Апервинд

Апервинд Часть 1 Зима в шестьдесят девятом выдалась холодная, снежная, лютая, с метелями и вьюгами. Лучше носу на улицу даже не казать, заметет по самые уши, заморозит и тело, и мысли, что никуда потом не доберешься. А ещё хуже, затеряешься в дороге, опоздаешь всюду, всем должен будешь извинения, а того глядишь, и побольше, чем простых слов. Да даже в центре города можно нужного адреса не сыскать в такую пургу, не разглядишь на домах нумеров. Тяжёлая выдалась зима у Иволгиных. Варя хлопотала возле вечно болеющего нетрезвого отца, а в конце февраля и брат слег с жуткой болезнью. Сначала кашель страшный Ганьку одолел, а потом, и вовсе, в груди стало болеть и жечь. И жар сильный днями не спадал. Болезнь полностью им завладела. И она все не заканчивалась, и не заканчивалась. Уж март наступил, тоже суровый, ледяной, неприветливый, а Ганя все не вставал с постели. Исхудал, изнемог, все дела забросил. Варька рядом кружила, помогала, доктора звала часто, да сама бранилась. Как так снова их братец подводит, о семье не думает, лежит целыми днями, кашляет и стонет, ничего не ест и ничего не хочет. С каждым днем теряет силы, словно сама жизнь по капле из него выходить начала. Да то пневмония у Ганьки случилась, с осложнениями, но не смертельная же. Долго он мучился, сопротивлялся, Варька с матерью боролись, не жалея себя, но вылечил, все сбережения мать велела на лекарства и докторов отдать. Если на кого уж и тратить все накопленное, так только на красавца сына. На него одна надежда. Он деньги в семью приносит. И пришла пару раз Гаврилу Ардалионовича навестить Лизавета Прокофьевна Епанчина. Сюрприз это стал для всех домашних, да видно генерал попросил. Он за своего подчинённого больше всех переживал. А Лизавета Профьевна дочерей замуж выдала, да одна осталась. От Аглаи больше никаких вестей, никаких подробностей. Все хорошо у нее в Европе. Возвращаться не собирается. Ганя в тот день рубашку сменил да из кровати встал, встретил гостью, как полагается. Только кашель все никак унять не мог. И тот болью в груди отдавался. Неловко перед Лизаветой Прокофьевной, да ничего не поделаешь. Никак проклятая хворь его не покидала. Все силы и соки свои он ей уже отдал. И все деньги. - Плохо вы выглядите, Гаврила Ардалионович. Но я другого и не ожидала. Наслышана о вашей долгой болезни. Печально это все. Но и странно. - Странно? - Да. Вы же молодой и крепкий. Да, чувствительный, в обмороки падаете, но да это же совсем другое. Это не про здоровье. А знаете что? А у вас, может быть, болезнь другая уже теперь началась? Может быть, иного характера? Ганя робел перед гостьей, но в глаза смотрел уверенно. И слушал внимательно. Но понимал весьма мало. Вроде бы и голова не так сильно болела, и кашель отступил ненадолго, он все хорошо слышал. А смысла не улавливал. - Не понимаю вас, Лизавета Прокофьевна. Вы о каком характере сейчас сказали? - Не буду ходить вокруг да около, Гаврила Ардалионович. Вы и правда смущены и не понимаете, о чем же я. Я тогда растолкую. Вы уже который месяц в постели, хвораете. Исхудали, побледнели. Но ведь любой недуг в теле человека - от мыслей. Кашель ваш уже не такой страшный. Вы не хилый мальчик, не девушка хрупкая. Могли бы уже встать да к делам вернуться. Но вы продолжаете лежать, а ваша сестра мучается. И мать с отцом. И я думаю, что вы нынче не пневмонией болеете, а болезнью иного толка. - Простите, иного? И какого же? - Верно. Вам тоска не даёт сил вырваться из постели. Вы жить не хотите. Вы ничего не хотите. Вы тоскуете. И я пришла узнать о предмете вашей тоски, Гаврила Ардалионович. Меня вы не обманете. Я вас насквозь вижу. Ганя теперь и вовсе растерялся, занервничал. Теперь не только неловкость ему худые щеки румянила, теперь и дрожь по пальцам побежала, тонким и изящным. Ганя их в замок сцепил, чтоб не беспокоили. И пару глубоких вдохов сделал, чтоб не закашляться. Лизавета Прокофьевна смотрела на него прямо, пристально, но не враждебно. Скорее, сочувствовала ему, жалела даже. Но и понимала, о чем говорит. Да и сам Ганя понимал. Думал уже несколько дней об этом. Сам порывался постель покинуть, да все верно, цели не было никакой, чтоб вставать. Сердце билось ослабленно. - Я не стану отрицать ваши догадки, Лизавета Прокофьевна. Но я сам не знаю, каков этот предмет, моей тоски сильной. - Вы не знаете, Гаврила Ардалионович, а я вот знаю. Точнее, догадываюсь, как это выяснить. Хотите, чтоб я вам помогла? И госпожа Епанчина так на Иволгина взглянула, что аж вся вперёд подалась, а глаза сверкнули. - Да, очень хочу. Но не понимаю, как вы сможете. - А вот смогу. Я единственная, кто с ним переписку ведёт. Все его с лёгкостью забыли, а мы с вами, получается, что, нет, не забыли. - Вы о ком сейчас? - Ох, Гаврила Ардалионович, вы гораздо глубже свои чувства запрятали, чем я думала. Я же все про вас знаю. Молчу, никому не докладываю, не распространяюсь. Но давно знаю о ваших слабостях и увлечениях. И не о деньгах сейчас речь. С этой слабостью вы в тот самый миг справились, победили ее, как перед камином оказались. Как в обморок упали, не взяв денег от этой, сумасшедшей женщины. Ох, земля ей пухом пусть будет. - Вы отвлеклись, Лизавета Прокофьевна. Вы меня чем-то скомпрометировать решились? Меня, больного человека. Зачем вы пришли? Конечно, характер Иволгина тут сразу проявился. Пусть и слаб он был, и бледен, да брови темные нахмурил грозно, губы пухлые поджал. - Вас, молодой человек? Ни в коем разе. Я помочь вам пришла. Все я знаю про вас, всю вашу суть вижу и знаю, все ваши наклонности мне известны. Видел вас Коленька не раз в компаниях разного толка. Ну да я не судить вас пришла, Гаврила Ардалионович. Все мы рождаемся одинаковыми, а потом уже, после, наши пристрастия появляются. Вы ведь такой же ровно ребенок еще, как и я, Гаврила Ардалионович. Вам хочется яркости, страстей, странностей в жизни. И вы их нашли рядом с другими мужчинами. - Лизавета Про… - Не перебивайте меня. И сидите, не вставайте. Не хватало еще мне ваши обмороки наблюдать. Покраснели, засмущались. Стали хотя бы на себя прежнего, живого походить. Вас ведь щедро одарила природа да мать с отцом. Вы истинный красавец и совсем не глупец. А, узнав вас чуть получше, разглядев в вас те самые чувства к одному определенному человеку, о котором вы почему-то вдруг не хотите вспомнить, я убедилась, что вы, Гаврила Ардалионович, лучше гораздо, чем хотите казаться. Есть в вас то, что не успел, не смог из-за болезни, да из-за дочки моей суровой, и еще из-за женщины этой сумасбродной, пусть покоится с миром, увидеть наш дорогой и милейший князь. Ганя сразу отвел глаза. Поверить не мог, что кто-то так точно смог прочесть его душу и мысли. Стыдно стало и совестно, что не сказал сам, что захотел утаить. Но ведь и он же не уверен. Он не понимает, зачем сейчас, теперь, когда все так сильно поменялось, вести разговоры о князе. - К чему сейчас? Ведь князь в Швейцарии, в болезни своей. - А, очнулись ото сна, Гаврила Ардалионович? Услышали меня, наконец-то. - Услышал. Да больно же от слов ваших. До сих пор все болит. Не от кашля, в груди-то. - Именно поэтому я и приехала. Ваши глаза мне теперь более нравятся. Вы ничего не отрицаете. Вы даже похорошели. - Вы сказали, что ведете с ним переписку. Но как же? Он ведь нездоров был сильно. - Был. Так уже сколько месяцев прошло? Он мне теперь исправно отвечает, всем интересуется, про себя рассказывать начал. Я люблю его пуще прежнего. В каждом его слове, написанном идеальным его почерком неповторимым, вижу благодарность и трепет. И любовь. Он теперь заканчивает лечение, он почти полностью здоров. Готовится заняться делами, сказал, что уже нашел хороших людей рядом, порекомендовали. А он, вы же помните, он наши лица, как открытую книгу читает, он все понимает намного глубже и правильнее нас. Но скучает по русской речи, скучает по русской еде. Тоже, право, в чем-то еще совсем ребенок. Но, поверьте мне, он полностью здоров. И о вас спрашивал, Гаврила Ардалионович. Быть такого не может. Ганю снова словно кипятком окатили, щеки загорелись пуще прежнего, а улыбку наравне с удивлением скрыть уже не получается. - Да как же так обо мне? Князь? И обо мне. Шутить вы изволите, Лизавета Прокофьевна. Я для него мерзкий человек, Ганька-Иуда и есть. Он меня только ради дел при себе держал, я же знаю. Мы только поначалу разговоры вели, пока знакомились, привыкали друг к другу. А потом, как у него все с Настасьей Филипповной закрутилось, с Ипполитом, я и отошел на задний план. И столько в голосе Ганя сам тоски и боли услышал, что чуть ли не жалеть себя сам начал. Ему сейчас, худому, изможденному болезнью, очень это бы пошло. И правильно бы со стороны смотрелось. Да только Лизавета Прокофьевна такой взгляд суровый на него бросила – вот в кого Аглая, никаких сомнений, что опять стыдно стало. Неловко в собственной гостиной, даже страшно. Потому что небезразлично, что она дальше о князе скажет. Все, что о князе, совсем небезразлично. Все в груди, в самом сердце сразу отдается трепетом. - Все мы отошли на задний план, когда страсти начались нешуточные. Но надо понять и простить князя. Я вот поняла, приняла и простила. Потому что человек он самый необыкновенный, добрый и почти что святой. Но - человек, потому и все людское ему не чуждо. А эта, сумасбродная, тоже была необыкновенной. Потому и смогла все так в жизни князя повернуть. Про Аглаю я промолчу лучше. Но, поверьте, Гаврила Ардалионович, не было б вам с ней счастья, не было б. Все к лучшему. - И что же князь? - Вы можете. Нет, вы должны, Гаврила Ардалионович, ему написать. Напишите. И все узнаете. - Написать? Я? Да как же я так вдруг… - Легко. Я вам адрес даже написала. Оставлю вот здесь, на столе. И Епанчина ловко вынула свернутый лист бумаги писчей и положила на столике у дивана. - Здесь все, что надо. Не затягивайте с письмом. И не забудьте упомянуть, что тоже в Швейцарию собираетесь. - Да как же? Я ведь не собираюсь совсем. - А хотите, Гаврила Ардалионович? Если только скажете мне «да, хочу», я все устрою. И с генералом поговорю. Не только у князя есть в Швейцарии хорошие люди. Епанчина вся зарделась, возгордилась, приосанилась, юбку оправляя. И взгляд тоже у нее сверкнул. У Гани сомнений даже не осталось. Страшно сказать «да», но еще страшнее сгинуть от тоски в Петербурге без заботы и любви. И знать, что был шанс, но ты его упустил по собственной трусости. - Да, хочу. Я хочу в Швейцарию. Я буду там делать все, что прикажете. Я на все готов, если есть хоть малейший шанс, что меня всюду не прогонят. - Тогда, Гаврила Ардалионович, на этом сегодня и закончим. Возвращайтесь к своим обычным семейным делам и обязанностям. И никому ничего не говорите пока что. Как только я все устрою, я сама к вам вернусь с визитом. А вы пока письмо напишите. Князю. - Непременно. Непременно напишу. Я уже сам очень хочу. - С возвращением, Гаврила Ардалионович. И не благодарите пока что. Лучше проводите меня. - Да, разумеется. Пойдемте. Часть 2 Весна в шестьдесят девятом пролетела незаметно, скоро, стремительно для Гаврилы Ардалионовича. Едва он встал с кровати да вышел на улицу – все и понеслось вперед, к заветному его желанию, по пути, к главной радости, жизни. Сперва он с домашними все дела порешил, велел тут же его оставить в покое, не тревожить – надо непременно к работе возвращаться. На улице снег еще не тает, а вот с финансами у них проблемы за зиму случились, пора искать выходы для их пополнения. Ганя тут же письма написал всем, кому следовало, визиты назначил. В первую очередь, к генералу, не без трепета и волнения. Так как письма заветного от Лизаветы Прокофьевны еще не приходило. Но да рано еще судить. Не так-то просто все с поездкой за границу устроить. Но надежда грела сердце в груди у Гани, тепло дарила, как первое весеннее солнце за окнами. А вот то самое письмо, которое он должен был уже давно отправить в Швейцарию по указанному на бумаге адресу, он все никак не мог написать. Руки дрожать начинали, как только садился. Да мысли путались сразу. Едва подумает о том, для кого писать собрался, так сразу все его естество против него выступать начинало, страх подкрадывался да волнение какое-то совсем мальчишеское, нелепое, брало верх. Руки дрожали, так что одни каракули выходили, будто он писать не умел вовсе. А как такое безобразие князю отправишь? Засмеет, даже если все еще в болезненном состоянии пребывает. Уж он то знает толк в письме. Нет, надо непременно постараться, чтобы и складно все вышло, и чтобы красивым почерком, с завитками. Мысль нельзя свою неправильно донести. Надо собрать себя и написать, без волнения, а с одной единственной целью – донести главную суть. Никто ж ведь не просит о себе подробно рассказывать да о семействе. Надо просто сообщить, что жив, здоров и помнит. И поинтересоваться его делами. Про здоровье лучше умолчать – слишком по краю получится, опасно и остро. А не хочется сразу же князя расстраивать. Удивительный же он человек. Тонкий и чувствительный, он все сразу поймет даже через слова на бумаге. И неизвестно, сколько бы так Ганя ходил вокруг да около того самого письма, если бы не пришло ему самому, вскоре, заветное письмо, точнее, даже просто записка, от Лизаветы Прокофьевны. С просьбой явиться к ним в дом вечером в среду, да не откладывать ни в коем разе. И сразу Ганя почувствовал, что оно, то самое. Генерал накануне ни о чем ему не обмолвился, все работу требовал, внимательности, а они почти полдня в его кабинете вместе провели. Но Лизаветы Прокофьевны он в тот день не видел. А теперь она сама ему написала, как и обещала. Значит, точно оно. Ганя по такому случаю пиджак бархатный черный даже надел, так как визит на поздний ужин назначили. Волновался, бледнел, успокаивал себя, как мог, да руки тряслись. Как бы в обморок не упасть, не опозориться от переполняющих чувств. Но Лизавета Прокофьевна встретила в гостиной с самой своей теплой и искренней улыбкой, тут же велела принести шампанского, чтоб охлаждалось рядом. Пока они дела все обсудят, как раз придет время выпить. По одним глазам ее сияющим, да платью роскошному, Ганя понял, что вечером будут праздновать они. Только пока неясно, что именно. Но надежда теплилась в груди. Генерал тоже был при мундире, при осанке и желании поскорее обо всем узнать от жены. Видно, что не сильно она его посвящала в свои дела. И никого постороннего в тот вечер в доме Епанчиных не было. Ни друзей их, ни простых знакомых. И слуг почти что не видно. Лизавета Прокофьевна действительно все только ради него одного сегодня устроила и платье вечернее надела. - Дорогой наш друг, Гаврила Ардалионович. У вас были непростые зимние месяцы, все в болезни да в растратах. Мы с мужем обо всем знали и очень сочувствовали вам. И теперь в наших силах устроить вам поездку за границу. Уже все почти что улажено, лица, которые вас там встретят и помогут устроиться – найдены. - Средства тоже посчитаны, - вставил в неловкости генерал, но тут же поймал пристальный взгляд жены и примолк. - Верно. За вашу преданность нашей семье и за светлый разум, очистившееся сердце и полностью восстановленные после болезней тело и душу, радостно и с гордостью вам сообщаем, что с вашей поездкой все решено. В апреле вы отправитесь в Швейцарию. От мужа моего никаких суровых указаний не будет, он полностью передаст вас во власть нашего дальнего родственника в Женеве, кому как раз нужен будет такой человек в делах, как вы, Гаврила Ардалионович. При этом, вы сами будете решать, на сколько захотите задержаться в Швейцарии. И на сколько отпустит вас семейство. Кстати, не беспокойтесь, за вашим домом я так же присмотрю. Варя мне уже давно, как дочь родная, матушку вашу я тоже сердечно люблю. Во всем обязуюсь им помогать. И с отцом вашим. - Но не задерживайтесь слишком уж надолго, Ганя, вы мне в Петербурге всегда очень нужный человек. - А теперь выпьем, давайте. Шампанское уже довольно охладилось. Ганя и не знал, что сказать сразу. Сердце у него забилось часто, а руки в миг похолодели. И на лице его прекрасном, наверняка, удивление сильное отразилось. И страх. Бокал задрожал в руке. И тут Лизавета Пркофьевна в миг рядом оказалась, улыбнулась, забрала бокал у него из побелевших дрожащих пальцев и к себе Ганю прильнуть заставила, обняла душевно, как сына, по спине напряженной рукой провела, по бархатному пиджаку. И к уху потянулась. - Будьте спокойны, Гаврила Ардалионович. Хотите, присядем? - Да, да, мне лучше сесть. Она усадила его подле себя и велела их одних оставить. Ганя выдохнул глубоко, извинился перед генералом. Да тот все понял сразу, по одному взгляду жены. Давно уже смирился с ее тайнами да делами заграничными, что она Иволгину устроить вздумала. Обо всем у ней самой позже хотел расспросить, раз сейчас Иволгин будто бы нездоров немного. Как этот, прямо, князь Мышкин, что сейчас как раз в Швейцарии и лечится. - Ну что же вы, Гаврила Ардалионович. Я же сказала, что все непременно устрою. А вы так разнервничались. - Так поверить не могу. А шампанское, нет, спасибо, не пью я больше. Из-за отца не могу совсем себе позволить ни капли. - Ну тогда я распоряжусь, чтоб вам другой напиток принесли. Что вы хотите? Лимонаду, квасу, воды с медом? - Нет-нет, ничего. Просто воды. - Ну тогда воды я вам и сама из графина налью. - Ну что вы… Но Лизавета Прокофьевна уже решительно встала, зашелестела юбками и вернулась к Гане со стаканом воды. - Пейте. И скажите мне, наконец, отправили вы письмо князю? И тут Ганя не смог и слова вымолвить. Лишь головой замотал да губы поджал. - Ох, Гаврила Ардалионович. Теперь непременно нужно написать, чтоб до отъезда ответа дождаться. Как же вы без ответа к князю явитесь-то? - Я напишу. Сегодня же. Завтра же. Теперь точно напишу. И отправлю. - Вас сильные чувства одолевают, да? Ох, как же я оказалась права. Все-то я знала заранее. Что дочь моя, что сумасшедшая эта – не подарят вам счастья. Что не то все это, не самое истинное. - Я сам ни о чем не догадывался. Ну как такое и может быть истинно? - А вот так, Гаврила Ардалионович. Разве ж можно сердцем своим распоряжаться? Дочери мои, старшая и средняя, давно уж замужем, а я не знаю, что у них с сердцем творится. Аглая точно выбрала не путь сердца, да Лев Николаевич слишком удивительный человек. Я и про вас не скажу прямо, будет ли вам с ним счастье, но не приедете – не узнаете. Ганя за обе руки взял мягко Лизавету Прокофьевну да голову к ее коленям склонил, глаза закрыл и заговорил быстро-быстро, будто бы в горячке. - Спасибо вам огромное, Лизавета Прокофьевна. Не знаю, за что вы со мной так, но спасибо сердечное. Я обязательно напишу вскоре и отправлю ему письмо. А потом, будь что будет. Здесь, в Петербурге, мне дышать стало тяжело. Совсем не хочется дышать, зная, что он в Швейцарии почти здоров. И что я могу его увидеть. - Голубчик мой, - Лизавета Прокофьевна ладонь на его макушку положила, да погладила, как родного человека, как сына, которого у нее никогда не было. Все же Иволгин и для нее был все еще дитя, которое любви и ласки достойно. – Обязательно увидите и поговорите. Все в ваших руках. И меня потом вместе с ним благодарить будете. - Ваши слова меня исцеляют лучше всяких лекарств. - Но давайте непременно о письме. Его следует отправить уже завтра же. - Я отправлю. Целую ваши руки и обещаю. - А теперь идемте к мужу моему и за стол. Ужин уже точно готов. После визита к Епанчиной у Гани точно второе дыхание открылось. Он скоро достал лучшую бумагу и перьевую ручку. И стакан воды с сахаром рядом поставил. И на одном дыхании, тот самом, вдруг открывшемся, написал письмо князю. Много всего сказать хотелось, но он понимал, что это все ненужное пока что, бессмысленное. Что обо всем он лично сказать захочет, не через бумагу. Письмо коротким вышло, но Ганя перечитывал его не без удовольствия полночи, править теперь уже некрасиво было бы. Но и не захотелось. Самые первые слова – самые правильные и точные. Боялся он лишнего сказать, двусмысленного, чтобы князя не испугать ненароком да против себя же не настроить. Но утром после сна снова внимательно перечитал и успокоился – все хорошо и складно было в письме, все понятно для князя. И тут же распорядился, чтоб письмо отправили по указанному адресу. Оставалось теперь только ответа дождаться, хотя приготовления к отъезду начались тоже незамедлительно. Удивительно, но сестра поддержала его во всем. Наверное, все прочла по глазам брата, когда ему доложили, что письмо отправлено. Ничего не мог скрыть Ганя, по сути своей все еще наивный ребенок. Глаза сияли, зелеными изумрудами сверкали, губы красные все время улыбаться стремились, сердце замирало и стучало сильнее обычного, как у девицы трепетной. Но Иволгин не забывал и про дела. Надо было все оставить в должном виде перед отъездом, со счетами разобраться, с доходами и расходами, с бумагами генерала. - Ты, Ганька, слишком счастливым стал. Да раньше времени. Не боишься, что ответ придет совсем не тот, что ты ждешь? - Ты, Варька, не нагоняй. Я боюсь, сильно боюсь. Но от судьбы не уйдешь. Какой придет ответ – то и суждено мне. А я все-равно поеду в Швейцарию, меня там есть уже, кому ждать. Лучше по моему костюму распорядись. Я еще новый успею пошить, хочу сильно. - Ну франт, ну ты даешь, Ганька. Варька засмеялась, да давно уже по новому платью для брата распорядилась. Знала она, что за границей в горах ветры сильные бывают. И шарф ему собственноручно вязать села по вечерам, ярко зеленый, полосатый, под цвет глаз. А мать о пиджаках начала заботиться. Их немного у Ганечки было, да были среди них красивые, праздничные, деловые да простые мягкие домашние. Все в чемодан поместятся. Отец не сильно поездке обрадовался, пока не узнал, что генерал к тому тоже руку приложил, не только одна жена его с неведомыми ему пока замыслами. И велел работать исправно, не срамить тамошнее общество, друзей заводить побольше, да успевать красоту вокруг смотреть. Вдруг, жену там найдет достойную. Ганя только кивал отцу да глаза прятал. Не за женой он туда собрался – это уж наверняка. За другим. Письмо принесли под вечер, когда Ганя уже в комнате своей с бумагами закрылся, от генерала воротившись, да чаю велел подать перед сном. Сразу на конверте заветный адрес увидел. Письмо из Швейцарии. От него. - Ох. Наконец-то. Неужели. Сейчас и судьба моя решится. Ганя не стал откладывать чтение, тут же аккуратно вскрыл конверт ножичком да развернул бумагу. Сел за стол, чтоб основательно все увидеть и прочесть сразу. Чая хлебнул с травами, чтобы чуть сердце успокоить. Но руки все-равно подрагивали. Однако, увидев первые же буквы, выписанные тем самым, до трепета знакомым красивым почерком, успокоился немного. Выдохнул и во все глаза в написанное всмотрелся. Раз прочел, а потом и второй и третий раз. И слезы из его глаз так и брызнули от сильных чувств. - Князь. Дорогой мой князь. Что же вы? Как же так-то? Как? Я поверить не могу. Все помните, все понимаете будто бы. И знаете наперед. Страшно. Но это страх не ужасный, это легкий страх, с предвкушение. Ах, князь, Лев Николаевич, я так счастлив, так счастлив. Дорогой же вы мой. И Ганя письмо к груди крепко прижал, зажмуриваясь. Чтобы стук собственного сердца пропитал бумагу, чтобы слова с нее в его сердце навсегда вошли. И не выходили более. И чтобы мыслями и чувствами писавшего поскорее наполниться. До самого утра он так и просидел с письмом от князя. Никак не мог на буквы красивые насмотреться, никак не мог поверить, что правильно все слова понял. И перед сном бережно сложил его и убрал в конверт, и спрятал под подушку, чтобы утром снова его прочесть. Но перед этим несколько раз губами дрожащими к нему прижался, краснея щеками и ушами. И смеясь совсем по-детски, открыто и невинно, но абсолютно счастливо. Влюбленно. «Дорогой мой друг, Гаврила Ардалионович. Очень был рад получить от вас весточку из Петербурга. Искренне счастлив, что у вас все благополучно. Вы были моим хорошим другом и помощником в делах, искренне жаль, что нам пришлось расстаться на такой долгий срок в связи с неблагоприятными событиями в моей жизни. Я заканчиваю курс лечения, я больше совсем не идиот, но не мне себя самого судить. Я планирую активно заниматься здесь делами, у меня есть компаньоны и помощники. Но они не так хороши и внимательны, как вы, дорогой друг. От вашей помощи никогда не откажусь. Остаюсь восхищен вашими талантами и качествами. А сейчас, очень честно, задумался о вас гораздо глубже. Только вы и Лизавета Прокофьевна мне сообщаете о себе и справляетесь о моих делах. Надо признаться, очень приятно удивлен и поражен. И теперь все думаю о вас. Но, нет, не беспокойтесь, я все о хорошем, вспоминаю время в Павловске, когда вы мне очень помогали с делами. Когда мы с вами пили чай с вареньем на веранде по вечерам. Вы больше молчали, разумеется, но очень внимательно меня слушали. И смотрели со значением, не в пустое. Но простите мне опять мою болтливость, дорогой друг. Перехожу к главному. Вы написали мне коротко, что может быть приедете за границу. Обязательно сообщите мне, если получится. Нет, я требую, Гаврила Ардалионович, тотчас же вас к себе. Я с огромным счастьем с вами встречусь, расцелую в обе щеки и пожму вашу руку. И с радостью скажу вам по-русски " здравствуйте". Скучаю по родной речи. Крепко целую и сердечно обнимаю». Князь Л.Н.Мышкин. п.с. И простите мне мою слабость. Выслал вам деньги на дорогу. Не серчайте, Гаврила Ардалионович, я же не со зла. Часть 3 Уже целую неделю и даже немного дольше Гаврила Ардалионович жил у дальнего родственника Епанчиной в самом центре Женевы. Дом был небольшой, но имел три этажа. Два этажа занимало семейство и слуги, а третий этаж, с мансардными окнами, сдавали в наем. Здесь-то и выделили отдельную комнату для Иволгина. Окна выходили на улицу, но со стороны двора, где была узкая улочка, выстланная брусчаткой, ведущей к центральной площади с фонтаном. После серого мартовского Петербурга с мартовскими же холодами, в апреле в Женеве уже была настоящая весна. Говорили, что за городом в горах еще лежал снег и дули ветра. А вот в городе больше было тепла и солнца. И с каждым днем становилось вдруг все теплее и теплее. Но Гане было не до прогулок по красивому городу и поездок к озеру. Ему надо было устроиться и вникнуть во все дела. С языками никогда не было проблем, родители дали ему хорошее образование, пока отец еще мало пил и обеспечивал семью. Но все же, давно он не был за границей. А в Швейцарии и вовсе – впервые. Но здесь кругом была абсолютно разная речь. С домашними, с семейством дальнего родственника Епанчиной он говорил большей частью по-французски и по-русски, а вот на улицах, в торговых лавках и с незнакомцами местными приходилось вспоминать и немецкий. Но Ганя Иволгин был по-настоящему счастлив окунуться в эту неспешную, но тоже весьма деятельную новую жизнь свою. Но с весточкой до князя вновь откладывал. Никак не мог сообщить, что готов встретиться. Сердце каждый раз заходилось, словно в припадке, и ладони потели. Да и в доме случилось то, о чем он никак не мог предположить. И это тоже сильно притормозило письмо до Мышкина. У родственника дальнего Епанчиной было три дочери, и все, как одна, юные красавицы незамужние. Целый долгий вечер пришлось Гане объяснять, что не жениться он сюда приехал. Он благодарен за помощь, внимание и высокую оценку его персоны, да нет у него совсем никакого романтического интереса к белокурым барышням. Домашние, особенно женского пола, погрустнели тотчас же, но Иволгина оставили в покое. Больше никто не звал его в сад, на прогулку или в театр местный. Но Ганя оставался по-прежнему со всеми учтив и ласков. И в один из вечеров написал князю записку. Когда почувствовал, что все устроилось, и можно теперь полностью посвятить себя этой долгожданной встрече. Ответ пришел буквально через день. Князь настоял, что пришлет извозчика в назначенный день и время прямо на площадь, как раз неподалеку от дома родственника, чтобы тот доставил гостя прямо к нему. И в назначенный день и час, солнечный и особенно теплый, Иволгин даже шарф не стал вокруг шеи туго обматывать, а лишь через плечо один конец перекинул, Ганя с небольшим узелком в своем лучшем новом костюме и в пальто пришел на площадь ждать повозку. Князь сказал, что дилижансы к нему в местность сельскую не ходят, хотя и не так уж далеко, поэтому он обо всем сам позаботиться. С опозданием не более получаса на площади появилась повозка, не дорогая и не слишком простая, с извозчиком средних лет с ясными глазами, но явно, что немец, широкоплечий, крепкий и улыбчивый, коротко стриженный и светловолосый. Он сразу взгляд Гани поймал и к нему лошадей направил, будто бы узнал. Ганя сразу сесть и собрался, приготовился уже, узелок покрепче перехватил, но тут вдруг извозчик вскочил и не ему дверцу открыл, а кого-то явно выпускать собрался. Как так-то? Неужели? И в самом деле, из повозки вышел не кто иной, как князь. Его издали по сероголубому плащу узнать получилось, да по шляпе широкой. Он. Но что это? Он не к Гане направился, он даже в его сторону не посмотрел, а руку протянул изящно, чтобы еще кто-то вышел из повозки. Тут сердце Гани к самым пяткам упало, когда он завидел показавшийся подол с кружевом пышной юбки и аккуратную ножку в сапожке. Князь очень вежливо и осторожно помог даме выйти, поцеловал ручку в шелковой перчатке и поклонился. Дама была юна, прелестна и сразу видно, что тоже отсюда. Одета по моде нынешней, а во взгляде не было той глубины и тоски печальной, что у петербуржских красавиц. Эта была, наоборот, весела и смешлива. Она кокетливо оправила князю шарф, коснувшись его края на груди, ответила что-то ему по-немецки на его речь, а потом вдруг развернулась на каблуках и направилась в совсем противоположную сторону, будто бы сильно сконфуженная чем-то. И Ганя проводил ее внимательным взглядом, а меж тем, князь теперь уже смотрел прямо на него. Пристально и внимательно, вглядываясь в его лицо, но не так, будто бы не узнал, а словно рассмотреть захотел сразу, словно зацепило его что-то да привлекло. Кто эта дама, мадам или мадмуазель, очень заинтересовало Ганю, но он молчал и не шевелился, ожидая, пока князь к нему подойдет, цокая по брусчатке каблуками модных туфель. Извозчик же смирно встал рядом. - Здравствуйте, Гаврила Ардалионович. Или, как у нас тут принято, гутен морген, майнен либэ фройнде. Ахах, ну ваше лицо, Гаврила Ардалионович. Не понравился мой сюрприз? Ради бога простите. - Здравствуйте, князь. Не ожидал, что вы сами приедете. Но очень рад. Очень. - Так обнимите же меня, Гаврила Ардалионович, вашего друга и компаньона. Теперь мы здесь оба в гостях в Швейцарии. Князь легко протянул руки для объятий и подошел. Глаза у него уже смеялись и весь вид был абсолютно радостным. Ганя не смог тоже не улыбнуться в ответ, таким светом и теплом тут же повеяло от князя, добротой его невинной. И искренностью, без капли прошлой болезни и сомнений. Они крепко обнялись, и князь сам три раза расцеловал его в обе щеки по русской традиции, едва коснувшись теплыми губами, но больше, усами и бородкой, оставшимися прежними. Но Ганя глаза прикрыл, наслаждаясь таким искренним приветствием. И короткими объятиями. - Не бойтесь, Гаврила Ардалионович, я теперь совсем здоров, меня можно обнимать, а не только жать руку. Но мы же с вами все же не чужие люди, одной руки точно было бы мало после столь долгой разлуки. - Согласен, князь. Согласен. И очень рад. - А я вижу, что рады. Но мы сейчас сразу не поедем ко мне, надо сперва в одну лавку зайти. Я в город теперь не часто выбираюсь, а тут просто не смог устоять. И вас увидеть скорее хотелось, да и в лавку самому зайти. И фрау Вебер подвез. Но вы, Гаврила Ардалионовича, настолько ей явным красавцем даже издали показались, что она засмущалась и тотчас к мужу убежала в ткацкую лавку, отказавшись, чтобы я вас представил. И сердце у Гани отлегло, и вновь забилось часто и ровно, и дыхание выровнялось. Не жена князя. - Очень жаль. Но у меня за последние дни было много новых знакомств. - Могу себе представить. И все, наверное, сплошь приятные? Ну пойдемте скорее. Здесь за углом. И отправимся ко мне. К вечеру как раз прибудем. А по пути я все вам и расскажу о себе. А вы мне непременно все расскажете о себе. А Генрих нас тут дождется. Ганя шел ровно подле князя и все ждал, куда же тот его повел так скоро. А князь был все тот же, будто бы. Только не задумчив, не печален, а очень даже радостен и воодушевлен. Его голубые глаза так и сияли из-под шляпы на порозовевшем лице. И он весь выглядел абсолютно здоровым и в своем уме. Только в словах легкий акцент будто бы появился на согласные. Но он очень понравился Гане. Ему сразу весь он понравился. И то, как смотрел на него князь – особенно. Очень смело и с теплотой, лаской дружеской. - Слабость моя, Гаврила Ардалионович. Никак без шоколада не обойтись. А здесь имеются мои самые любимые конфеты. Их прямиком из Цюриха возят, все фабрики там. Я непременно должен вас ими угостить. Горячий шоколад здесь тоже выше всяких похвал, да у нас нет времени сегодня на него. Надо до дома доехать до глубокой темноты успеть. Конфеты? Иволгин, конечно же, был наслышан о местном шоколаде. И даже мечтал сам посетить первые фабрики в Цюрихе. Обязательно поездить по стране, как устроится и освоится. Женева прекрасна, но в этой стране есть, что посмотреть, кроме одного известного озера. Конфет князь взял не одну коробку, так что Ганя с удовольствием согласился ему помочь донести все до повозки. Они по пути уронили пару коробок на брусчатку, хорошо, что те были туго перевязаны лентами, ничего не выпало. Но смеялись они громко, привлекая внимание горожан на площади. - А что у вас в узелке, Гаврила Ардалионович? Помнится, я тоже в Петербург с одним узелком прибыл. Да то совсем иначе было. - Я помню. Да. И встретились мы с вами у генерала тогда, когда вы один узелок и имели. - А вы были важной птицей, Гаврила Ардалионович. Князь в повозке снял шляпу, так как совсем распогодилось вдруг, шарф ослабил и руки на коленки сложил. Он сидел напротив Гани и собирался открывать коробку конфет. И тут его взгляд снова узелок привлек. Князь долго смотрел вовсе без стеснения на него на коленях у Гани. - Я был в чем-то другим совсем, князь. А в узелке – подарки для вас. И свитер теплый для себя. Но мы их потом откроем, сейчас не к случаю будет. - Ох, как вы меня заинтриговали. Ну хорошо. Тогда давайте конфеты есть. Пробуйте. Берите, не стесняйтесь. - А вы охотник до сладкого, верно? - Верно. Что может быть лучше шоколада? Я бы с удовольствием и шоколадом занялся, да пока дорого. И нет связей. Но у меня в пригороде другие дела наладились. Сейчас все вам расскажу, Гаврила Ардалионович. Вы же хотите узнать, как у меня тут дела? - Да, непременно. Очень хочу. Выглядите вы очень хорошо, князь. - Я совсем здоров, Гаврила Ардалионович. И полон сил. А ваш приезд еще больше мне радости доставил. Надеюсь, что вы у меня сможете задержаться. - На несколько дней смогу только, князь. Дела меня будут ждать. - Понимаю. Дела – это очень хорошо. Ну так послушайте же про мои, пока мы с вами до дома добираемся. И шарф тоже развяжите. Жарко же. Красивый у вас шарф, Гаврила Ардалионович. Точно к вашим глазам. Подарок? И князь чуть хитро улыбнулся и прищурился, словно намекал непременно на женщину. И Ганя ему подыграл – улыбнулся широко и шарф погладил легко, пока рядом с собой складывал. - Подарок, верно. Варвара Ардалионовна позаботилась. - Варвара. Точно. Как это замечательно. Все ли у нее хорошо, у сестры вашей? - В порядке. - Замечательно. Ну пробуйте конфету, Гаврила Ардалионович. Неужели ж вы забыть успели, каким я бываю настойчивым? Ганя аж смутился, когда князь перед ним, как перед девицей, которую завоевать пытаются, целую коробку открытую предоставил. Да еще и облизнул губы, улыбаясь. Делать нечего, надо брать. Да и шоколад местный очень хвалят на родине. - Благодарю вас, князь. Это действительно очень вкусные сладости. - А какой аромат. Ах! Но у меня дела тоже с ароматами связаны. Представляете, я сыроварением занялся. И это очень увлекательное занятие. Очень благородное. Я не сам сразу, разумеется, сперва с компаньоном, с ним меня в лечебнице свели хорошие люди. И так мы разговорились, так славно все у нас начало складываться, что теперь дела у меня идут очень хорошо, Гаврила Ардалионович. Я непременно вам все покажу. А какие просторы у меня там рядом, какие луга невероятного зеленого цвета. Я так их люблю теперь, что и словами не сказать. Мышкин совсем в пути разговорился, расслабился и пуще прежнего веселился. Их иногда на ухабах подбрасывало, так князь смеялся сам, как мальчишка, все Иволгина конфетами угощал и улыбался ярче весеннего солнца. Ганя окончательно залюбовался и забыл обо всем на свете. О всех проблемах своих и делах, о переживаниях и болезнях, о тревогах на новом месте и неловкостях с теми самыми «приятными» знакомствами. Не забыл только о своем чувстве к князю, что сейчас в его взгляде сияло и на смеющихся губах теплом отдавалось. Что в слегка подрагивающих пальцах трепетало и в сердце набатом стучало. Но ни о чем таком он князю сказать не посмеет. Не разрушит их тонкой стены крепкой прошлой дружбы и доверия. Лев Николаевич совершенно ни о чем не подозревает, даже подумать не может. Он все о другом разговоры ведет. Он ласков, но иначе совсем. Он и руки, и плеча, невзначай, касается в беседе, он смотрит открыто и тепло, да и нет же никаких искр там, что во взгляде Гани загораются рядом с ним. Но и удалось узнать, что сердце князя совершенно свободно. Что нет у него мыслей о женитьбе, что только о делах он думает, о том, как выгодно своим наследством распорядиться дальше и как сделать много всего полезного для других, кто с ним решил рядом быть. Почти совсем они не касались прошлого петербургского, тяжелого и мрачного, странного и непонятного. Только друг о друге вспоминали, как жили в Павловске, как делами занимались и вели беседы, смеялись, как дети малые. И как поддерживали в трудные минуты. Ганя боялся, что князь и о плохом вспомнит, о неверных его словах и поступках, о том, о чем просить прощения хочется. Но князь не вспоминал. - Скоро уж приедем, Гаврила Ардалионович. За беседой с вами, как всегда, время легко и скоро летит. А я ведь по-русски давно так много не говорил. И прям аж на душе хорошо стало. Я теперь после болезни все еще ярче и лучше чувствую, глубже. Но и сил во мне больше. Гоню тоску прочь. Значит, надо мне быть сейчас здесь и заниматься делами сыроварни и школы. Значит, и вам надо быть тоже здесь. И свидеться нам тоже надо было непременно. Я писал вам, что глубже о вас думаю. Ну да я пока не хочу вас разговорами такого толка утомлять. Вы будете мой самый дорогой гость, Гаврила Ардалионович. И я безмерно счастлив. А Петербург, Москва и все, что там есть и что у меня было короткий срок – оно должно позже, значит, случиться. А может, и вовсе, не будет. У меня не будет. А у вас непременно все хорошо сложится. У вас там сестра, отец с матерью, генерал и Лизавета Прокофьевна, Коленька, другие ваши знакомства разного толка, привязанности. - Я сейчас не думаю о том, что там осталось. Вы правильно все сказали, князь, я здесь, я с вами. Мы едем к вам. И больше ничто не имеет значения. Я даже просил по делам меня дня три не беспокоить, не слать мне записок. Ну да там все гладко, я все оставил на надежных людей. - Это очень замечательно. Очень. Вы веселы были в начале нашего пути, смеялись, смотрели озорно на меня. А сейчас будто бы задумались о чем -то, Гаврила Ардалионович. Устали? Утомил я вас своей болтливостью, верно? Своими идеями и мыслями. Так хотелось скорее с вами поделиться всем. - Нет-нет, что вы, князь. Я рад вас слушать. Продолжайте, пожалуйста. Так мы быстрее доедем. Да за окнами такая красота вокруг. - Красота, Гаврила Ардалионович. Другая, но тоже истинная. Как и все вокруг. И тут взгляд князя вдруг заставил почему-то Ганю вновь смутиться. Что-то в голосе новое появилось, в интонации, а взгляд словно не таким простым стал. Ганя и сам не мог слов найти для него. Да не смотрят так на хорошего друга. Но показалось, скорее всего. От усталости и от собственных сомнений. Так долго они сидят уже подле друг друга. Уже наслушались и наговорились, насмотрелись вдоволь. Каждую деталь друг в друге изучить успели. Вспомнили о том, что подзабылось. - Ой, подъезжаем, приехали почти, Гаврила Ардалионович. Наконец-то. Часть 4 Дом у Мышкина был именно таким, каким Ганя себе его и представлял. Двухэтажное шале с балкончиками, огромной крышей и цветными ставнями. Такие дома всегда встречаешь с радостью и теплом, в них хочется заходить, осматриваться и становиться частью их бытия. Они не несут в себе той холодности, что присуща петербургским домам на узких улицах, бледно-желтым и коричневым. А здесь все совсем иначе. Здесь вокруг открытые просторы, много свежего воздуха и яркого чистейшего неба. В небе этом утонуть можно, как и в просторах. В зелени, что непременно появится через пару месяцев. Но и сейчас цвета вокруг очень красивые. И если чуть присмотреться, то можно увидеть горы вдалеке. Но они здесь кажутся ненастоящими, нарисованными. И краски все сплошь нежнейшие, успокаивающие. И снег еще видно. Снег кажется Гане совсем необычным. Потому что после дороги, когда он вышел из повозки, его тут же ветер обласкал со всей силой. Но ветер будто бы теплый. Солнце еще приветливее оказалось. А ведь всего лишь апрель. В Петербурге еще холода, пальто да шарфы, мало солнца. А здесь оно уже греет по-настоящему. Здесь все теплее. Рядом с домом еще две небольшие пристройки оказались, а от них уже и дорога, ведущая куда-то вниз, к другим похожим домам. - Вдохните полной грудью, Гаврила Ардалионович. Но будьте осмотрительны. Солнце пока еще лживое. Греет, но и ветер не дремлет. Снега еще не сошли окончательно, шарф ваш красивый очень вам пригодится. Завтра нам предстоит долгая и увлекательная прогулка. Я вам все покажу. Все осмотрите. И горы поближе увидите. А сейчас пора в дом, вот-вот стемнеет. И голодны вы, наверное. - Да. Пойдемте. Но как же хорошо, как здесь по-другому, князь. - Ничего. У нас в Павловске тоже было очень хорошо. Я скучаю. Но ни о чем не жалею. - Да, деревья будто бы другие. И горы. Где ж нам в Павловске такие горы сыскать? Альпы есть только здесь. -Вы абсолютно правы. И хорошо, что мы с вами, Гаврила Ардалионович, сейчас здесь. Внутри в доме Гане тоже все сразу понравилось. Генрих любезно проводил в гостиную и скрылся, а миловидная женщина лет сорока тут же заговорила с князем по-французски, спрашивая про ужин. - Дом небольшой, но мне и не надо пока много комнат. Только для друзей и компаньонов. Семьи у меня нет. Зато содержать его несложно. - Хороший дом, князь. Ганя искренне улыбнулся и вдруг, вновь, что-то необычное и новое во взгляде князя заметил. Тот смотрел на него пристально, словно все-все понимал, гораздо больше, чем озвученное вслух. - У меня к вам сразу будет предложение, дорогой мой друг. Уж поскольку мы с вами совсем не чужие люди, и вы у меня в гостях, то я предлагаю небольшую шалость. Исполните мою прихоть. Мы более не в Петербурге, здесь никого кроме нас с вами и моих хороших помощников и помощниц нет. К чему нам эти полные обращения? И вы меня все князем называете. Имя мое не помните? И вот тут Ганя готов был поклясться, что во взгляде Мышкина точно что-то новое появилось. Смелость и даже дерзость шаловливая, улыбка, хорошо скрываемая бородкой и усами. Да глаза выдавали усмешку и веселость без сомнений. - Помню, что вы, к…Лев Николаевич. Вы меня подловили. - Не хотел. Не с этой целью я вовсе, поверьте. По-новому, на «ты», мне самому неловко вас просить. Но по имени очень уж хочется. У вас тоже прелестнейшее имя, дорогой друг. - Я буду рад, если будете меня звать Гаврилой. - Ганей. Позволите ли? Ганя вновь этот легкий жар на щеках почувствовал. И то не от ветра, который тоже ему все лицо обветрить успел. То чувства внутри силу свою осознали и ощутили. - Позволю. Да. С превеликим удовольствием. А мне как же вас называть? Я по глазам вижу, что вы уже все сами знаете да придумали давно. - Вы очень прозорливы, Ганя. И это меня радует. Меня Леоном все зовут. Непривычно вам так будет? Скажите только честно, Ганя. - Леон. Очень хорошо и красиво звучит. Вы ведь и правда, Леон. - Ну все. Теперь я полностью спокоен. Теперь я сам вас в комнату провожу и распоряжусь об ужине. А вы не робейте, Ганя. Про вас я уже давно всем в этом доме рассказал. И, кстати, когда я увижу подарки из узелка вашего? - Я непременно возьму его к ужину. - Ловлю на слове. Но я помню, что вы и хитрец, Ганя. - Сейчас мне это не за чем. За ужином Ганя сел недалеко от князя, как накрыли. Не было излишеств, как в доме у Епанчиной Лизаветы Прокофьевны, но и наесться можно было до отвала. Все слишком ароматное и горячее. Подали суп с картофелем и копченостями, поставили пирог с грушами и изюмом, много сыра в нарезке и поверх супа. Не мудрено, если у князя сыроварня с компаньонами. Сыр Ганя очень любил, что уж тут скрывать. И аромат отовсюду доносился соблазнительный даже для сытого человека, а что уж говорить о голодном и уставшем госте. - Все по-простому, Ганя. Но все очень вкусное. А как сыры делаются, то я вам завтра же покажу. Вот вы удивитесь. - Что может быть лучше, чем горячий ароматный суп вечером с хлебом? - Только суп с моим сыром, - тут же ответил, немного смеясь, князь. И ловко положил кусочек сыра подле себя. - Сказал князь Мышкин. И в первую секунду Ганя и не понял сразу, что сарказм случился, немного сконфузился, взгляд опустил. Совсем расслабился, совсем позабыл обо всем. А он ведь гость желанный в этом доме. Но вдруг услышал сначала сдерживаемый смех, а потом и вовсе, подняв глаза на князя, заметил, как тот развеселился. И как ласково продолжал смотреть на него. - Именно от вас и стоило мне ждать такую шутку, Ганя. Именно от вас. Ваше остроумие прелестно. Все верно, у Мышкина – сыры. Про меня бы каламбуры писать. - Я все же прошу у вас прощения, Леон. Право, сам не понял, как оно так, сорвалось. Но на извинения князь только улыбнулся. И продолжил другую начатую тему. Про школу стал рассказывать. И тут же, конечно же, увлекся. Но Ганя был совсем не против. Он слушал бы и слушал его, до самой ночи глубокой. Смотрел бы на него, любовался и все глубже убеждался в своих к нему чувствах. Но князь предложил в гостиную перейти, чтобы туда подали чай травяной, чтобы удобно на диванах расположиться и продолжить в более интимной обстановке. Там же в гостиной вместе с небольшими пряниками и уже знакомый шоколад принесли. Все же сильным любителем сладкого князь оказался. Ганя и забыл об этом. Видимо, в Павловске тогда князь себя не так баловал. А чай с травами альпийскими оказался очень хорошим. От такого невозможно было отказаться. - Вы теперь сыты и довольны, мой друг. Позволите ли поговорить о вас? - Обо мне? - Конечно. Я вас с самого дня утомляю рассказами о своих делах и заботах, а теперь, когда уже все почти сказано, я о вас желаю говорить. Или у вас есть еще ко мне вопросы и сомнения, Ганя? - Сейчас не понял, простите меня. Устал, может быть. Но разговаривать очень хочу. - Ну коли хотите. Я тогда буду настаивать. Я полностью здоров и заметил, что и мысли мои, разум мой, чувства, все стало тоже немного иным. И рядом с вами это очень особенно выделяется. Чувствуется полно, Ганя. Очень. - Со мной? - Разумеется. Я давно так душевно и тепло ни с кем не разговаривал здесь. У меня нет близких знакомств. А с вами, всего через одно письмо ваше, я сразу понял, что возможна эта близость. И вспомнил, что мы очень понимали друг друга, когда дела наши вели, не касающиеся сердца, женитьб. У нас с вами много общего, получается. И я больше не посмею сказать, что вы простой, Ганя. Обычный человек. Я в вас, ввиду своей болезни, многого не рассмотрел, не смог увидеть и понять. А сейчас начинаю видеть. - Уж не мысли мои вы собираетесь прочесть, Леон? Это было бы нечестно с вашей стороны. - Смеетесь, Ганя. Вам я все позволяю. Все. Вы мне такие подарки в узелке прекрасные привезли, что я теперь все больше и больше хочу с вами разговаривать. - Обычные сушки с маком да книга. И возврат ваших денег. - Про деньги, право, совсем забудьте. Это больше нас с вами не касается. Вы настояли – я все принял обратно. И забудем. А вот сушки к чаю. И книга. Книга на родном языке. Я сегодня же начну ее читать. «Подросток», верно? Это должно быть очень интересно. Вы читали? - Я читал. Этот автор нынче моден. - Тогда мы после обязательно с вами обсудим. Я требую. - Хорошо, хорошо. Я буду только рад. Князь к вечеру тоже переменился еще сильнее. Но такие перемены были ему к лицу. В светло-голубом кардигане на простую кофту с воротом и в брюках широких, почти домашних, он стал для Гани еще милее и роднее. Совсем как в те времена, когда он часто бывал в Павловске. Где можно было изредка без пиджака выйти. На природе такие строгости совсем ни к чему. Но Иволгин и к ужину в пиджаке явился. Пока еще гость. И все кофты, и свитера в доме в городе остались. Один всего взял, для прогулки завтрашней. А в доме в нем жарко станет, раскраснеется и вспотеет еще весь. А в пиджаке да рубашке все же привычнее. А князю можно. Ему все идет и все к лицу. - И все же, вы успели переменить тему. Вернемся к вам. Ох, от чая я совсем раскраснелся да потеплел и подобрел сам. А ведь это всего лишь чай, не вино. Вино я вам завтра непременно предложу. Но и с чаем я рядом с вами меняюсь. - Я не знаю, что сказать на это. Ганя вновь смутился. Уже дело к ночи пошло, за окнами совсем темень наступила. А они все сидели в гостиной после долгой дороги и не хотели оба расходиться. Ганя сам бы ни за что не ушел первым от князя. Он не мог отвести от того взгляда. Но и Мышкин не отставал, становясь и настойчивым, и любопытным, и слишком деликатным, одновременно, в своих речах. И в каждую последующую минуту не знал Ганя, чего от него ждать. Но то в хорошем смысле, а не в плохом, болезненном. В князе его «светлость» осталась, безусловно, его чистота и доброта, ласковость даже некая, по отношению к Гане, но в глазах его голубых и лучистых, будто бы что-то более живое появилось, земное и осознанное, не божественное, а слишком человеческое. То же самое, чего в Гане было гораздо больше. Будто начинали в нем просыпаться желания и страсти понятные. В интонациях его красивого голоса, в движениях рук и пальцев, в позе, в которой он сидел перед Ганей, в его взгляде долгом и пристальном, в легких усмешках на аккуратных губах. Может быть, все это только казалось и виделось самому Гане, потому что он был влюблен. Но он это определенно стал замечать. - Скажите мне, про ваши мысли, про личные дела здесь, в Швейцарии. Про работу я вашу все уже понял и оценил. И там мне все ясно. А вот что у вас на сердце, Ганя? Хотите, я вам про себя сначала расскажу? Я теперь вам полностью довериться не боюсь. И мне хочется. Как огня, боялся Ганя таких мыслей и разговоров, но чувствовал ведь, что дойдут до них они. Это раньше все было сложно и трудно, неправильно как-то будто бы, слишком трагично. А что сейчас? Ведь нет ни Аглаи, ни Настасьи. Только они волновали их обоих, но совершенно по-разному. Только эти женщины стали роковыми ошибками для обоих. А теперь же, когда их нет более в их жизнях, совсем по-другому все сложиться может. Должно. - Хорошо, я скажу. Только после вас. А про вас мне узнать тоже хотелось бы. И за доверие вам спасибо, тронут. - После болезни мне сказали, что и жениться можно. И нужно даже. Ну, понимаете? Для будущего физического здоровья, гармонии. Я же теперь полностью здоровый мужчина, Ганя. И то, что припадки могло вызвать, лишнее волнение и перенапряжение, теперь мне больше не грозило. И конечно, я задумался. Что с женой все бы стало и легче, и сложнее. Но как же жениться, не зная никого близко и душевно? Если только совсем юную и молодую жену брать, чтобы род продолжить. А с ней не будет того должного чувства, которое по заказу и не появится. Согласны вы со мной, Ганя? - Согласен. И что же вы надумали? И голос чуть дрогнул у Гани, да он и не заметил, весь увлеченный и взволнованный словами князя. - Я надумал, что жизнь, пусть и одна, а обманываться я не хочу. И никого обманывать. Если только придут чувства – женюсь. А без них даже просто разговоры вести не стану. И решил заняться делами, Ганя. С делами у меня больше сладу, чем с сердцем. Сыроварня, школа, бумаги. Это все и заняло мои мысли. Вот так у меня все обстоит. Но вы же, Ганя, вы человек другой, вы совсем от меня отличаетесь. А не женились. И я все в толк взять не могу, отчего же? Переживаю. Неужели решили именно здесь счастье свое сложить? - Здесь? В Швейцарии, вы хотите сказать? - Конечно. Я при первом взгляде на вас сразу увидел какую-то надежду и воодушевление, радость и спокойствие, волнение, но легкое, трепетное. И все это очень привлекательно в мужчине. Это легко видится. Вы будто бы с открытым сердцем, вы готовы, нет, вы жаждете этого всего. Такого теплого, горячего, нежного и страстного. Ваши глаза сияют. Вы очень привлекательны. Даже я, право, способен попасться в эти сети, хаха. Ну что с вашим лицом прекрасным? Смутил я вас снова, да? Дорогой друг. Совсем разговорился да расшалился. - Смутили. Я…я …такое слышу от вас…князь. К чему эти шалости? Ганя с диванчика даже встал, заходил по комнате, губы кусая. А лицо и от чая, и от слов князя полыхало, как закатное солнце. И теперь уже сложно было вновь на князя взглянуть. Сердце стучало, и мысли не шли. Ни одной. - Простите, простите меня ради бога. Все, я умолкаю. Я совсем с вами разговорился, в душу к вам полез, в сердце. Но я же не со зла, я только от любви к вам теплой. И Мышкин тоже вскочил, встал рядом и глаз своих не сводил с Гани. И все ждал, когда ж тот взглянет на него снова. Простит за смелость и откровения. - Я виноват, виноват. Я давно ни с кем такой свободы не чувствовал. А во мне так много всего накопилось. Я прежний, но совсем другой. И на вас все и обрушил, не подумав. Плохо умею острить. Совсем не умею. Князь, наверное, еще долго так извинялся бы, стоя рядом, и ни за что бы это не кончилось. Но Ганя вернул мысли и самообладание, и на него снова посмотрел. Ведь, чем дольше он медлил, размышляя, тем сильнее князь стал бы догадываться об истинной причине его легкой обиды и волнения. А это ни к чему. Сегодня уж точно. - Да, вы другой теперь. Но мне нравится. Я вас прощаю, раз прощения просили. Можем продолжить разговор. - Нет, я не посмею. Мне теперь очень стыдно. Давайте лучше разойдемся спать, день был долгий и трудный. А завтра все с нового листа. И князь руку свою бледно-розовую протянул и улыбнулся. Ганя легко пожал ее и кивнул. На том и разошлись. Глава 5 В комнате совсем темно уже стало, Ганя все свечи потушил, лег в постель и глаза прикрыл. И хоровод беспокойных мыслей закружился с новой силой. И сердце забилось. Не сможет Ганя долго князя обманывать, и самому обманываться надоело. Ему ведь в глаза так искренне и наивно смотрят, сердце и душу открывают в первый же день, не боятся совсем ничего. Такого человека обманывать – уже грех. Уже недопустимо. Мышкин может его не простить, даже, если захочет понять, и не примет таким, какой он есть на самом деле. Такого, другого, которого он знать не знает. И будет прав, если прогнать решится, ничего не объясняя. Если его прекрасные глаза слезами наполнятся, сердце на части расколется, и он вновь помешанным сделается. Так легче ему ведь, быть не в своем уме, идиотом, нежели, чем довериться мерзкому Ганьке, настоящему Иуде-предателе, что его искренность предал, все его чувства светлые и дружеские растоптал. Долго ворочался Ганя в мягкой постели да славной ночной рубашке, уснул уж почти под утро, наверное, когда петухи петь готовились. Подумал, что князь вряд ли с петухами встает, значит, можно будет поспать хотя бы до десяти. Но проснулся Ганя в полной тишине, уже прямо днем, солнце высоко было. А никого не было видно и слышно, словно даже ходить по дому было велено бесшумно. Умылся, так как все приготовлено было, оделся и вышел на балкон, чтоб скорее проснуться. И такой вид ему замечательный открылся, что аж дыхание перехватило. Его комната, как и покои князя, на втором этаже располагалась, этаж высокий был, далеко от земли. И с длинного балкона открытого, целой террасы, можно было вдоволь на окрестности полюбоваться, вокруг половины дома обойти. И отовсюду вдалеке горы было видно, чуть в дымке, да леса и поля. Деревья рядом все сплошь уже к зелени готовились, скоро май. Скоро от зеленого всех цветов и оттенков да неба синего голова кружиться начнет. А пока еще чувствовалось во всем лишь раннее пробуждение. - С добрым утром, Ганя! Наконец-то вы встали, я уж так заждался, простите меня. Соскучился по нашим разговорам за ночь. Ганя голову в сторону красивого, любимого уже голоса, повернул, да с князем взглядом встретился. И с его ласковой улыбкой. Тот тоже, видимо, вышел из своей комнаты воздухом подышать. Да в теплый халат укутался по самые уши. - С добрым утром, Леон. Какой прекрасный день будет, да? - Непременно. Но не стойте, замерзнете без теплых кофт. Я-то уже привычный к здешним ветрам и температурам, а вы еще хрупки. Никому не велел вас будить. Приглашаю к завтраку тогда, все уж накрыто. - Тогда поспешим. И Ганя улыбнулся, террасу покидая. Князь был в прерадостном настроении и больше у самого Гани не осталось к нему никаких обид. Ну разве можно на такого человека серчать за простые дружеские шалости? Завтрак тоже порадовал простотой и обилием блюд. Ганя сам потребовал на вечер фондю, развеселившись, увидев вновь такое обилие сыров и вкусного хрустящего хлеба лишь из печи. На что Мышкин хитро усмехнулся, сообщая, что белое вино туда непременно добавляется, и от рецепта никто отходить не станет на его кухне. И Ганя кивнул, со всем соглашаясь. Рядом с князем он и вина не боится. Не способно оно тут ему голову вскружить, как в Петербурге. Да и здесь белое, а не проклятое красное, как кровь, опасное и непредсказуемое. Хотя сам князь и про красное рассказывал. Виноградников много в округе хороших. Насытившись, Гане тоже вновь разговаривать захотелось. Чтобы голос слушать, в глаза смотреть со множеством причин. Слуги их никак не беспокоили во время завтрака. - И что же, Леон, мы сейчас на прогулку по твоим владениям отправимся? Ты все показать мне обещался. И тут вдруг князь призадумался будто бы, не сразу ответ высказал. - Да, так и собирался сделать. Да проснулся вдруг, Ганя, с каким-то особенным чувством сегодня. Глянул в зеркало на себя, привычного такого. И понял, что перемен хочу. С вашим приездом взволновался весь, думал полночи, глубоко и о разном. И потому решил поутру, что хочу себя переменить для нового всего. У вас здесь новый виток жизни. Так и у меня теперь тоже, получается. Хочу бороду и усы сбрить. Скоро уж тепло настоящее придет, а солнце в горах смелое, палящее. Хочу лицо ему подставлять и улыбаться. И чтоб все вокруг видели мою улыбку. Так что чуть повременим с прогулкой. Я сперва к цирюльнику местному наведаюсь, тут недалеко совсем. Понял я, что ни к чему мне теперь эта бородка и усы. Я здесь уже все дела наладил, со всеми знаком, они мне доверяют. А в общество, где статусность свою показывать надо, я не собираюсь. Мне в деревне можно и без бороды походить. К тому же, у меня она быстро отрастает, так что мне таким юнцом, как вы, Ганя, все-равно долго не проходить. А глядя на вас уж очень захотелось. - Поедете, значит? К цирюльнику? - Поеду. Вам ни к чему – вы лучше отдыхайте, ешьте, пейте, меня ждите. Почитать можете, если хотите по-французски. - Так я сам могу вас, Леон, побрить. - Вы? - Да. Простите, но я в этом деле мастер. У меня негусто растет, но я отца своего с детства брею. Он меня как-то еще совсем маленьким взял с собой в цирюльню, а у меня и глаза загорелись. Я острых бритв совсем не испугался. Я всему быстро научился. Отец и пользуется мной до сих пор, когда мы не в ссоре. Князь внимательно слушал и в лицо вглядывался, да так пристально, что Ганя с огромным трудом лишь взгляд не отвел. Понятны были ему сомнения, да слова вылетели быстрее разумных мыслей. Ну как он так решился-то предложить князя побрить? Ведь совсем себя выдать сможет. Не согласится князь – это наверняка. Глупость все это. - А почему бы и не попробовать, Ганя? Я ведь полностью вам доверяю. Не чувствую никакого подвоха. - Подвоха? - Глупости. Пойдемте скорее тогда. На прогулку уже очень хочется. - Вы согласны? Да? - Конечно, согласен. Генрих сейчас нам со всем поможет, все подготовит. А я рубашку переменю, чтобы удобнее было. Вам надо как-нибудь подготовиться, что-то предложить вам, Ганя? Помимо мытья рук, разумеется. - Я тоже пиджак сниму, с вашего позволения. - Тогда Генрих зайдет за вами, как у нас все готово будет. Ганя подумал бы, что ничто не сможет его успокоить и сердце унять от мыслей перед бритьем. Да сверкающие бритвы подле князя как-то сразу настроили на нужный лад. И аромат мыла привел в успокоение. - Вам как удобнее, Ганя? Я буду участвовать в нанесении мыла или вам надо, как опытному, все самому? Князь, сидевший на стуле уже с запрокинутой чуть головой в простой белой рубашке с расстегнутым воротом, открывавшем почти полностью шею и даже немного ключицы, тоже настроил на нужный лад. Никаких шалостей, все очень серьезно. Гане предстоит его побрить, да так, чтоб ни единой царапинки. Иначе, кто он тогда, если не болтун, если не сможет справиться? И Ганя тоже в одной рубашке да в жилете остался, да рукава засучил. И Мышкин определенно точно по его предплечьям и кистям взглядом скользнул внимательным. Но это просто князь переживал, нервничал по-особенному перед важным событием в его жизни. Ничего такого значимого в этом жесте не было, как бы Гане этого не хотелось. Ганя на деле сосредоточился, словно финансами привычными занимался, а не бритьем дорогого сердцу князя. Одно дело себе самому через день-два сбривать лишнее, не слишком густую растительность, а сейчас надо на лице князя полностью внимание сосредоточить. - Полностью, Леон? - А? Что вы сказали? - Сбриваем все полностью? Или что-то оставляем? - А, вы об этом. И князь рукой по усам и бородке провел, словно в задумчивости. А потом поднял на Ганю свой ясный и вполне себе уверенный взгляд. - Полностью. Ничего не оставляйте. - Хорошо. Понял вас. Тогда приступаем. И Ганя в процесс погрузился. Тщательно мылом ароматным, явно местного производства, качественное, немецкое, всю растительность добротно намылил. И в руку взял опасное лезвие, сверкающее. Это точно немецкое, самое лучшее. Острое еще совсем и будто новое. И к князю склонился, ближе к вискам кожу натянул осторожно. Князь глаза чуть прикрыл и сглотнул. Ну пока еще дозволено, пока по щекам до подбородка двигаться предстоит, до горла и шеи далеко еще. Пусть сглатывает, раз так волнуется. А Ганя, как только взял бритву в руки, так сразу себя уверенно почувствовал. И на бровки князя старался не отвлекаться и тем более в глаза с чуть опущенными светлыми ресницами, длинными, как у девицы, не смотреть. И без того пальцами его кожи нежной касаться постоянно приходилось – сердце, глупое, тут же замирать начинало, но Ганька приказывал ему про себя, чтоб успокоилось, чтоб подождало так часто биться. Не дай бог рука дрогнет. Не простит он себе этого. И процесс захватил. Короткие и уверенные движения, повторяющиеся, вполне себе несложные, сменяли друг друга. И Гане лицо князя все больше открывалось, все милее становилось. Когда дошла очередь до усов, тут особенно осторожным Ганя сделался, замедлился еще сильнее – верхняя губа у князя оказалась тонкая, красиво-очерченная. А нижняя гораздо пухлее. - Голову чуть выше приподнимите. И не шевелитесь, не сглатывайте, Леон. Пару мгновений. И Ганя еще ниже к лицу склонился, почти уже дышал князю на только что выбритый подбородок, да еще не совсем гладко стало, надо будет повторить после горла. После опасного самого сложного места, не считая губы. И Ганя сам замер весь, в единый мускул напряженный превратился, чтобы уверенно пройтись опасным лезвием по горлу и по линии челюсти, и ниже. Князь совсем глаза прикрыл, можно было только заметить, как его грудь от дыхания частого вздымается, да как он пальцами в подлокотник вцепился. Но сложный участок был преодолен, Ганя аж сам выдохнул, пока лезвие смывал. - Теперь чуть влево повернуться надо бы. Князь с каким-то даже удовольствием чуть голову к лицу Гани повернул, да по нему взглядом скользнул, на губах задержался. У Гани аж чуть палец дрогнул, которым он кожу князя оттянул. Лучше бы глаза снова тот закрыл, к чему сейчас такие откровенные взгляды. Или кажется все это Иволгину? Мерещится в процесс бритья напряженного. Не мог в самом деле князь на него засматриваться. Неправильно это ведь. Скорее всего, просто степень его бритости про себя отмечал, рассматривал кожу вблизи. Любопытный. Да теперь сам Ганя дыхание князя на себе ощутил и тут же слегка от лица его отодвинулся. И смутился, сразу почувствовал, как уши краснеть начали. Ничего он с собой поделать не мог, в такой близости от князя никак он не мог с собой справиться окончательно. Лезвие, пусть и не дрожало, уверенно на щеках танцуя, а мысли путаться начали. Оказывается, это было сильнее Гани и его упрямства, его разумного выбора. Но хорошо, что он почти уж закончил, что совсем немного оставалось. Смотреть на князя оценивающе, со смыслом и значением Ганя все еще боялся – надо было закончить сначала. Но и без того уже успел увидеть всю красоту князя. Каким тот стал совершенно другим. Он сидел почти неподвижно, уязвимый и трогательно милый. Но смотрел теперь все в одну точку, в ожидании, в своей сосредоточенности. В настоящей серьезности. Ганя остатки пены мыльной легко убрал. И еще раз заставил себя внимательным пристальным взглядом по всей коже князя пройтись, чтоб все идеально было, чтоб закончено. Взял двумя пальцами за подбородок, не раздумывая. Да повертел голову князя в разные стороны. Тот марионеткой в его руках оказался на эти мгновения, не сопротивлялся и ни слова не сказал, хотя, уже можно было и говорить, и сглатывать. - Кончено. Перед зеркалом можете сами, Леон, лосьоном прижечь. А я пока бритву еще сполосну. Мышкин встал и с флаконом лосьона к зеркалу подошел. И замер, себя стал рассматривать. А потом прыснул на ладони да по щекам гладковыбритым похлопал. И тут вдруг: «Ай!» - Что, Леон? - Щиплется, Ганя. Где-то на шее, видимо, соскочила-то рука у вас. Ну да ничего не видно, мелко совсем, не переживайте. - Да как же так? Я и не заметил. Покажитесь мне, Леон. Ганя снова совсем близко оказался, да за подбородок князя двумя пальцами прихватил. И замер, осознавая, что делает вновь. Уже ведь все, с бритьем покончено, а он опять князя хватать вздумал. И в миг щеки у самого зарделись. Ганя к шее князя наклонился, чуть голову приподнимая за подбородок, и увидел тонкую царапинку сбоку. Все же случилось то, чего он так боялся. - Простите меня, Леон. Я не оправдал ваших ожиданий. И Ганя отпустил князя, шаг назад сделал и голову склонил, схватил полотенце, стал руки вытирать, прятать их от внимательного взгляда Мышкина. Но тот спокойно выдохнул и вдруг руками своими и накрыл руки Иволгина под полотенцем. - Полностью прощаю. Восхищен вами снова, Ганя. И безмерно благодарен. Ну посмотрите же на меня, скажите, как я вам теперь? Нравлюсь ли? Похож ли на себя прежнего? И князь слегка сжал руки Гани через полотенце, требуя ответов. Ну как тут устоять, как сомневаться? Ведь в голосе только тепло и нежность, благодарность искренняя. И Ганя поднял на него глаза. И тут же увидел улыбку князя, мягкую, кошачью будто бы, милую. Князь сам теперь олицетворял для Гани само слово «милый». С его голубыми ясными глазами, порозовевшими гладкими щеками, губами. Милый и совсем еще юный. Невинный и наивный, если бы не глаза. Голубые, чистые, но в них все прожитое отпечаталось, мудрость там скрывалась и понимание всего в этом мире. Долго мог Ганя смотреть в эти глаза, да уж и без того уже князь заждался ответов от него. Ладно, что руки его еще раз пожал и отпустил. - Вы похорошели, Леон. Ваше лицо благородно и чисто, как у святого. Нравитесь ли вы мне? Вы мне всегда нравитесь, всегда рад на вас смотреть. - Ганя, я так рад это слышать. Но не совсем ли я юнец? Мне ведь уже почти тридцать, хихих. - Да что вы? У вас же глаза мудрые, Леон. Красота в них особенная. - Особенная? Хм, ладно. Пора уже и на прогулку. Поспешим. И князь отошел спешно, по лицу и подбородку себя погладил и губу закусил, в раздумьях. - Собирайтесь, Ганя. Да спускайтесь. Не забудьте утеплиться. Пешком будем много ходить, я хочу непременно вам свои любимые места показать. - Хорошо. Я скоро соберусь. Не задержу нас. Глава 6 Апрель в шестьдесят девятом в Швейцарии выдался типичным: с ярким солнцем, сильным ветром, долгими снегами в горах и теплом на лице, которого совсем не ожидаешь; что кажется совсем ненастоящим, но греет обветренные щеки и губы, о весне напоминает и о скором лете жарком. И все говорили, что нынче в Женеве гораздо теплее сделалось, чем в прошлом году, что лето тоже быстрее нагрянет, что снег сойдет в один миг, когда уже не ожидаешь. Но Ганя потуже затянул свой зеленый полосатый шарф, едва только они с князем вышли на улицу. Их встретили сильный порывистый ветер и солнце. И чем дальше они уходили от дома, по тропинке, то поднимаясь, то спускаясь с холма, тем яснее ощущалась переменчивая погода. Но в низинах меньше было ветра, поспокойнее. А то совсем у Гани глаза заслезились, постоянно влагу смаргивал, да сильнее и глубже в шарф кутался. Но Мышкин уверял, что дальше теплее будет. Он даже шляпу свою не стал брать. Князь чувствовал себя вполне свободно и легко в огромном белом шарфе и в совершенно не зимнем тонком пальто, почти до пят, которое он застегнул не до конца. Пальто отливало серо-голубым и идеально шло князю с его голубыми глазами. Ганя позволял себе любоваться, пока они шли и легко разговаривали о местной растительности. Альпийские травы Ганя уже в чае распробовать успел у князя, да лаванду в пироге за завтраком ощутил, вкус она необыкновенный придала ему. Они спустились с очередного холма и вышли на равнину. Впереди все сплошь домиками было усеяно. - Сейчас глянем с вами, Ганя, как там сыр варится, и пойдем дальше. В сыроварне небольшой и деревянной Гане понравилось наблюдать за варением сыров. И встретили тут Мышкина радостно и с почтением. Один месье, представился месье Жираром, тут же Иволгину показал красивые золотистые этикетки от наборов сыров, что создавались при личном участии Мышкина, тот своим великолепным почерком и вывел все буковки на французском. Князь засмущался, засмеялся кокетливо почти что, а Ганя очень благодарил этого месье Жирара, что не побоялся все показать и рассказать. Конечно же, Мышкина с Иволгиным угостили сырами да от вина те пока отказались. После сыроварни и домов местных прошли мимо небольшого здания школы. - Здесь все еще устраивается только, Ганя. Еще дел много и вложений. Но на будущий год точно откроется. Я все силы прилагаю. С коммерческими делами у меня пока больше клеится. Но школа здесь очень нужна и важна. - Все у вас получится, Леон, я не сомневаюсь. Вы уже итак многого добились за короткий срок. Я рад. Искренне рад. - Мне помогали. И мне везет с людьми. С вашим бы талантом, Ганя, я бы точно быстрее со школой справился, все бы затраты рассчитал вернее и сроки. - Не преувеличивайте. Я думаю, что у вас толковые компаньоны, вы все правильно рассказали. - Спасибо, Ганя. А теперь идемте скорее в мои любимые места. И ощущаете, Ганя, как солнце сильнее палить начало? И ветер сменился. - Да, будто бы здесь намного теплее. - Так деревьев больше, мы с вами покинули холм. Но скоро вновь прохладнее сделается, когда к реке горной приблизимся. - Воздух здесь ни с чем не сравнится, Леон. - Дышите, Ганя. Дышите полной грудью, не бойтесь. И князь вдруг рядом оказался да ладонью по груди хлопнул себе, показывая, как дышать надо. И потребовал, чтоб и Ганя за ним повторил все в точности. - Дышите. И никакие болезни вас после альпийского воздуха не настигнут в Петербурге зимой. Князь привел вскоре Иволгина на особенное место. Так и сказал, что здесь ему лучше всего мечтается и думается все сплошь о счастье. Что здесь необыкновенную тишину нарушает лишь шум водопада. И главное, горы кажутся совсем близкими. Здесь они уже будто бы начинаются, здесь все ручьи и речки из талой воды, что вкуснее нет на свете. И что редко тут прогуливаются, так как через ущелье надо проходить. Дамы в платьях предпочитают другими дорожками, чтобы зонтики и юбки не запачкать. Ганя же с удовольствием шел за князем по камням через ущелье, взбирался и спускался, за собой следил, за своими шагами, но и про Мышкина не забывал. Тот увлекся. Загорелся, не чувствовал ни усталости, ни холода, ни солнца, ни ветра, ни валунов под ногами да прозрачных опасных скользких камней и ручьев. А после ущелья они на равнине большой оказались, здесь еще островками белоснежными снег лежал кругом, красивый, сверкающий на черной земле. А напротив, по вертикальной скале, водопад хрустальный струился, изящный, хрупкий. - Смотрите, Ганя, какой красивый. Летом здесь все в сочной зелени и в цветах. А вот там, сбоку, я себе замок представляю. Я ведь жил когда-то неподалеку от замка старого. Словно с картины из древней книги. А здесь сейчас мы помолчим с вами, водопад красиво шумит. Послушайте, Ганя, со мной. И они встали друг напротив друга, Мышкин в глаза пытливо уставился и пальчик к губам своим приложил, заставляя молчать. И замер весь, в слух обращаясь. Ганя тоже застыл, как эти скалы древние. Боялся дышать. А водопад пел свою шумную мелодию. - Ну вот, Ганя. Теперь вы тоже можете здесь помечтать о будущем. Непременно о счастливом. Хотя я знаю, что вы человек дела больше. Но у вас иногда такое лицо, Ганя… - Какое? И Ганя весь в ожидание обратился, так как Мышкин все рядом стоял, перед ним, да в лицо его внимательно всмотрелся. И потянулся весь к Гане, будто бы, сам, как водопад хрустальный, красивый до дрожи. У него в глазах небо отражалось, а щек, чуть порозовевших от ветра, явно прохладных и нежных, сильно коснуться захотелось. Потому Ганя спрятал скорее руки в карманы пальто. - В нем вижу всегда вашу юношескую, нет, даже детскую наивность, но не глупость, нет. Вы тоже мечтатель, Ганя, ваше сердце к истинным чувствам стремится. А взгляд у вас теплый-теплый, ласковый, радостный. У вас сейчас волосы совсем растрепались на прогулке… И Ганя поспешил своей шевелюры коснуться, оправить, как князь тут же его остановил, легко коснувшись края рукава. - Нет-нет, не трожьте. Не смущайтесь. Вы так еще милее и веселее с растрепанными волосами. Мне нравится. Вам идет сильно. И вы больше на тот самый Апервинд похожи. Вы приехали и стали для меня предвестником оттепели, Ганя. Тепла настоящего, понимаете? - Леон… - Ох, позволите ли мне убрать прядь непослушную с вашего лба? Ганя боится от глаз красивых взгляд отвести, а Мышкин уже к его лбу руку протянул. Иволгину ее в своей сжать хочется, да губами к ней прильнуть горячими, дыханием согреть. И он губы поджимает, и кивает лишь несмело. И тут же лба прохладные пальцы касаются нежно и приятно. И лицо князя еще чуть ближе, а взгляд его еще ярче, ослепительнее. И губы, растянутые в улыбке, манят к себе невыносимо. А еще у князя тоже волосы растрепались, но Ганя не осмелится их коснуться. - Вы как Апервинд, Ганя. Вы мне вселяете надежду на настоящее тепло не только на улице, но и в моем сердце. - Вы преувеличиваете, Леон, снова. Я ничего такого не делаю же… - Я бы поспорил с вами, но оставлю это до нашего вечернего ужина. А сейчас, ветер совсем разгулялся, нам пора бы вернуться. Здесь все холоднее и холоднее возле воды. - Да, идемте, Леон. Спасибо за это место. - Вы ведь успели помечтать, Ганя? - Успел. - Прекрасно. На обратном пути, спускаясь из ущелья, Ганя ровно так же не спускал глаз с князя, и верно сделал: тот на камнях мокрых подскользнулся с громким высоком криком, пошатнулся и стал назад падать, прямо спиной на эти самые камни. И головой. Страшно ужасно. В таком прекрасном месте не должна трагедия приключиться. Ганя сломя голову вперед бросился и князя подхватил под руки, а тот мгновенно от неожиданности за его предплечья ухватился и голову в его сторону повернул. И так взглянул, что у Гани сердце сжалось. Но руки крепко прижимали к себе князя. И не отпускали до того самого момента, пока Мышкин в полный рост не выпрямился да с камней не сошел в сторонку, чтоб по земле спуститься. - Держитесь за меня, Леон, пожалуйста. Я нас спущу. - Ну я ж не юная мадемуазель, ну что вы право, Ганя. Но мне так приятно, что, я, пожалуй, позволю вам меня спустить вниз. Устал я немного, ноги уже не так хорошо слушаются. А на вас, Ганя, могу смело положиться. И князь под руку Ганю взял, и весь будто даже прижался к его боку, пока они спускались из ущелья. И не сразу отпустил, пока дошли до тропы и равнины. И Ганя уже неловкость стал ощущать, так близко князь рядом оказался, так дышал громко и сладко, так голос его звучал звонко теперь. И столько всего в Гане вновь всколыхнулось знакомого, столько желаний, ранее именно к князю относящихся. Хотелось, чтоб долго-долго они еще с князем под руку так шли, как влюбленные на прогулке в тени сада. И переговаривались друг с дружкой, дыханием и взглядами согревая. Но на тропе к домикам солнце теперь палило с новой силой, кажется, что и снега совсем мало осталось. И в жар Ганю бросило тут же, едва они из ущелья прохладного с водопадом вышли. Князь руку его отпустил и на два шага отошел, тоже шарф ослабил поскорее и лоб вытер. - А я говорил, Ганя, что вы Апервинд. Смотрите, как сегодня днем тепло сделалось. И ветер теперь ласковый, ласковый. - Да, заметно потеплело. На обратном пути с прогулки мы с вами точно не замерзнем. И дошли бы они без происшествий до самого дома, да им на пути три прелестные девицы встретились со служанкой средних лет. Они благородно князю поклонились и улыбнулись. И поскорее вперед ушли, глаза пряча. Ганя и не обратил на них внимания никакого, а князь проводил внимательным взглядом. - Это сестры и кузины Беккер, Ганя. Живут по соседству. Уж целый месяц зовет меня их маман в гости, хочет, видимо, сосватать одну из дочерей или племянницу. А я все делами занят, не иду. Так я уж говорил вам, что теперь мне женитьба не интересна без сильных чувств. А ни одна из их семейства не произвела на меня должного впечатления. Но сейчас я другое заметил, Ганя. - И что же вы заметили, Леон? Я на горы любовался в этот момент, я не успел оценить. - Горы отсюда прекрасные открываются. Мы с вами обязательно к ним еще ближе вернемся, когда-нибудь, верхом. Да-да, не удивляйтесь так, мне теперь очень даже можно и врачи рекомендовали. И водопад Рейнский я мечтаю увидеть. Он настолько огромен, что даже представить нам с вами сложно будет. А какая у него мелодия, ух! Ганя! Поскорей бы. Но я отвлекся опять. Ах, Ганя, умело вы тему переменить смогли. - Даже не пытался. Так что же вы заметили, Леон, в семействе Беккер? - Да все то же самое, Ганя. Вы сразу нравитесь всем вокруг. Всем. Я даже нервничать начинаю. - Леон, что вы? О чем вы говорите? - Беккер точно маман все расскажут, да начнут писать ко мне, спрашивать, кто это у меня в гостях нынче был. Такими взглядами вас, Ганя, девицы провожали. Если только мы с вами к ним с визитом явимся, то вы точно женитесь, Ганя. Вы слишком хороши. Вас просто так не отпустят. И снова Иволгин смущение ощутил, щеки, и без того обветренные, розовые, ладонями потер, да взгляд опустил под ноги, где камушки редкие искусно рассыпались по дороге. Пнул один из них носком ботинка. И что такое опять Мышкин говорит? Зачем такие громкие неловкие слова? Как их понимать, вообще? Он сосватать, что ли, собрался друга? Надо сразу все объяснить толково, чтоб недоразумений не было. И чтобы не возвращаться к этому странному разговору. Задевает князь самые тонкие струны души своими словами, даже на непредвиденные эмоции будто бы выводит умело. Ганя взгляд поднимает и к князю почти вплотную подходит, за плечи берет и заставляет на себя посмотреть. И видит, что Мышкин замирает весь, но нет ни испуга, ни удивления. Будто бы он ждал такой откровенности и смелости, надеялся. И слишком довольным выглядит. И слишком красивым в это мгновение, что у Гани на секунду, буквально, сердце екает и дыхание перехватывает. Прижать к себе князя хочется, да в волосы его лицом уткнуться, а после – к губам его припасть, теряя сознание. Теперь совсем невыносимо так близко рядом с ним находиться. И если князь прочтет сейчас все его желания запретные по глазам, по губами, по сжавшимся в нетерпении пальцам на плечах, по дыханию – он будет только рад, честно. Вместе с уверенностью и сила в голосе появилась. - Дорогой друг, Леон. Я хотел бы сейчас окончательно все вам прояснить. Я не собираюсь жениться в Швейцарии. Не интересует меня нынче женитьба, не таких перемен я в своей жизни хочу. Поэтому все ваши комментарии о Беккер и обо всех других ваших соседках и знакомых мне заранее скучны. Давайте больше не будем об этом говорить, хорошо? А если у вас переменились ваши желания, если вы хотите посетить кого-либо с визитом, то, прошу вас, без меня, не сообщайте мне об этом. И на этом кончим эту тему, прошу вас. И простите за настойчивость. Ганя отпустил князя, отошел на два шага и лицо снова потер, волосы тронул растрепанные и глубоко выдохнул, уже немного краснея. - Спасибо, Ганя, что так настойчивы. Я снова восхищаюсь вами. И все понял, будьте уверены. Я все понял теперь, дорогой мой друг. Идемте скорее домой тогда. Я уже снова голоден и устал. Да и вы тоже явно устали, столько эмоций и впечатлений у вас. Я после обеда вас одного оставлю, не беспокойтесь. Отдохнете, как следует. - Спасибо, Леон. Идемте скорее к вам домой, да. Глава 7 За окном уже начало темнеть, когда Ганя проснулся в постели и перевернулся на спину. После прогулки во всем теле все еще чувствовалась усталость, ломота да недомогания, да голова все была мутная; глаза открылись, а узнать ничего вокруг будто бы не получалось. Но потом пришли воспоминания. Был сытный обед, как положено у князя в доме, с горячими сырными блюдами и свежим, хрустящим хлебом, с мясом с замечательными подливами, ароматным чаем со сладостями. Но говорили они немного в этот раз, коротко вспомнили о прогулке, Ганя нахваливал блюда, а князь все больше молчал и кивал. Но то и к лучшему. Они сразу же после чая и разошлись по комнатам, пожелали друг другу хорошо отдохнуть. Князь сказал, что тут же за «Подростка» возьмется. А Иволгин хотел подумать в тишине да в одиночестве о том, что с сердцем у него теперь творится, да с мыслями, да с желаниями. Молчать и все скрывать совсем уж нет сил. Если хочет дружбу сохранить и верным честным компаньоном для Мышкина стать. А мысли такие стали посещать светлую его голову, он уже увидел, как со школой может скоро помочь. И Ганя лег на мягкую постель, расслабился, начал думы думать, вспоминать прогулку, да уснул крепким послеобеденным сном. На таком свежем воздухе, надышавшись полной грудью, да находившись вдоволь, немудрено это. И, проснувшись, не сразу и понял Ганя, сколько проспал. Но сладко было, глубоко он уснул. В комнате совсем темно сделалось, и Ганя свечу зажег. У князя по всему дому свечи были да лампы встречались, что недавно в быту появляться стали. У него хорошее наследство, он даже здесь, в сельской местности, обо всем подумал заранее. И едва он собрался встать с постели, рубашку оправить да сверху жилет с пиджаком вновь надеть, как дверь в его комнату отворилась. Сначала, ничего за ней не было видно, одна темень. Да ветер в ставнях завыл отчаянно из-за сквозняка. А после – силуэт появился, человеческий да вполне узнаваемый. - Леон? Что вы? Что-то произошло? - Да все мне теперь ведомо, Ганечка. О ваших чувствах и мыслях. И вошел князь в комнату со свечой в руках. Такой же, каким и был за обедом, в домашнем халате до пят почти что, в рубашке простенькой и в тапочках домашних. Причесанный и со щеками, порозовевшими от ветра. Да сразу прямиком к кровати направился, подошел близко и сел вдруг на край, свечу рядом поставил. Но не стало темнее, все Ганя смог различить на его лице красивом и миловидном, теперь, когда он выбритый был полностью. И испугал его взгляд князя. Темный, проникновенный, будто бы колдовской. Ну да это Гане со сна могло и померещиться. Да от света свечи заженной. - Что же вы, Леон? О чем поговорить хотите? - О твоем тайном, Ганька. О том, чего ты боишься и стыдишься. О чем солгать мне хочешь, да я все знаю наперед. - Что вы знаете? Я не узнаю вас, Леон, право… - И не надо. Зато я вас очень знаю. И все вижу, все ощущаю. И князь вдруг одеяло одной рукой резко с Гани скидывает, да руку уверенно на ногу ему кладет поверх брюк, хватается, да к себе тянуть начинает. И все сильнее его пальцы в кожу впиваются. Сила в нем неведомая, страшная, Ганька теряется и от кошмара очнуться хочет поскорее. Да не может, чувствует и видит все, как наяву. Слышит, как ветер в ставнях и между бревнами завывает, стонет отчаянно. И как пламя свечи дрожит, вот-вот потухнет. - Леон, что вы!? Отпустите меня немедленно! С ума сошли? Ганя хочет вскочить, тут же и руку убрать князя, так как больно уже становится от его хватки, но не может пошевелиться. Не слушается его тело совсем. А Мышкин уже кожу продавил ему ногтями, кровь на штанине проступила алая, да от боли кричать хочется, а не можется совсем. Пот холодный на коже выступает, да судорогой сейчас все тело сведет. А там, где кровь, жжет больнее всего. Глаза у князя тоже кровью наливаются, губы алеют, гримаса совсем страшная на лице появляется; его всего будто в припадке скорежило, вот-вот затрясется. Но он продолжает говорить страшным голосом. - Ты плоти моей хочешь, я знаю. Ты мерзкий и грязный, Ганька. Ты дружбой нашей не дорожишь, ты обыкновенный человечишка, со страстями низкими. Убирайся отсюда, Ганька-Иуда, убирайся. Пока я всю постель твою кровью не окропил. Мерзкий ты, Ганька, мерзкий. Ненавижу. - О господи боже мой… Ганя от боли невыносимой зажмуривается, слезы горячие чувствует и вдруг просыпается в своей постели. Вскакивает и лицо горячее трет, слезы по щекам растирает отчаянно. Ногу трогает – ничего, просто занемогла немного, плохо чувствуется. Ганька ее растирает и дышит глубоко. Свечу зажигает и по комнате начинает прохаживаться, стараясь наваждение из сна прогнать. От кошмара лютого избавиться поскорее. В комнате у изголовья кровати графин с водой стоял, Ганя взял его да чуть не выронил на пол, руки тряслись страшно, как у помешанного. Испил воды большими глотками да решил из комнаты выйти, спуститься в гостиную, к князю. Поскорее. И немедленно во всем ему сознаться, собрать вещи и уехать, на ночь глядя. Пока беды не случилось. Но не нашлось никого в гостиной. Ганя на диван присел, осматриваясь, дышал все еще часто, пальцами дрожащими рукава рубахи перебирал. - Что-то изволите? С сильным акцентом, но по-русски, обратился к нему Генрих, появившийся тут же в гостиной. И посмотрел учтиво, взволнованно. Доверился ему Ганя сразу. - А где князь? - Леон у себя, отдыхают. - Благодарю любезно. - Пригласить? - Нет-нет. И Генрих поклонился, ушел так же незаметно, как и появился. Но будто после его появления в гостиной дышать стало легче, светлее сделалось, не смотря на темень за окнами – ужинать уж скоро пора. Да Генрих больше свечей да ламп зажег просто. И не успел Иволгин в думы свои беспокойные вновь погрузиться, как на лестнице князь появился. Уже не в халате, а в домашнем и уютном костюме, явно к ужину выбранному, причесанный вновь, весь будто бы благоухающий и сияющий, как столовое серебро. Неужели ради гостя так расстарался? - Ганя, вы уже спустились? Как хорошо. А я так сладко спал, как младенчик, что и во времени потерялся. Хотел почитать да бумаги посмотреть, но сон меня настиг после прогулки. И волшебные все сновидения были, преприятнейшие. А вы как отдохнули? Проголодались же? Я тогда велю ужин накрывать. И как быть-то теперь? Как в глаза смотреть и на улыбку отвечать, как спокойствие сохранять и равнодушие, не выдать как себя после столь ярких сумрачных сновидений? Да Ганя знал-то, сразу почувствовал, что это совесть с ним его заговорить осмелилась. Что больше не будет ему покоя в этом доме рядом с князем. Что два выхода – уехать раньше срока, ни в чем не признаваясь, да в Петербург серый скорее вернуться, забыть обо всем, похоронить заживо мечты о близком теплом счастье. Или второй выход – признаться, броситься в омут с головой, сгореть в нем до тла, потерять все и сразу, но перед собой честным остаться и перед князем. Полностью судьбе-злодейке довериться. И будь что будет. Ганя на князя смотрит и кивает учтиво, пока тот рядом садится на диван. - Да, проголодался. Отдохнул великолепно, Леон. Велите накрывать. Пока ожидали ужина, беседа непринужденная полилась сама собой. Не мог Ганя подле князя оставаться безучастным и сумрачным, не мог не смотреть на него с восхищением и ласковым обожанием, не мог не загореться его же идеями и мыслями разного толка по самым разным вопросам. И так легко с ним было, так правильно и приятно, что всякая грусть и печаль тут же покинули его голову. Только теплые чувства остались. А ужин превзошел все ожидания. Обещанное блюдо из расплавленного сыра и вина оказалось безмерно вкусным. А еще подали мясо и картофель. Князь распорядился и о бутылке красного вина местного разлива. Генрих очень умело его открыл и разлил по бокалам. Ганя лишь пригубил – Мышкин и не настаивал, но вино сразу задурманило своим необычным цитрусовым флером и заворожило глубоким цветом в бокале. Вместе с сытным ужином тоже захотелось немного выпить, чтобы вновь ощутить легкость в теле и мыслях, но не дурман и беспамятство. Князь тоже к бокалу нечасто возвращался, но глаза-то у него заблестели вскоре, никаких сомнений. Еще красивее он для Гани сделался, еще милее, слегка раскрасневшийся и все такой же радостный и ласковый. - И как же вам фондю, Ганя? - Я бы не стал в сыр ничего добавлять. А так, его вкус немного теряется. - Но так решили на этих землях, мы не должны ничего менять. - Зато хлеб у вас наивкуснейший. Очень сытная еда, Леон. - Тогда, не пора ли нам в гостиную для разговоров переместиться? И все будто бы не впервой в этом славном доме, а сердце у Гани часто-часто бьется, когда он князя слушает да в глаза ему смотрит, пока тот вновь о школе да о времени в больнице вдруг вспоминает, делится сокровенными мыслями и чувствами своими, личными трагедиями и победами жизненными. Вино еще больше ему язык развязало, да и все упростило при этом – нет теперь никакого второго дна и подтекста в речах и действиях князя, он весь, как на ладони. И больше не задает компрометирующих вопросов, интересуется осторожно и постепенно. И Ганя думает, что все меньше и меньше времени для них двоих остается. И вдруг в себе силы находит новые, чтобы первому по узкой дорожке ступить перед тем, как он в пропасть сорвется. - Леон. Я все же хочу мыслями поделиться …с тобой. Не дают они мне покоя. И не замечает Ганя, как на «ты» вдруг переходит, как прежде в Павловске они общались. По-дружески совсем, без стен и преград, без утайки. Да в те времена другое совсем их разделяло. Там ведь болезнь была, там другие люди, другие стремления. Там ведь совсем иным и сам Иволгин был. И по-другому из его уст это «ты» к князю звучало. Тогда он ничего в него не вкладывал, он ни на что не надеялся, он был злее и упрямее, он преследовал совсем другие цели. У него другие желания были, когда он рядом с князем тет-а-тет оставался. А теперь все так сильно переменилось. Сам Ганя переменился. И теперь лишь одно сердце всеми его поступками управлять вздумало. А оно у него смелое, оказывается. И очень горячее. - Ганя? Мы не договаривались, но я рад, очень рад. Я тоже все думаю, что ни к чему нам с тобой эта условность светская. Не чужие мы люди, Ганечка, давно не чужие. - И все же не всем еще самым сокровенным я с тобой поделился, не всем. И трудно мне этот шаг сделать. Но гляжу на тебя… - Ганя, ты совсем меня заинтриговал. Князь весь выпрямился, приосанился, руки на коленки ровно сложил, слушать приготовился. А у самого и на щеках румянец рваный выступил, и кончики ушей окрасил. А глаза сапфирами засверкали в вечерней полутьме при свечах. Красиво, что аж дышать трудно становится. Но нет уже обратного пути назад, не позволит сердце. - Гляжу, Леон, и не могу глаз отвести от тебя. Теперь больше точно не смогу. Ты столько показал мне за эти дни, столько открыл всего. И в себе, и во мне. Но и без того все уже было во мне. Когда я писал к тебе, когда добирался, когда встречи ждал на площади. Ты говорил ведь когда-то, что я обыкновенный человек… - Нет-нет, Ганя, я больше так не считаю. Я больше в тебе всего увидел и распознал. Но, прости, я перебил тебя. - Я знаю. Да, ты больше и глубже увидел. И мне приятно это. Но я меньше тебе открыл, чем должен был. Я ведь обманываю тебя, Леон. Прости, прости меня. - Ганя! И в едином порыве Ганя хочет лицо в ладонях спрятать, но вдруг ощущает к ним теплое касание пальцев Мышкина. Тот к себе их тянет, держит крепко, греет. - Ну что ты такое говоришь, как же так, обманываешь? Вино тебе в голову ударило, что ли? - Не вино. А ты. Ты. От тебя я места себе не нахожу. А без тебя совсем бы сгинул. Совсем. Понимаешь? И Ганя крепче сам за руки князя хватается, да ему на колени их кладет и вдруг сам ниже опускается и лбом их касается. Словно покаяться желает, перед Богом своим, перед князем с чистейшими голубыми глазами с божественным светом, перед светлым ликом его, который ослепляет красотой, но не божественной, а людской, настоящей. Той красотой, которую любить хочется всем сердцем, душой и телом. Ганя глаза крепко зажмуривает, не давая слезам ходу. Все, на краю он уже теперь, у самой страшной пропасти на последнем волоске держится. За руки теплые князя, за его близость сейчас цепляется. Замер в ожидании, что оттолкнут его сейчас, что все и решится разом. Но князь одну лишь руку высвобождает да волос Гани касается очень мягко и осторожно. Гладит, как матушка в детстве, нежно и трепетно, ласково. Не осуждает ни в чем, не бранит, не отталкивает от себя, как неверного предателя, как Иуду, которым сам Ганя себя обозвал мысленно. - Ганечка. Ты ни в чем меня не обманывал. Не сужу я тебя, не злюсь и прогонять не собираюсь. Я же разглядел тебя. Я больше теперь могу и понимаю. И я смотреть тебе в глаза хочу. У Гани сердце из груди вот-вот выскочит, да руки похолодели бы, если бы Мышкин не держал их своей. Но от слов князя и легче становится. Сильнее между ними чувства, чем он думал. Чувствует он сейчас много слишком, в словах князя нежность слышит и волнение. Трепет настоящий. И глаза на него поднимает, всхлипывает легко, но слез нет почти на лице, лишь под веками жжется. - Леон. Не прогонишь? Все понимаешь? И князь в его лицо вглядывается и прохладными пальцами щеки касается, ближе придвигается и замирает. И слова его, голос, под кожу забираются теплом и нежностью. - Все понимаю, все чувствую. И сам, сам чувствую. Ты же такой красивый, такой хороший. Такой. Ты мне очень дорог. Очень. Я так тебя ждал. А как увидел вновь, как заговорил, как в глаза твои прекрасные, зеленые, яркие, посмотрел, так и пропал. Совсем пропал, Ганечка. - Ты пропал? Ты хочешь сказать, что тоже мужчину во мне увидел? Я же не о дружеском тепле сейчас тебе говорил. Я о другом, Леон. - Тише, тише. Я знаю. И я о поцелуе нашем грежу уже не первый час. - Леон. Ганя поверить не может, но глаза прикрывает, когда его губ сомкнутых очень легко и мягко губы князя касаются, как лепесток розы. И боится ответить, малейшим движением спугнуть и смутить. Мышкин сам не понимает, что творит и на какой путь ступает. Но после первого следует и второй поцелуй, в уголок губ, в один, а потом во второй. И потом князь несмело улыбается и в глаза смотрит ласково. - Я же правильно все делаю? Или ты мне сам показать хочешь? - Хочу. Очень хочу. Все правильно. Ганя не помнит, но его рука князя к себе за голову тянет, словно живая, словно не ему уже принадлежит, а подчиняется кому-то другому, кто страсть сдерживал. И Иволгин в губы князя впивается и целует, ощущает, как они раскрываются ему навстречу несмело, и снова целует, своими прихватывает, пьет с них долгожданный вкус и трепет сцеловывает, себе забирает. И тоже не может сразу остановиться, после губ поцелуи порозовевшим гладким щекам достаются, подбородку, прикрытым дрожащим векам, бровям. Ганя сам лицо князя обнимает бережно и зацеловывает нежно-нежно, но уверенно. У него так много чувств и желаний, он не может сразу с собой совладать. Он это прекрасное лицо давно уже целовать и ласкать хочет. Он голову вот-вот потеряет совсем. И останавливается, когда после очередного поцелуя в приоткрытые губы князь ответить пытается, а после, что-то сказать старается. - Ганя, Ганя… - Прости. Я. Я…я так ждал. Так хотел. - Я тоже. Но ты такой беспокойный, ты будто сам сейчас в обморок упадешь. Ступай в мою комнату и жди меня. Жди меня там. - В твою комнату? Иволгин слегка от князя отстраняется, руки трясущиеся убирает и, наконец-то, глубокий вдох делает. Он и правда совсем ничего не понимает, он в предобморочном состоянии будто бы, а не хочет из реальности уходить. - В мою. Помнишь, она совсем рядом с твоей? - Помню. Да. - Иди туда сейчас и жди меня. Я распоряжусь здесь со всеми и приду. - Хорошо, Леон. - Хорошо. Да. Очень хорошо, Ганечка. Глава 8 Комната у князя немногим больше гостевой комнаты, что Гане назначили, да все тут о делах и о самом хозяине говорило. Хотя была и отдельная кабинетная комната на первом этаже со скромной библиотекой и большим письменным столом со всеми нужными принадлежностями. Да и в спальне место для рабочих дел нашлось и для книжного шкафа, явно еще от прошлых хозяев оставшегося, так как тот совсем старинным показался, еще прошлого века. На стенах кругом картины с пейзажами висели, да все местных творцов явно, там сплошь горы, Альпы, были изображены, да просторы сочно-зеленые с маленькими домиками и богатыми шале. У самой дальней стены кровать была, застеленная тяжелым расписным покрывалом, да усыпанная белоснежными подушками, большими и малыми. И тут же столик, тумба, еще один огромный шкаф. И всюду свечи да лампы, чтобы было больше тепла и света. Ганя к одной из зажженных свечей подходит и замирает, на пламя, дрожащее, засматриваясь. Красиво. Тепло и светло. Спокойно всегда рядом со свечами, они всегда успокаивали, но только не в данный момент, не в эти минуты, когда Ганя стоял у изголовья кровати князя и восстанавливал дыхание. И потом губ своих коснулся кончиками пальцев и глубже вдох сделал. - Что же я наделал, Леон? Левушка, мой дорогой. Любимый мой. Как же мне теперь покой найти? Много мыслей разом всяких в голове у Гани роилось теперь. Что скажет ему князь? Как они теперь будут друг с другом, будут ли разговаривать, как прежде? Захочет ли тот еще поцелуев? Или это вино ему в голову ударило? Им обоим. Ганя на кровать вновь взглянул да тут же предстал перед ним образ Мышкина, как тот спал тут совсем еще недавно, как подушки обнимал и касался их лицом и волосами. Как сладко ему было в сновидениях теряться и просыпаться. И сильно вдруг захотелось рядом с ним здесь оказаться, вместе засыпать в тепле под этим покрывалом и толстым одеялом, слушать его голос и дыхание совсем рядом, ощущать его в своих объятиях, чувствовать его близость. И быть любимым. И любить, не бояться и ни перед чем не останавливаться. - Ганечка, что ж ты дверь не запер совсем? Ну я сам, ничего. И на ключ закрою, хотя никто меня и не тревожит здесь никогда. Ганя из грез своих выплыл и на князя обернулся. Тот у двери замешкался немного, замок заело старый, видимо, да тоже к нему тут же направился. И совсем другой теперь он стал будто бы. Решительным шаг у него сделался, да взгляд в полутьме свечей сверкнул будто бы. Но не так, как во сне все было жутко и страшно, теперь другое было, словно звезды в ясном иссиня-черном небе сверкали. Красиво. Волшебно. А Ганя хотел ответить, что и не подумал бы дверь запирать в чужой комнате, да голос словно пропал, ни звука. И не успел он и рта открыть, как Мышкин тут же подле него оказался, близко встал перед ним и руки к его воротнику сразу протянул, да не решился, на плечи мягко опустил. В глаза лишь мельком глянул, да занервничал тут же, губу закусил, задышал часто. И Ганя сам забыл, как дышать. Но теперь проще стало, не так страшно, когда теплые ладони князя на плечах, когда он близко и ласков пуще прежнего. Гане тоже его коснуться хочется, да не смеет он пока руки поднять. Но смотрит с ожиданием, видит, как мысли у Мышкина в слова собираются, как он еще ближе к нему тянется и за лацканы пиджака берет, шелкового галстука у самого горла касается. Ганя к ужину приоделся почти что по-деловому. Рубашка, шейный платок, пиджак, да все из тканей только мягких и домашних, не официальных, не богатых и не полных лоска и изящества. А князь, и вовсе, по-домашнему, да ему самый простой халат был к лицу и придавал шарма. Лишь рубашка нижняя легкая под халатом да брюки домашние. И князь шейный платок пальцами дрожащими развязывает и говорить пытается скоро, прерывается, по рубашке да по лацканам Ганю поглаживает. Но не отходит, а все ближе и ближе будто бы оказывается. И Ганя взгляда от него отвести не смеет. И рукам его ловким помешать не пытается. Но чувствует, как и его дыхание учащается, как кровь ускоряется, как горячее она становится. Как всюду в его теле жар разлиться стремиться скорее, нагревая изнутри и снаружи. Как румянцем покрывает не только лицо, но и шею, кончики ушей. Но и у Мышкина лицо красным делается, теплом от него веет, ароматами душистыми да чем-то новым, желанным слишком. - Ганечка, я тебе сказать не успел ведь совсем да сейчас самое время. Я в любви юнец совсем, поцеловал тебя, потому что хотел и хочу, да дальше поцелуев и не знаю почти ничего. Я же больным был большую часть жизни, не хотел и не умел. Да в Петербурге думал и мыслил иначе совсем. А с тобой, рядом с тобой, - и князь чуть замедляется и со словами, и с действиями, в глаза вдруг заглядывает внимательно. И Ганю обжигает этот взгляд, в нем глубина, дна не видно, в нем желание такое знакомое и опасное плещется. И князь губы облизывает, говорить продолжая, а ладошки поверх рубашки тонкой на груди Гани кладет. – Я же весь сам не свой сделался, Ганечка, мой дорогой. Я от твоей красоты и взгляда твоего голову совсем теряю. Если ты обнимешь меня да поцелуешь, я совсем чувств могу лишиться. Но и знаю, что больше всего на свете хочу этого. В объятия твои хочу. И замолкает Мышкин, и смотрит в глаза с трепетом. И Ганя его обнимает бережно за талию, руки на мягкую ткань халата кладет. И улыбается, чувствуя и превосходство свое, и важность, и то, что от него тут все зависит. Что князь, и вправду, как младенец, в любви. Хочет его целовать, хочет прижаться к нему посильнее, хочет всего себя отдать, да не может решиться, конфузится и взгляд опускает. Но он и без того уже так много показал и сделал, он чуть смелее и Иволгину свою смелость передал через касания. Ганя его руки в свои берет и целует пальцы дрожащие, совсем бледные и тонкие в его руках, изящные. И теперь есть в нем та же уверенность, что одно на двоих у них желание. Что не лгут глаза князя и его слова. - Леон, милый мой. Не страшно, что ты в любви юнец. Все мы трепетны и боимся, когда рядом с самым дорогим сердцу человеком оказываемся. Но чувства нам помогут. И сколько бы не было до этого влюбленностей, да просто охотников до наслаждений, все неважно. Все забывается. - Но ты ведь не такой юнец, как я. Ты все знаешь и умеешь. Я с тобой познать хочу. - Не лукавь, Леон, - и Ганя улыбается, смелеет, касается гладкой щеки князя и нежно вниз от виска до подбородка ведет, красотой его любуясь. – Ты не такой уж юнец. Ты больше знаешь и главное, чувствуешь, чем показать сейчас хочешь. И поцелуи твои не так уж невинны. - Я еще больше хочу. Теперь Ганя к себе князя сильнее прижимает за тонкую талию, целуя медленно и сладко. А тот руками его за шею обнимает, да в волосы пальцы запускает. И еще лучше, еще жарче становится, когда князь шеи касается оголенной все еще прохладными пальцами да под ворот рубашки пробирается. По Гане, словно молнией ударяет, голова совсем кружится от поцелуев князя. Он всего себя в них вкладывает, отдает искренне, по шее и щекам гладит, целует легонько напоследок. Ганя его дрожащие ресницы вновь замечает и решает губами скул жарких коснуться и на шею спуститься. Халат на князе развязать неспешно, пока тот новыми для себя поцелуями наслаждается и глаза прикрывает, утопая в их нежности. Ганя и сам не вспомнит, кого так целовал в последний раз. Мышкин очень осторожно и умно намекнул ему, что знает обо всем, что смиряется со всем прошлым любимого и доверяет ему теперь во всем. И себя доверяет без остатка. Но Ганя ведь все помнит, мысли стремительно в его голове проносятся, и он крепче талию князя сжимает. На спину под халат руку ведет и по тонкой ткани рубахи гладит. Здесь уже горячо, здесь уже вспотевшая спина князя ощущается. И можно легко коснуться оголенной кожи. А меж тем, Ганя до самых ключиц выступающих поцелуями добирается, его дурманит близость князя, как ничья и никогда. Сейчас он так думает и верит в это. И разом все прошлое забывает. Вновь в губы целует жарко и сам с себя рубашку сбросить уже готов. Князь тут же помогать осмеливается, зацелованный и раскрасневшийся, совсем одурманенный, но глаза от счастья блестят. - Ганечка, Ганя, снимай, все снимай. Я помогу, не торопись, порвешь же пиджачок свой. И следом за пиджаком Иволгина и халат князя падает, а потом, две светлые рубашки нижних. - Красивый какой, мой князь. - Ну что ты? Ганя. Ты, это ты есть сама красота. На тебя все заглядываются. Да я никому теперь не позволю. Мой ты. Только мой. - Твой. Только твой, Леон. Левушка. - Ганечка. Твой и сейчас, и навсегда твоим хочу остаться. - Ох. Мне от твоих слов еще жарче становится. Князь руки теперь смело на грудь Гани кладет, ладошками ровно на сердце, с ритма сбившееся, улыбается. Он такой изящный и хрупкий, но не слабый совсем, в нем много жизни и страсти скрывалось, в нем много всего к Гане оживает и выплеснуться наружу стремиться; в нем ответные чувства сильные и яркие. Он сам в шею поцелуями жмется и на грудь спускается, сердце целует под влажной кожей будто бы да Ганю вновь обнять себя просит. - Ну смелее, Ганечка. Я же не девица. Я в твоих объятиях уже совсем сгораю. Крепче меня держи. - Держу. Да как же не держать. Но и я готов уже упасть. Рядом с тобой так близко, так горячо. Мне так тоже страсть свою не унять и не успокоить. Чувствуешь, ты чувствуешь? Я же с тобой хочу сгореть в беспамятстве. И князь легко улыбается, гладит Ганю по горячей груди обнаженной и целует в губы невесомо почти что, и в подбородок. И вдруг к нему бросается и лицо на груди у него прячет, к шее тянется. Нет, к уху, на цыпочки, видно, встает. И весь льнет к Гане, доверяется, а тот его удержать пытается, пальцы на талии сжимает. - Так давай сгорим вместе. Я тоже хочу. Я готов. Я так люблю тебя. Лишь тебе и могу довериться. У Иволгина от горячечного шепота князя сердце на мгновение словно замирает. Но оно не лжет. Ганя тоже любит всем собой, всем сердцем, всей душой. И хочет с любимым поутру вместе проснуться в одной постели. - И я тебя люблю, Лев. Ты мой. Только мой. Горячая солоноватая на вкус кожа, тяжесть и близость другого тела, бесконечные, ненасытные поцелуи, от которых уже саднит губы, но невозможно остановиться; самые крепкие объятия и самые нежные касания, от которых дрожь по всему телу, и рвутся стоны; и самые красивые глаза напротив, полные любви. Ганя просыпается с целым вихрем еще не остывших чувств и ощущений от чужих ласк. Непонятно, сколько уже времени – в комнате все так же в полумраке зажжены свечи и лампы, а на окнах сдвинуты шторы. И он в кровати князя полностью без одежды совершенно один. - Левушка. Мой Левушка. Ну не приснился же ты мне? - Вслух разговариваешь, Гаврила Ардалионович. Проснулся ли? Или во сне бредишь? Иль мечтаешь? Ганя на звук любимого голоса оборачивается и видит князя. Все в том же халате вчерашнем, длинном, богатой вышивкой украшенным да с лацканами широкими, по которым так приятно вчера было скользить ладонями. И князь смотрит чуть лукаво, но немного сонно – совсем недавно сам проснулся, но уже будто полон решительности и готов дела делать. Волосы наспех пригладил, да и халат на голое тело запахнул, рубашки нижней да брюк не видно будто бы. Как же так? Неужели в таком виде вниз спускался? - Проснулся, Лев Николаевич. А тебя рядом нет. - А мне надо было срочно распорядиться, ведь после обеда уезжать тебе сегодня, я помню. - Да, уезжать. - Но не думай сейчас, Ганечка, об этом. Думай обо мне. Рано еще слишком. И князь одним движение изящной руки халат развязывает и плечами ведет, и тот на пол соскальзывает, прямо к его ногам. А князь, и вправду, ничего под халат не надел. Совсем ничего. И у Гани сердце снова замирает, пока он насмотреться да налюбоваться пытается. Запомнить каждый изгиб тела, каждую родинку и каждую особенность, вызывающую волнение теперь при одном лишь взгляде. Потому что успел ночью глубокой все изучить и запомнить, потому что Мышкин сам хотел быть изученным, чтобы познали его и любили долго. Потому что никто не был с ним таким, как Ганечка. В каждом вдохе и выдохе это Ганя чувствовал, в каждом ответном касании и ласке ощущал, в каждом слове, сказанном горячим шепотом, слышал и видел в глазах небесно-голубых, в которых тонул в беспамятстве от горячего удовольствия, сжимая князя в своих объятиях жарких. И сейчас снова князь перед ним. Хочет, чтобы на него смотрели, чтобы его ласкали одними лишь глазами, чтобы его желали, еще сильнее. И Ганя смотрит, ласкает и желает. Но недолго длится эта сладкая пытка. Мышкин очень скоро рядом оказывается, близко-близко сразу, горячо. И Ганя вздрагивает вновь от его поцелуя страстного и смелого, от его рук на своей коже, все еще теплой со сна, как и постель, от горячей близости бедер, живота и груди, что к нему прижимаются. И сам отдается любви с новыми силами, обнимает князя крепко-крепко. И на спину его укладывает под собой, вновь в глаза смотрит, влажную прядь со лба убирает; целует коротко в нос, а после и в губы, растянутые в улыбке. Легко совсем хочет, но князь сам к нему тянет губы жадно. - Ну что вы творите, Леон? Я же сейчас вновь расплавлюсь, как ваше любимое фондю. Я не в силах устоять. Красивый мой. И Ганя любимого по щеке гладит, легкую щетину уже чувствует, но ее не видно пока что почти при свете свечей одних, а дневной свет пока не может сюда проникнуть. - Это я не могу без …вас, дорогой мой Ганя. Меньше пяти минут прошло, как я постель покинул. А мысли все о тебе и о тебе. О твоей красоте и горячем страстном нраве, что ты с нежностью трепетной умеешь сочетать. - Ну что ты опять, мой дорогой, говоришь такое, а? - Люблю тебя всем сердцем. И никогда так не любил. Ты теперь на первом месте причин моих поездок в город будешь. Не шоколад, а ты, Ганя. Я же понимаю, что у тебя там работа остается пока, в Женеве. Но я не выдержу долгой разлуки. - И я не выдержу. Ганя снова наклоняется и в губы сладко целует. И в глазах блеск замечает. - Тогда я с тобой поеду сегодня вечером. - Со мной? А как же твои дела, Леон? - Пару дней Генрих за домом присмотрит. И я компаньону своему отпишу, чтобы он в Женеву приехал. Все уладим, Ганечка. Но сегодня я не смогу с тобой расстаться совсем. Целуй меня. Всего целуй и люби, пока солнце совсем высоко не поднимется. Мой Апервинд. - Только твой. Отныне и навсегда. Эпилог Осень в шестьдесят девятом выдалась в Петербурге удивительно теплой и солнечной. Весь сентябрь был, словно город в августе остановился и никак не хотел прощаться с летом. Даже теплые дожди, такие обыденные и привычные, не часто посещали город на Неве. Двое молодых людей в строгих модных сюртуках, без пальто и без шарфов, вышли из экипажа и, стуча в унисон каблуками лакированных туфель по центральной мостовой, направились прямиком в кондитерскую лавку на Невском проспекте. Звонко звякнул колокольчик, когда один, что чуть повыше и темнее волосами, отворил дверь перед вторым, возвестил о прибытии гостей, и у прилавка грациозно оправила передник и манжеты молодая девушка. - Добро пожаловать, молодые люди. - Доброго дня. - Доброго дня. - Мы выпьем кофе с молоком и со сдобой, с самой вашей лучшей, с кремом воздушным внутри. И с собой нам. Лев Николаевич, напомните, что мы с собой должны здесь взять? - Шоколад же, Гаврила Ардалионович. Мы же с вами со швейцарским сравнить хотели, что мы Лизавете Прокофьевне вчера в подарок преподнесли. - Все верно. Шоколад и шоколадных бисквитов. К сегодняшнему вечернему чаю. - Присаживайтесь, будьте добры. Молодые люди удобно расположились за столиком у окна и расстегнули пуговицы на сюртуках, явно собираясь провести немало приятных минут в этой кондитерской за кофе, сдобой и разговорами. - Так что же, вчерашнее известие очень вас обрадовало, Гаврила Ардалионович? Ваша сестра нашла спутника жизни. - Нам с вами надо бы тише разговаривать. - Я сейчас вспомнил только о вашей сестре. Не беспокойтесь, другие разговоры мы оставим на вечер. - Не улыбайтесь так. Ох, Лев Николаевич. Я очень рад за сестру, но и беспокоюсь. Когда они с матерью устроились в вашей школе… - Нашей. Нашей. - Кхм. Школе. Я и не подозревал, что у Варвары все так устроится. И что мама захочет подле нее быть так долго. - Зато мы с вами нашли время вернуться в Петербург, к вашему отцу. На целый месяц. - Верно. А вкусный кофе, кстати. - Вкусный. Так потому, что эту кондитерскую австрийцы чистокровные держат. Здесь и по-венски вкусный кофе должно быть. Попробуем с вами на днях, как из Павловска вернемся? - Непременно. - Ну так вы ловко соскочили с темы, мой…друг. - Я волнуюсь из-за свадьбы сестры. - Но ведь жених - наш с вами хороший компаньон. Не переживайте, все будет хорошо. Верите мне? - Верю. Всегда верю. - Вот и славно. Там огромная любовь, Гаврила Ардалионович. - Огромная? - Огромная. Необъятная. Чистая и светлая. Искренняя. - Искренняя? - Все верно. И вам, и мне, нам с вами, обоим, она очень хороша знакома. Вы меня понимаете? - Очень хорошо понимаю. Понимаю. Да, Лев Николаевич. - Да, Гаврила Ардалионович. Молодые люди нескоро еще покинули кафе, тихо и вежливо разговаривая, попивая кофе и улыбаясь друг другу. До тех пор, точнее, пока не пришли еще посетители, две шумные дамы с дочерями в пышных юбках и не по погоде теплых накидках; потребовали мороженого с безе и заняли столик неподалеку от молодых людей. И тут же раскраснелись, бросив короткие взгляды в их сторону. И стали кокетничать и смеяться друг с другом, стараясь привлечь к себе внимание. Но не выходило. Молодые люди были слишком увлечены беседой друг с другом. И вскоре покинули кондитерскую, вежливо поклонившись перед выходом. Тот, что повыше, снова придержал дверь второму. И показалось, а может быть и нет, но темноволосый будто бы легко придержал второго за спину, следуя за ним на выход. А тот ему несмело кивнул и улыбнулся, глядя ласково в глаза.