтра утром не возникло никаких проволочек. Теперь он шел первым, уверенно прокладывая путь сквозь рыночную толчею и высматривая свою карету у ворот, ведущих от рынка. Атос с Арамисом шли чуть сзади и по бокам, образуя живой треугольник защиты. Их глаза, казалось, смотрят прямо перед собой, но на самом деле бросали быстрые, профессиональные взгляды по сторонам, сканируя лица, жесты, любые признаки опасности. Именно тогда, возле одного из прилавков с глиняной посудой, Атос заметил силуэт, мелькнувший в толпе и показавшийся на миг до боли знакомым. Высокий, поджарый, с особой кошачьей пластикой движений... Клод Дюваль? Сердце графа на мгновение замерло, рука потянулась к шпаге. Но нет — присмотревшись, он увидел, что это просто ловкий, долговязый мальчишка лет пятнадцати с большой плетеной корзиной, полной душистых хлебов. Подросток ловко лавировал между покупателями, зазывающе предлагая: —Свежие, с пылу с жару! Прямо из печи! С корзины действительно вкусно пахло свежей выпечкой, и Рауль, чей организм требовал калорий после бессонной ночи и утренних волнений, остановился. Пока принц, улыбаясь, отсчитывал монетки за три булочки с маком, Арамис, стоявший рядом, почувствовал легкий толчок в бок. Мальчишка, передавая Раулю сверток, ловко и совершенно незаметно для посторонних сунул что-то маленькое и твердое в руку Арамису. В следующее мгновение торговец с корзиной уже растворялся в толпе, крича: —Булочки, калачи! Рауль, довольно прижимая к себе ароматный сверток, пошел дальше, не заметив подмены. Арамис же, не меняя выражения лица, быстро спрятал переданный предмет — маленькую, туго свернутую записку — в потайной карман своего плаща. Уже по безупречной аккуратности свертка и тонкому, едва уловимому аромату дорогой бумаги он сразу понял, от кого послание. Герцогиня де Шеврез. «Может, это её люди как раз следили за нами? Или тот мальчишка — её гонец?» — молнией пронеслось у него в голове. Игра становилась все более многослойной. Атос боковым зрением уловил этот мгновенный, почти невидимый обмен. Он глянул на Арамиса, и в его темных глазах читался безмолвный, но четкий вопрос: «Что случилось?» Арамис в ответ лишь едва заметно кивнул вперед, по направлению к ожидаемой карете, дав понять: «Не здесь. Сядем — обсудим». Тогда Атос прибавил шагу и, обогнав Рауля, пошел первым, его взгляд стал еще более пристальным, почти хищным, выискивая в мелькающей толпе хоть кого-то, кто проявлял к ним нездоровый интерес. Наконец, он увидел знакомые очертания темно-синей кареты, стоявшей чуть в стороне, в тени высокого здания. Дверца была приоткрыта. Подойдя, Атос распахнул ее шире и замер. Это была не их карета. Внутри было пусто. Сиденья из синего штофа были те же, но... не те. Воздух был спертым. И самое главное — на одном из сидений лежал маленький, забытый сверток в коричневой бумаге. Тот самый, со снадобьями из аптеки, который Рауль оставил. Или похожий? Значит, это все же их экипаж, но... что-то было не так. Атос втянул носом воздух. Запах. Чужой. Слабый, но отчетливый. Дорогие духи, смешанные с запахом кожи, пыли и чего-то еще... знакомого? Женский аромат. И на темной обивке сиденья, прямо рядом со свертком, лежал один-единственный длинный, прямой, светлый волос. Он блестел в луче Солнца, пробивавшемся в дверцу, как шелковая нить. Волос Миледи. Ледяная волна прокатилась по спине Атоса. Она была здесь. В их карете. Она трогала их вещи. Она знала. Она все видела. Его пальцы вцепились в косяк двери так, что побелели костяшки. Внутри него взревела буря из ярости, ужаса и животной потребности немедленно найти и уничтожить. Его привел в чувство оклик Рауля, прозвучавший чуть позади, с другой стороны: — Атос, сюда! Граф резко обернулся, отрывая взгляд от этого зловещего свидетельства. Рауль стоял в десяти шагах и кивал на другую карету, такую же темно-синюю, припаркованную чуть дальше. Возле нее уже суетился Этьен, укладывая в задний сундук их покупки. Они просто перепутали экипажи — на рынке их стояло несколько похожих. Но та, первая карета... была ли она просто похожей? Или это был тонкий, издевательский знак? Мысли Атоса метались. «Она здесь. В Париже. Она не просто шпионит. Она играет со мной. Она показывает, что может быть везде. Даже в карете, где только что был Рауль. Это предупреждение. Или приглашение к старой игре?» Желание схватить Рауля, втолкнуть его в настоящую карету и немедленно умчаться прочь было почти неудержимым. Но он взял себя в руки. Паника — именно то, чего хочет Миледи. Он должен быть холоден. Осторожен. Как охотник, а не как добыча. Он медленно, слишком медленно закрыл дверцу чужой (или все же их первой?) кареты и направился к Раулю. Его лицо было каменной маской, но Арамис, знавший его лучше всех, увидел легкую тень в глубине глаз и мгновенно насторожился. — Просто перепутал, — сухо произнес Атос, подходя. — Похожие. Они сели в свою карету. Внутри пахло привычно — кожей, деревом и воском. Этьен, закончив с укладкой, захлопнул сундук и забрался на козлы. Атос, войдя последним, тщательно закрыл дверцу, словно отгораживаясь от внешнего мира и той тени, что только что мелькнула в нем. Пока карета тронулась, Рауль, уже успевший развернуть сверток, с улыбкой протянул Арамису одну из теплых, душистых булочек, аккуратно завернутую в чистую бумагу. — Держите, вам ведь тоже есть хочется? — Благодарю, ваше высочество, — с изящным поклоном головы принял угощение Арамис, но его мысли были явно при другом. Вторую булочку Рауль протянул Атосу. Граф взял ее автоматически, пальцы его были холодными. Он не смотрел на еду, его взгляд был прикован к окну, но не видел улицы — он видел тот длинный светлый волос на синей обивке. — Атос? — тихо позвал его Рауль, уже откусывая от своей третьей булочки. — Ты в порядке? — Да, — отозвался Атос, заставляя себя оторваться от окна и встретиться с зелеными, беспокойными глазами. Он развернул бумагу, но не стал есть. Просто держал теплый хлеб в руке, как якорь к реальности. — Всё в порядке. Просто обдумываю маршрут. Рауль, кажется, поверил, с наслаждением доедая свою булочку. Арамис же, отломив маленький кусочек, делал вид, что ест, но его пальцы нащупывали в кармане кончик свернутой записки. Он смотрел на Атоса и понимал: что-то случилось. Что-то серьезное. И это «что-то» явно было связано с той каретой, в которую заглянул его друг. Он дождался, когда Рауль на минуту отвернется, чтобы вытереть руки платком, и быстро, одним движением бровей, спросил Атоса без слов: «Что там было?» Атос встретил его взгляд и медленно, почти незаметно покачал головой: «Не сейчас. Не при нем». Но в его глазах Арамис прочел нечто такое, от чего по его собственной спине пробежал холодок. Это был взгляд человека, увидевшего призрак. И не просто призрак — самого дьявола. Карета покачивалась, унося их к таверне «Горящая лошадь», где ждали друзья, горячая еда и, возможно, краткая передышка. Но внутри экипажа царило напряженное молчание, нарушаемое лишь городским шумом за окном. Два мушкетера были поглощены своими тревожными открытиями, а между ними сидел принц, доедавший свою булочку и еще не подозревавший, насколько глубоко и страшно зашла игра, в которую они все были втянуты. Желая отвлечь принца и понимая, что Рауль всё же начинает что-то подозревать — одна только леденящая атмосфера внутри кареты ясно говорила, что произошло нечто выходящее за рамки обычной слежки, — Арамис решил действовать. Он вытащил из потайного кармана тот самый, туго свернутый листок. — Этот листок мне передал мальчик, торговавший хлебом, — пояснил он, разворачивая изящную бумагу и демонстрируя её всем. Отвлекающий манёвр сработал блестяще. Любопытство и желание быть в курсе событий мгновенно пересилили тревогу Рауля. Атос же, всё ещё находясь под впечатлением от своей находки, машинально протянул руку. Взяв записку, он медленно развернул её, пока Арамис, сделав вид, что всё в порядке, наконец начал есть свою булочку. Рауль, заметив, что Атос всё ещё держит свою порцию нетронутой, с лёгкой, почти воровской улыбкой «под шумок» умыкнул у него из руки добрую половину ароматного хлеба. Атос лишь мельком глянул на него, но не сделал замечания — его внимание было приковано к письму. Почерк был утончённым, с изящными завитками, но сами строки — краткими и дерзкими: «Шевалье, Как условились, я отправила своего человека для связи. Буду ждать вас в нашей таверне, где вы так ловко поймали меня той ночью. Надеюсь, дальнейшие наши приключения будут не менее увлекательны? Мария» Герцогиня явно намекала на их встречу с Арамисом в пресловутой четвертой комнате, где мушкетёр увидел её ночью, приняв за загадочную «даму в черном». Да, Мария де Шеврёз и тогда была в тёмном платье, но она не была той дамой. Этот намёк был одновременно флиртом, напоминанием о её осведомлённости и вызовом. Атос, прочитав, не удержался от мрачного, почти бесстрастного замечания, произнеся текст вслух для Рауля: — Она не отказалась от мысли сопровождать нас. Или, по крайней мере, быть рядом. — Мария никогда не упускала возможности побывать в центре событий, — хмыкнул Арамис, отламывая ещё кусочек булки. — Даже самых опасных. — Даже если её могут убить? — искренне удивился Рауль, не до конца понимая эту жажду риска. — Нависшая опасность только удваивает энтузиазм её светлости, — сухо констатировал Арамис, и в его голосе звучала усталая, выстраданная опытностью нотка. «Ещё одна женщина», — мрачно подумал Атос, глядя на свою уменьшившуюся вдвое булочку. В его голове чётко выстроилась череда угроз: Миледи — ядовитая тень из прошлого, кардинал — холодный стратег, и теперь вот — герцогиня де Шеврёз, непредсказуемая, азартная интриганка, жаждущая острых ощущений. Все они с разных сторон смыкались вокруг Рауля. Внезапное чувство голода, больше похожее на желание действием заглушить тревогу, заставило его поднести оставшийся кусок хлеба ко рту. Он почти грубо, в два решительных приёма, съел его, явно удивив этим неожиданным, почти животным порывом и Рауля, и Арамиса. Оба на мгновение замерли, глядя на него. Атос же просто сглотнул, вытер губы тыльной стороной перчатки и сухо сказал: — Нужно подкрепиться. Впереди долгий день. Вскоре карета остановилась у знакомого здания с вывеской «Горящая лошадь». Днём таверна выглядела куда менее зловеще, чем ночью. Сквозь запотевшие окна был виден тусклый свет, с улицы доносился сдержанный гул голосов — не гулянки, а скорее деловых разговоров и обеденной трапезы. Войдя внутрь, они сразу заметили своих. За столиком у самого окна, залитые бледным зимним светом, сидели Портос и д’Артаньян. Они оживлённо спорили о чём-то, горячо жестикулируя, но атмосфера была скорее товарищеской, чем враждебной. А главное — перед ними на столе красовалось настоящее пиршество: большая миска с дымящейся бараниной в соусе, тарелки со свежими овощами и соленьями, свежайший хлеб, жаркое, сыр и даже графин с вином. И что самое странное — приборы были расставлены на шесть персон. — И говорю тебе, это была она! — настаивал Портос, тыча толстым пальцем в сторону кухни. — Улыбнулась так знатно и сказала: «От доброго человека, для вашей компании». — А я говорю, что это просто добрая душа! — парировал д’Артаньян. — Может, хозяйка узнала, что мы мушкетеры, и решила уважить! Их спор разрешило появление из-за стойки… самой герцогини де Шеврёз. Но какой! На Марии не было ни намёка на роскошные шелка и кружева. Она была одета просто и даже вызывающе: грубая льняная рубаха, вышитый корсаж, подчеркивающий её формы, и простая юбка — точь-в-точь как у девушек, работавших в таверне. Девушек, которые, как все знали, оказывали не только услуги официанток. Её роскошные волосы были скрыты под простым платком, но осанка, взгляд и та едва уловимая аура власти выдавали её с головой. Она подошла к столу с кувшином вина и лукавой улыбкой. — Ну что, господа, спор разрешён? Угощения — моя инициатива. Считайте это скромным вкладом в ваше общее дело. В дальнюю дорогу нужно отправляться с полным брюхом и добрыми мыслями. С этими словами она грациозно присела… почти что на колени к Арамису, устроившись на краешке скамьи так, что их бедра соприкасались. Её движение было одновременно вызывающе интимным и идеально вписывающимся в образ таверной девки, флиртующей с клиентом для конспирации. Она облокотилась о стол, подперла подбородок рукой и обвела всех сияющим, полным живого интереса взглядом. Реакция была мгновенной. Арамис, обычно такой невозмутимый и галантный, смутился так, что даже слегка покраснел. Он замер, будто прикосновение герцогини было раскалённым железом. Портос же замер с открытым ртом, полностью очарованный и этой дерзкой выходкой, и самой её красотой, столь контрастирующей с простой одеждой. Д’Артаньян просто вытаращил глаза, не в силах поверить, что перед ним та самая великосветская львица, которую он видел недавно в привычном для неё роскошном образе у королевы. Атос, стоявший чуть поодаль, наблюдал за этой сценой с каменным лицом. Внутри же его всё кипело. «Играет. Как всегда. Запутывает, очаровывает, становится центром внимания. Чтобы никто не видел, какие нити она на самом деле дергает». Его взгляд скользнул по её простой одежде, и он понял расчёт: в таком виде её не узнают шпионы кардинала, если они здесь есть. Она могла свободно приходить и уходить. Это была идеальная маскировка для контакта. Но её флирт с Арамисом, эта демонстративная близость… это был вызов. Ему? Им всем? Или она просто наслаждалась своей властью над ситуацией и мужчинами? — Ну что же, — произнесла Мария, разливая вино по бокалам своим изящным, несмотря на простую одежду, жестом. — Не стойте как вкопанные. Присаживайтесь. Ешьте. И рассказывайте, какие планы строите на завтрашний рассвет. Я вся — внимание. Уши и щеки Рауля моментально вспыхнули ярким румянцем от смущения. Он, не привыкший к таким явным, почти вульгарным знакам внимания, едва умостился на скамью напротив герцогини и тотчас уткнулся глазами в свою пустую тарелку, будто пытаясь в узорах на глине найти спасение от этой неловкой ситуации. Атос, продолжая кидать на герцогиню тяжёлые, мрачные взгляды, полные недоверия и предупреждения, сел рядом с принцем. Под столом, скрыто от всех, он коснулся своей ногой ноги Рауля — не резко, а плавно, настойчиво. Жест говорил не о собственности, а скорее о желании отвлечь, вернуть к реальности, разорвать чары, которые Мария так легко раскинула. Когда Рауль, вздрогнув, глянул на него, граф почти незаметно кивнул ему в сторону стола, без слов говоря: «Лучше сосредоточься на еде. Не смотри на это представление». Портос, чьи уши горели не меньше, чем у принца, но по совершенно иной причине — от восторга и возбуждения, — с решительным видом взялся за ложку. Не в силах больше сопротивляться соблазну, он принялся щедро раскладывать по тарелкам душистую, тающую в объятьях ароматного соуса баранину. Запах был божественным, и у всех непроизвольно потекли слюнки — герцогиня явно заказала самое лучшее, что могла предложить кухня «Горящей лошади», не считаясь с затратами. — Благодарю вас за такую... неожиданную щедрость, леди, — пробормотал едва слышно д’Артаньян, красный как рак. Казалось, ещё один такой жест, ещё один игривый взгляд Марии — и юный гасконец просто рухнет со скамьи в обморок от переизбытка чувств и благоговения. «Надо как-то осадить её, иначе половина нашего отряда потеряет всякую функциональность, превратившись в послушных, заворожённых слуг», — холодно и трезво подумал Атос, наблюдая за картиной. Его внутреннее раздражение клокотало. Но больше всего его нервировало не Портос и не д’Артаньян, а то, что эту откровенную атаку обаяния и сексуальности видел Рауль. Юный, неискушённый в подобных играх, чистый — точно так же, как и пылающий гасконец. Атос не хотел, чтобы его принц видел Марию в таком свете, чтобы эта картина хоть как-то отпечаталась в его сознании. Арамис, попавший в самый эпицентр её внимания, сидел, словно заворожённый, но заворожённость его была полна внутренней паники. Он чувствовал исходящее от неё тепло, лёгкий, знакомый запах её духов, скрытый под запахом таверны. Когда он, собрав волю в кулак, решился чуть отодвинуться, она сама, будто не замечая его дискомфорта, придвинулась ещё ближе. Её плечо плотно коснулось его плеча. Она протянула тарелку к Портосу, и когда тот, заворожённо кивнув, положил на неё щедрую порцию, она с той же улыбкой повернулась и поставила тарелку прямо перед Арамисом. — Держите, шевалье, приятного аппетита, — прошептала она, и её губы оказались в опасной близости от его уха. — А после обеда... вы окажете мне честь прогуляться наверх? Нужно же обсудить кое-что... без лишних глаз и ушей. Поняв, что именно она имеет в виду под «прогулкой наверх» (комнаты для особых услуг находились именно там), Портос громко и смущённо икнул, а щеки Арамиса из розовых превратились в пунцовые. Он был пойман в ловушку собственной репутации сердцееда и её наглой игры. — Ваша маскировка... исключительно смела, — произнёс наконец Атос, кажется, единственный, кто сохранил хотя бы видимость спокойствия за столом. Его голос был низким, сухим и не содержал ни капли восхищения. Он говорил о её одежде, но все понимали, что речь идёт о всей этой сцене. Он с лёгким, но отчётливым стуком поставил перед Раулем свою тарелку, куда сам положил ему лучший кусок баранины. Принц, оторвавшись от созерцания деревянной столешницы, благодарно взглянул на него и, скрыто под столом, ответным жестом коснулся его колена своим. Этот молчаливый контакт, крошечный островок доверия и понимания в море фальшивой интимности, который устроила герцогиня, вернул Раулю немного равновесия. Он взял ложку и с решительным видом принялся за еду, сосредоточившись на вкусе и жадно утоляя голод. Атос сидел, отрезая куски мяса с почти хирургической точностью, но его ум работал. Он ревновал. Не в мелком, бытовом смысле, а глубже, мрачнее. Он ревновал к той власти, которую Мария имела над атмосферой, к её умению мгновенно захватить внимание, подчинить себе пространство. Она была здесь в своей стихии — опытного, безжалостного игрока, для которого люди были пешками или, в лучшем случае, зрителями. Она наслаждалась реакцией мужчин, их смущением, их восхищением. И она делала это на глазах у Рауля, словно давая ему урок: «Смотри, как это делается. Вот как можно управлять людьми». Атосу это было отвратительно. Он ел, почти не чувствуя вкуса, его слух был настроен на каждый звук, который она издавала, его боковое зрение фиксировало каждый её взгляд в сторону Рауля или Арамиса. Арамис тем временем пытался сохранить лицо. Он ел медленно, с деланным изяществом, пытаясь игнорировать давящее тепло её тела рядом. Его ум лихорадочно искал выход. Принять её «приглашение» значило вляпаться в ещё более опасную игру и, возможно, окончательно потерять контроль над ситуацией. Отказаться — показаться слабым или, что хуже, оскорбить её, а разгневанная Мария де Шеврёз была ещё опаснее игривой. Он ловил взгляд Атоса, ища поддержки или хотя бы понимания, но друг был поглощён наблюдением за принцем и самой герцогиней. Несмотря на напряжение, еда была действительно превосходной. Даже Атос, погружённый в свои мысли, не мог не отметить качество жаркого. Портос, найдя отдушину в гастрономии, с энтузиазмом поглощал порцию за порцией, периодически бросая на герцогиню восхищённые взгляды. Д’Артаньян, немного придя в себя, тоже принялся есть, краем глаза наблюдая за Марией как за диковинным, прекрасным зверем. Рауль, следуя негласному указанию Атоса, ел с аппетитом, и постепенно краска смущения с его лица начала сходить, уступая место обычной, здоровой окраске. Обед проходил под аккомпанемент лёгкого, почти беззаботного щебетания герцогини, которая рассказывала какие-то светские сплетни, шутила и продолжала время от времени касаться Арамиса, как будто случайно. Она создавала иллюзию обычной дружеской трапезы, но под столом, в пространстве между Атосом и Раулем, и в напряжённой спине Арамиса висело невысказанное знание: это — передышка в самом центре бури. И буря эта была во многом делом рук этой самой улыбающейся женщины, раздающей тарелки с бараниной. Разговаривая с ними лёгким, чуть фамильярным тоном, как со своими постоянными клиентами, герцогиня не забывала зорко оглядывать таверну своими острыми, как у хищной птицы, глазами. И именно она заметила Рошфора первой. Он зашёл в своём привычном, не предвещающем ничего хорошего, чёрном образе — тёмный плащ, тёмная шляпа, скрывающая лицо, — и, не задерживаясь у входа, уверенно направился к стойке, явно собираясь что-то спросить у хозяина. Мария тотчас же, как по команде, отвернулась к столу, пригнув голову. Её взгляд, полный не страха, а живого, азартного расчёта, поймал очередной мрачный, оценивающий взгляд Атоса — единственного, кто за столом смотрел на неё прямо, не отводя глаз. Она почти незаметно скосила глаза в сторону, чётко указывая на новую угрозу. Старший мушкетёр, не меняя выражения лица, чуть повернул голову, будто потянувшись за хлебом. Его тёмные глаза скользнули по фигуре у стойки, и он едва заметно нахмурился. Рошфор. Правая рука кардинала. Его появление здесь и сейчас не могло быть случайностью. Это движение не ускользнуло и от внимания Арамиса. Для шевалье, сидевшего в ловушке между обаянием и навязчивостью герцогини, Рошфор на мгновение мог показаться даже спасителем — жестоким, но всё же отвлекающим фактором. Посетителя заметил и Рауль, который предпочитал изучать обстановку в зале, нежели встречаться взглядом с женщиной, чьё поведение так смущало его. — Если он увидит меня, то моментально узнает! — прошептала герцогиня, наклоняясь к центру стола, но её голос звучал не испуганно, а сдержанно-возбуждённо. Она явно обдумывала, как не попасться старому знакомому, который тотчас доложит кардиналу о её подозрительной активности в таверне, да ещё и в таком виде. — У меня есть важные новости, но для конспирации наверх со мной пойдёт лишь один! Шевалье, — она снова обратилась к Арамису, и в её голосе прозвучал приказ, замаскированный под просьбу, — идёмте же, пока Рошфор не повернулся! Арамис замер. Он понимал, что у него остались считанные секунды на принятие решения. Согласиться — значило позволить увлечь себя в водоворот её игры, поставив на кон не только самоконтроль, но и своё благочестие, которое, хоть и было во многом показным, всё же было частью его личности. Отказаться сейчас — значит сорвать всё, вызвать её гнев и, возможно, выдать её присутствие Рошфору. Помощь пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. Неожиданно заговорил Рауль, явно взявший себя в руки, хотя лёгкая краска всё ещё играла на его скулах. — Тогда пусть Атос пойдёт, — сказал он твёрдо и чётко, его голос прозвучал удивительно спокойно среди всеобщего напряжения. — Арамису нельзя. Он благочестивый, и девицы в таверне это знают. Его внезапное исчезновение с... такой посетительницей, — он слегка запнулся, — станет слишком заметным. Да и его поведение там... может выдать его с головой. Все уставились на принца. Герцогиня медленно подняла тонкие, изогнутые брови, её взгляд встретился с зелёными, решительными глазами юноши. — Вот как? — прошептала она, и в её голосе зазвучала смесь удивления, насмешки и какого-то нового интереса. — Вы не боитесь доверить мне... своего графа? — Слово «своего» она произнесла с лёгким, едва уловимым акцентом, который делал его многозначительным: «своего возлюбленного», «своего защитника», «свою собственность». Рауль чуть крепче сжал вилку в руке, но его взгляд не дрогнул. — Не боюсь. Я знаю, — сказал он просто. Окончание фразы — «Я знаю, что могу доверять тебе» — он произнёс не словами, а взглядом, переведя его с Марии на Атоса. В его глазах читалось не только доверие к графу, но и срочное, молчаливое сообщение, которое Атос прочёл мгновенно: «Прости, что кидаю тебя на амбразуру. Но посмотри на Арамиса — он на грани. Его защита, его маска — всё может рухнуть. А ты... ты сильнее. Ты справишься. С ней. Со всем». Это был жест не ревности, а стратегического расчёта и глубокого доверия к силе и верности своего избранника. Ум Атоса работал с быстротой молнии. Ситуация была хуже некуда. Рошфор в зале — прямая угроза разоблачения всей их встречи. Герцогиня, паникуя (или делая вид), требует увести её «наверх» — в комнату для свиданий, где её не увидят. Арамис — явно не вариант. Он и правда мог не выдержать двойной игры, да и его благочестивая репутация сделала бы такое исчезновение подозрительным. Портос? Слишком заметный и не особо склонный к тонким переговорам. Д’Артаньян? Сгорит от смущения за две секунды и, чего доброго, проболтается о чём-нибудь. Оставался только он. Мысль о том, чтобы подняться в комнату с Марией де Шеврёз под видом клиента, была ему глубоко отвратительна. Это была игра, в которую он не хотел играть, близость, даже фальшивая, которую он отвергал. И ещё — как на это посмотрит Рауль? Но взгляд принца дал ему ответ. Рауль не ревновал. Он доверял. Более того — он просил о помощи, взяв на себя ответственность за решение. Атос видел и другое: в глазах Арамиса читалось настоящее облегчение, смешанное со стыдом. Принц был прав — друг был на пределе. И альтернатива была только одна: сорвать всё здесь и сейчас, выдав герцогиню Рошфору, что было равносильно катастрофе. «Любовь — это доверие партнёру, так?» — промелькнула в голове Атоса чья-то чужая, но верная мысль. Да. И долг — это защита своих, даже ценой личного дискомфорта. Он должен был оградить Арамиса от этой ловушки, взять удар на себя и выведать у Марии те самые «новости», ради которых она и явилась сюда. Его решение созрело за долю секунды. Он медленно отодвинул тарелку, встал. Его движения были спокойными, даже немного усталыми, как у человека, решившего воспользоваться услугами заведения. Он бросил быстрый, говорящий взгляд Раулю: «Я понял. Доверяй». Затем перевёл взгляд на герцогиню. В его глазах не было ни капли того восхищения или смущения, которое она, вероятно, ожидала. Был только холодный, деловой расчёт. — Пошли, — коротко бросил он, кивком указывая на узкую лестницу в глубине зала. — У нас мало времени. Он сделал шаг, давая ей понять, что нужно идти первой, и в то же время слегка заслонив её от возможного взгляда Рошфора спиной. Он отправлялся в логово интриги под видом покупателя плотских утех. Это была одна из самых неприятных миссий в его жизни, но он шёл на неё, потому что этого требовала безопасность его принца, его друзей и успех их общего дела. И потому что Рауль попросил его об этом, доверившись ему безгранично. Этого было достаточно. Не удержавшись, принц проводил его взглядом, долгим и мучительным. Внутри всё сжималось, природная импульсивность и горячая кровь требовали встать, догнать, встать между Атосом и этой опасной, прекрасной женщиной. Но он закусил губу до боли, резко выдохнул и заставил себя остаться на месте. Любовь — это доверие, — снова и снова повторял он про себя, как мантру. Он мог бы вызваться сам, конечно. Но он не знал характера герцогини, не был уверен, что сумеет правильно распознать её ядовитые намёки и двойные игры. Вдобавок, с ним, сыном её подруги, она наверняка вела бы себя иначе — либо лицемерно-снисходительно, либо попыталась бы втянуть в свои сети иначе. Нет, Атос был единственным, кто мог противостоять ей на равных. — Атос не купится, — тихо, почти про себя, сказал Арамис, и только сейчас с его плеч, казалось, свалилась невидимая гора. Его лицо, ещё недавно пунцовое от смущения, постепенно возвращало обычную бледность. Его благочестивый образ, столь важный для его самоидентификации и положения, был спасён. Пусть и ценой неимоверной жертвы — первым, настоящим испытанием для хрупких, таких новых и ярких чувств принца. Арамис смотрел на Рауля с новой, глубокой благодарностью и уважением. Юноша оказался куда проницательнее и сильнее духом, чем можно было предположить. — Ох, — протяжно выдохнул Портос, провожая удаляющиеся фигуры совершенно открытым, почти благоговейным взглядом. — На моей памяти Атос впервые поднимается наверх, и то — вот так! Это простое, грубоватое замечание неожиданно подарило Раулю волну облегчения. Оно невольно подтверждало то, что граф сам говорил ему ранее: он не был посетителем таких заведений, не искал утешения на стороне. Его аскетизм и замкнутость были подлинными. Эта мысль согревала душу и немного успокаивала ревнивое сердце. — Я мог бы... тоже пойти, — неуверенно пробормотал д’Артаньян, глядя на лестницу с выражением смеси страха и желания доказать свою взрослость. Его наивное утверждение невольно вызвало сдержанный, но дружеский смех у остальных. — Вы, мой друг, упали бы в обморок уже на первой ступеньке той лестницы, — фыркнул Арамис, уже вернувший себе часть обычной иронии. — Это точно! — хлопнул гасконца по спине Портос так, что тот выронил вилку, и она со звоном упала на тарелку. — Лучше ешьте, такие женщины — не про вас. Им нужны мужчины, э-э… стальной выдержки. — Как Атос? — с неподдельным любопытством спросил д’Артаньян, потирая ушибленную спину. В этот момент Рауль, подняв взгляд, поймал последний взгляд возлюбленного. Атос уже был на втором этаже, в самом начале коридора. Неожиданно, почти демонстративно, он открыл дверь первой же комнаты, которая хорошо просматривалась снизу через перила лестницы. И… оставил её открытой настежь. Жест был ясен как день: «Смотри. Внутри не будет происходить ничего, что нужно скрывать. Никаких тайн от тебя». Это был молчаливый, но красноречивый ответ на его доверие, убирающий даже тень подозрений. Рауль почувствовал, как тепло разливается у него внутри, и едва сдержал улыбку. Он кивнул, почти незаметно, и только тогда Атос шагнул в комнату, оставив дверь открытой. Арамис, наблюдая за этим немым диалогом, снова мысленно поблагодарил принца. Рауль не только спас его репутацию, но и показал себя не по годам внимательным и чутким к внутреннему состоянию своих новых друзей. Он видел, как трудно далось это решение юноше, как он буквально заставлял себя сидеть на месте. Это говорило о силе его чувств и о врождённом благородстве, которое не позволяло поддаться ревности в ущерб общему делу. В комнате наверху пахло пылью, дешёвым мылом и старой постелью. Это было типичное помещение для кратковременных свиданий: узкая кровать, умывальник с треснувшим кувшином, один стул. Атос закрыл дверь, но не полностью, оставив щель — и для воздуха, и как символ. Он повернулся к герцогине, прислонившейся к подоконнику. Её игривость куда-то испарилась, уступив место холодной, оценивающей заинтересованности. — Ну что, граф, — начала она, скрестив руки на груди. — Не ревнуете? Ведь ваш юный принц... явно вам дорог. Или вы просто выполняете долг охраны? Атос не ответил, продолжая смотреть на ней ледяным, непроницаемым взглядом. — Любопытно, — продолжила Мария, как бы размышляя вслух. — Почему он решил спасать именно Арамиса? Шевалье, конечно, красив и обаятелен, но... не настолько же, чтобы жертвовать своим возлюбленным. Как вы думаете? Это была явная провокация, тонкий яд, предназначенный для проверки глубины его чувств и степени его контроля. Она пыталась раскачать лодку, внести сомнение, посмотреть, загорится ли в его глазах огонь ревности или гнева. Мысли и реакция Атоса были мгновенными и безжалостно ясными. Она играла. Как всегда. Ей нужно было понять, что между ним и Раулем — мимолётная интрижка или нечто большее. Ей нужно было найти слабое место, рычаг. Ревность было бы отличным таким рычагом. Внутри него, конечно, что-то ёкнуло при её словах. Но не ревность к Арамису — это было смешно. А холодная ярость от того, что она посмела говорить о Рауле, анализировать его мотивы, пытаться залезть в их отношения. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки от желания заткнуть ей рот. Но он сдержался. Любая эмоция — её победа. Он медленно, не торопясь, снял перчатку со здоровой руки, его движения были плавными и угрожающе спокойными. — Вы ошибаетесь, герцогиня, — произнёс он, и его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. — Его высочество принял единственно верное тактическое решение. Арамис, в своём привычном образе, был бы обузой и слабым звеном в той игре, которую ведёте вы. Его исчезновение с вами привлекло бы внимание, а его поведение... могло выдать его с головой. Принц увидел это. Он мыслит как командир, оценивая ресурсы и слабости. — Атос сделал паузу, глядя на неё прямо. — Это не имеет никакого отношения к личным чувствам. Это вопрос выживания и успеха миссии. Которую, если вы не забыли, вы сами в значительной степени инициировали. Он не стал отрицать свою близость с Раулем — это было бы глупо и уже неубедительно. Вместо этого он перевёл всё в сугубо практическую плоскость, лишив её козыря. Он говорил о принце не как о влюблённом юноше, а как о расчётливом стратеге, что, отчасти, было правдой. И в то же время он дал ей понять, что видит её игру насквозь и не намерен в неё играть по её правилам. В его тёмных глазах не было ни тени смущения или ревности — только холодный, аналитический блеск и непоколебимая уверенность. Он словно говорил: «Ты можешь пытаться играть в эти игры, но я здесь не для них. У меня есть цель. И ты либо помогаешь её достичь, либо становишься помехой». Это был его ответ — не эмоциональный, а стратегический, сильный и не позволяющий зацепиться. Он оставил её провокацию висеть в воздухе, не дав ей ни малейшей эмоциональной пищи. Поправив свою грубую рубаху с бесстыдно приоткрытым воротом — как раз таким, какой носили девки в таверне, — герцогиня сделала два лёгких, неслышных шага к нему. Теперь между ними оставалось не более аршина. Она наклонилась чуть ближе, чтобы говорить негромко, почти шёпотом, на случай, если в пустом коридоре могли притаиться уши. — Я уточняю так, граф, не из личного интереса, — начала она, и её голос потерял всякую игривость, став низким, серьёзным, почти деловым. — Вернее, не только из-за этого. Ваши... чувства стали ясны мне. Их также могут разглядеть люди кардинала и использовать в своих целях. Она сделала паузу, её острый, аналитический взгляд впился в лицо Атоса, выискивая малейшую трещину в его каменной маске. — Принц яркий, его эмоции видны как на ладони. Он плохо скрывает то, что переживает. А многое ли вы знаете о нём самом? О том, кто неожиданно появился в Париже всего год назад? — Она позволила этому вопросу повисеть в воздухе. — Ведь ходили слухи... о многолетней отстранённости в браке их величеств. И вдруг — восемнадцатилетний наследник. Внешне же... принц, как говорят, похож на своего деда по... материнской линии. Как утверждает её величество. Как... удобно, не находите? Родственника, которого никто во Франции, кроме разве что пары старых испанских послов, не видел в лицо. Легенда держится на очень тонких нитях. Она не утверждала прямо, что Рауль — не сын короля. Она лишь намекала на шаткость его официальной истории, на те слухи, которые, без сомнения, уже ходили по двору и которыми мог воспользоваться кардинал. Это была очередная попытка ударить по самому больному — по тому, что Атос, возможно, и сам не знал всей правды о прошлом своего возлюбленного. — Вы это мне хотели сообщить? — холодно, абсолютно бесстрастно спросил Атос, словно её слова были пустым звуком, не имеющим для него никакого значения. Внутри же его мысли метались. «Что она знает? Что пытается намекнуть? Или это просто ещё один способ посеять сомнение?» Но его лицо оставалось непроницаемым скальным утёсом. Герцогиня чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на уважение — признание его стойкости и силы его чувств, которые не колеблются от сплетен. — Не совсем, — ответила она. — За вами следила неприметная тёмная карета всё время с момента, как вы выехали за пределы дворца, верно? Глаза графа сузились до узких щелей. Он не ответил, не подтверждая и не опровергая, просто давая ей возможность говорить дальше. Его молчание было красноречивее любых слов. — Мои люди, сообщившие мне о дате вашего выезда, сообщили и об этом слежении, — продолжила Мария. — А потом... из окна одного салона на втором этаже прекрасно просматривается весь рынок. Я наблюдала. Видела эту самую карету. Видела вас, подошедшего и открывшего дверь. А также... — она сделала драматическую паузу, — ...видела женщину в чёрном, вышевшую оттуда несколькими минутами ранее. Она скрылась в толпе, но я успела её заметить. Сердце Атоса замерло, а затем забилось с удвоенной силой. «Значит, это была не просто похожая карета. Она была там. Внутри. Она вышла незадолго до нас». Его пальцы непроизвольно сжались. — Я велела одному из своих подручных, — продолжала герцогиня, и в её голосе зазвучала плохо скрываемая гордость за эффективность своей сети, — стащить у неё что-нибудь незаметно, для опознания. И он, какой молодец, справился. Медленно, не торопясь, сохраняя зрительный контакт с Атосом, Мария де Шеврёз подняла руку к своему глубокому, вызывающему декольте. В этом жесте не было и намёка на флирт — только практичность самого неожиданного тайника. Из складок грубой ткани, прямо от самого тела, она вытащила маленький, аккуратно свёрнутый предмет, обёрнутый в мягкую, белую бумагу. Она протянула его графу. Мысли Атоса проносились вихрем. «Женщина в чёрном. Выходит из кареты, за которой следили. Она была там, пока мы ехали по рынку. Она могла... она могла сделать что угодно». И самое страшное — она могла видеть Рауля. Вблизи. Эта мысль вызывала в нём слепую, животную ярость. Он взял свёрток. Бумага была тёплой от её тела. Он развернул её пальцами, которые, к его удивлению, были совершенно steady. Внутри лежал платок. Женский, из тончайшего батиста, с изящной, почти невидимой вышивкой по краю. Он был чистым, белым, казалось бы, ничем не примечательным. Но Атосу не нужно было подносить его к носу. Едва развернув, он почувствовал тот самый, чёткий, невыносимый запах. Сладковатый, душный, с горькой нотой. Аромат дорогих восточных благовоний, смешанных с чем-то личным, узнаваемым и оттого в тысячу раз более отвратительным. Тот самый запах, что витал в карете на рыночной стоянке. Тот самый запах, что преследовал его двадцать лет. Запах Миледи. Всё внутри него сжалось в ледяной, смертоносный ком. Он не дрогнул. Не изменился в лице. Но его глаза, когда он поднял их на герцогиню, стали похожи на два куска чёрного льда, в глубине которых бушевала адская буря. — Вы уверены, что это... её? — спросил он, и его голос был настолько тихим и ровным, что звучал опаснее любого крика. — Уверена, — так же тихо ответила Мария, наблюдая за его реакцией с жадным, почти научным интересом. — Мой человек видел, как она вытирала им лоб, прежде чем спрятать обратно в складки платья. Он действовал мгновенно. Это её платок. И запах... довольно характерный, не правда ли? Узнаёте? Она задала этот вопрос не как насмешку, а как констатацию факта. Она знала. Возможно, не все подробности, но знала, что этот аромат что-то для него значит. Что он связан с тем призраком из прошлого, о котором они все теперь догадывались. Атос медленно свернул платок обратно в бумагу. Этот кусок ткани был не просто уликой. Это была материализация кошмара. Подтверждение того, что она не просто где-то там, в тени, а активно действует, следит, возможно, готовит удар. И теперь этот символ её присутствия лежал у него в руке. Он сунул свёрток во внутренний карман своего камзола, прямо у сердца, как будто хороня яд или запечатывая обет. — Да, — наконец произнёс он, и в этом одном слове была вся тяжесть прошлого и леденящая решимость будущего. — Узнаю. Благодарю вас за... информацию. Теперь говорите, какие у вас новости о нашем отъезде. И что вы предлагаете. Обойдя графа маленькими, почти кошачьими шагами, герцогиня приблизилась к двери. Она наклонилась и, приложив глаз к оставленной им щели, на мгновение выглянула в коридор. Пространство за дверью оставалось пустым и тихим; видимо, не находилось желающих предаваться интимным утехам в разгар дня. Она выпрямилась и повернулась к нему, её лицо снова стало сосредоточенным и деловым. — Я изучила несколько возможных путей до Амьена, — начала она, возвращаясь к сути. — Нам предстоит проехать около 130 километров. Там удобнее всего будет сменить лошадей, не вызывая лишних вопросов. Для принца уже подготовлены точки возможных остановок на ночлег. — Она сделала паузу, её взгляд скользнул по узкой, застеленной грубым бельём кровати, а затем медленно, многозначительно поднялся на Атоса. Без единого слова она давала ему представить ночёвку в подобной, или даже чуть лучшей, комнате. Но не в одиночестве. Вдвоём. С Раулем. Жест был одновременно провокационным и дразняще-понимающим. — Если бы поездка была полностью официальной, ночевки предполагались бы в лагерях на опушках или в казармах. Но при такой конспирации... скорее всего, в городе. В Амьене у меня есть знакомая, — она произнесла это слово с лёгкой усмешкой. — Катотка. Держит публичный дом. Если остановимся у неё, вернее, возьмём пару комнат в связанном с её делом месте, это собьёт с толку преследователей и нарушит их планы. Она сделала шаг ближе, её голос стал тише, интимнее, хотя речь шла о тактике. — Кардинал... вряд ли решится на прямое физическое устранение принца в городе, при свидетелях. Но он может попытаться разделить наш отряд, изолировать кого-то, чтобы устранить поодиночке. Будет жаль лишиться таких отважных и... интересных дворян, как вы, граф, — её глаза блеснули, — или как шевалье, так мило прикрывающегося своим благочестием. Мягкая, загадочная улыбна тронула её губы. Она протянула руку, и её пальцы почти коснулись плеча Атоса, остановившись в сантиметре от бархата его камзола. Жест был полон невысказанного обещания. — А ведь мы могли бы... обсудить все детали куда более спокойно и подробно? — прошептала она. — Если бы вы... не оставались таким холодным и неприступным, граф. Я помню, вы не всегда были таким. С этими словами она сунула ему в руку маленький, туго свёрнутый листок бумаги. Атос молча развернул его. На нём был аккуратно выведен адрес в Амьене. Улица и номер дома. Место, которое, судя по всему, и было тем самым публичным домом. — Ночевать в таком месте, — произнёс он с лёгким, сухим хмыканьем, полным презрения не к самому заведению, а к необходимости в него ввязываться. — Не в самом публичном доме, — тут же поправила его Мария, покачав головой. — Эмми, хозяйка, держит ещё и гостиницу для... своих. Трёхэтажное здание, которым управляет её сестра. Там ночуют в основном путники, торговцы. У них идёт простой обмен: торговцы привозят ткани и прочие товары, продают ей без наценки в обмен на кров и пропитание. Гостиница находится за главным зданием, с отдельным входом. Не местные и не подозревают о связи. Комнаты там простые, но уютные, с необходимыми удобствами и... — она снова бросила взгляд на кровать, — ...довольно мягкими кроватями. Без лишнего шума и внимания. Идеальное место, чтобы затеряться на ночь. Внутри Атоса бушевала смесь эмоций. Предложение о ночлеге было практичным и, возможно, даже разумным. Сбить со следа шпионов кардинала, укрыться в месте, о котором они не догадаются, — это имело смысл. Но способ, которым герцогиня это преподносила, её постоянные намёки, этот флирт, граничащий с предложением... «Она сравнивает», — холодно и ясно осознал Атос. «Сравнивает неопытного, пылающего чистым чувством юнца, для которого я стал первым, с собой — с „королевой ночи“, как она себя, видимо, мнит. Опытной, искушённой, знающей толк в наслаждениях. Она предлагает не просто альтернативный маршрут. Она предлагает альтернативу ему. Словно говорит: „Ты можешь иметь этого мальчика с его наивной страстью. А можешь иметь меня — женщину, которая знает все игры, все тонкости, которая может дать тебе нечто... иное“». Это было отвратительно. И в то же время опасно. Потому что это играло на самых тёмных, подавленных инстинктах. На том, что он сам в себе десятилетиями отрицал. На усталости от аскетизма, на жажде страсти без обязательств, без этой хрупкой, пугающей ответственности, которую несли с собой его чувства к Раулю. Но глядя на неё, на эту улыбку, полную расчёта и самовлюблённости, он чувствовал лишь ледяное презрение. Её «предложение» было не искренним желанием, а ещё одним ходом в игре. Попыткой привязать его к себе, сделать своим должником или соучастником в чём-то более тёмном. Она хотела власти над ним. Над его телом, над его решениями. И использовала для этого самое примитивное оружие. Реакция была безошибочной. Он не отстранился от её почти-прикосновения с отвращением. Он просто остался неподвижен, как статуя, дав понять, что её близость для него — ничто. Он даже не взглянул на её губы или открытый ворот. Его глаза, тёмные и бездонные, смотрели прямо в её глаза, читая за игрой и флиртом холодный, азартный расчёт. Он аккуратно сложил бумажку с адресом и сунул её в тот же карман, где лежал платок Миледи. Два адреса — две угрозы. Одна — явная и смертоносная. Другая — завуалированная и коварная. — Гостиница за публичным домом, — повторил он без эмоций. — Будет рассмотрено. Ваша информация принята к сведению. Если это всё... нам стоит вернуться вниз. Долгое отсутствие вызовет вопросы. Он не ответил на её намёки. Не принял вызов. Он просто проигнорировал их, как игнорируют назойливую муху, переведя разговор обратно в деловое русло. Он дал ей понять, что её оружие — женские чары — против него бесполезно. Его мир теперь вращался вокруг другого Солнца, и свет его был настолько ярким, что все остальные огни, даже самые искусные, казались тусклыми и фальшивыми. Он повернулся к двери, готовый уйти, оставив её наверху с её игрой, в которой он отказался быть пешкой. — Мне интересно стало, граф, — её негромкий, но чёткий голос, прозвучавший в тишине комнаты, заставил Атоса остановиться на самом пороге. Он не обернулся, но его спина стала ещё прямее. — Как мог юноша, без опыта и, казалось бы, без выдающихся данных... — она сделала крошечную, ядовитую паузу, — ...суметь растопить ваше ледяное сердце? Герцогиня, опытный охотник за душами и секретами, заметила ту самую стальную стойкость, про которую говорят: «Невозможно завоевать мужчину, чьё сердце уже безраздельно занято». Она попыталась последним, тонким уколом сомнения проникнуть в эту броню, подвергнуть сомнению сам выбор Атоса, принизить объект его чувств. Граф чуть повернул голову, ровно настолько, чтобы она могла видеть его профиль. Он не удостоил её вопроса ответом. Он лишь посмотрел на неё через плечо спокойным, глубоким взглядом своих тёмных глаз. В этом взгляде не было ни гнева, ни раздражения, ни даже превосходства. Была лишь абсолютная, непоколебимая уверенность в своём выборе, которая сама по себе была красноречивее любых слов. Затем он открыл дверь и решительно вышел в коридор, оставив её вопрос висеть в пустом, пропахшем пылью воздухе.