Тенебрис: Рождённые из Пепла

      — КРОВНЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ! ПОЗОР РОДА! КАК ТЫ ПОСМЕЛ ОСКВЕРНИТЬ ДОМ БЛАГОРОДНЕЙШИХ И ДРЕВНЕЙШИХ?!       Портрет Вальбурги Блэк ожил, и её лицо исказилось от ярости. Она была такой, какой Сириус помнил её всегда — суровой, надменной, прекрасной и ужасной одновременно. И взгляд, полный презрения столь глубокого, что рядом с ним Азкабан казался санаторием.       — Мать... — Сириус с трудом поднялся на четвереньки. Голова кружилась. В ушах звенело. — Мать, помоги мне...       — Я НЕ МАТЬ для ТЕБЯ! — портрет буквально плевался словами. — Ты отрёкся от нас! Связался с маглолюбами! С полукровками! С отбросами! А теперь ты приволок сюда ЭТО?!       Она ткнула пальцем в сторону Гарри.       Мальчик, к сожалению, не шевелился. Грудь едва заметно вздымалась. В тусклом свете гостиной казалось, что он уже был мёртв.       — Кикимер! — рявкнул Сириус, хватаясь за подлокотник кресла и подтягиваясь. — Кикимер, явись немедленно!       Через несколько мгновений раздался хлопок. Сириус ощутил запах плесени и пыли.       Домовой эльф материализовался в углу гостиной, сгорбленный, с влажными, налитыми кровью глазами. Он с ненавистью уставился на Сириуса, но приказ есть приказ.       — Грязный хозяин приказывал... — прошамкал Кикимер. — Грязный хозяин осквернил дом благородных Блэков своим присутствием...       — Заткнись! — Сириус сделал шаг к Гарри и едва не упал. Ноги подкашивались. — Мне нужны зелья. Восстанавливающие. Всё, что есть в доме. Немедленно!       Кикимер даже не двинулся с места.       — Кикимер служит благородному дому Блэков, — прошипел он. — Кикимер не служит предателям крови. Кикимер не служит тем, кто приводит полукровок и маглолюбов под эту крышу.       — КИКИМЕР, Я ПРИКАЗЫВАЮ ТЕБЕ...       — Ты больше не можешь ничего приказывать, — ровно произнесла Вальбурга с портрета. Её голос стал тише, но от этого было только страшнее. — Ты сам отказался от нас. Ты отказался от всего, что значит быть Блэком. Кикимер не обязан подчиняться отступнику.       Сириус развернулся к портрету, пошатываясь. В висках пульсировало. Перед глазами плыли чёрные пятна.       — Он умирает, — выдавил он сквозь зубы. — Мать, он умирает. Его почти поцеловал дементор. Если я не помогу ему сейчас, он...       — Хорошо, — процедила сквозь зубы Вальбурга.       Сириус замер.       — Что?       — Я сказала — хорошо. Пусть умирает. — На губах женщины заиграла холодная улыбка. — Одним полукровкой меньше. Одним кровным предателем меньше. Это будет справедливо. Это будет правильно.       — Он же ребёнок... — голос Сириуса сорвался на хрип. — Ему всего-лишь тринадцать лет...       — Ему тринадцать лет, и он уже запятнан. — Вальбурга откинулась в своём нарисованном кресле, явно наслаждаясь зрелищем. — В его жилах течёт грязная кровь, и ты хочешь, чтобы я помогла ему? Чтобы дом Блэков оказал милость такому отродью?       — Прошу... — Сириус опустился на колени. Гордость — что такое гордость, когда Гарри умирает? — Мать, я прошу тебя...       — Ты жалок, — презрительно процедила она. — Взгляни на себя. Ползаешь в ногах, молишь о пощаде для полукровки. Где твоё достоинство? Где твоя гордость? Ах, да... ты же отказался от неё, когда связался с этими... людьми.       Она произнесла последнее слово так, словно оно обжигало язык.       Сириус пополз к Гарри. Затем обхватил его, прижал к груди. Тело мальчика было холодным. Слишком холодным. Пульс почти не прощупывался.       — Не умирай, — прошептал он, уткнувшись лицом в чёрные волосы крестника. — Пожалуйста, Гарри, не умирай. Не оставляй меня. Я только тебя и нашёл... только тебя...       — Как трогательно, — хмыкнула Вальбурга. — Но, к сожалению, бесполезно. Он уже при смерти. Ты это видишь. Я это вижу. Даже Кикимер это видит. Поцелуй дементора не щадит никого. Дай ему умереть с достоинством, Сириус. Это единственная милость, которую ты можешь оказать этому ублюдку.       Что-то внутри Сириуса изменилось.       Он поднял голову. Посмотрел на портрет. И медленно, очень медленно улыбнулся.       Вальбурга тотчас замолчала. В её нарисованных глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу.       — Ты сама это выбрала, — тихо сказал Сириус.       Он поднялся, держа Гарри на руках. Мальчик весил почти ничего.       — Сириус, — голос Вальбурги впервые за весь разговор дрогнул. — Что ты собираешься делать?       — То, что должен был сделать давным-давно.       Он направился к двери, ведущей в подвальные уровни особняка. Туда, где располагались ритуальные залы. Туда, куда его водил отец, когда ему было пять лет, и говорил: «Смотри и запоминай. Однажды ты можешь оказаться в ситуации, когда только древняя магия сможет спасти тебя».       — Сириус, остановись!       Но он не остановился.       — СИРИУС, ТЫ НЕ ПОСМЕЕШЬ! НЕ ПОСМЕЕШЬ ОСКВЕРНИТЬ РИТУАЛЬНЫЙ ЗАЛ ЭТИМ... ЭТИМ...       — Смотри, — сказал Сириус, не оборачиваясь. — И запоминай.       Дверь за ним захлопнулась, заглушая визгливые проклятия матери.       Ритуальный зал дома Блэков был высечен в камне под особняком — пятиугольная комната с потолком, терявшимся в темноте. По стенам тянулись ряды факелов, вспыхнувших зелёным пламенем, как только Сириус переступил порог. В центре зала находился алтарь — массивная плита из чёрного мрамора, испещрённая рунами, которые копошились и извивались в свете факелов, словно живые.       Сириус осторожно опустил Гарри на алтарь.       Мальчик не отреагировал. Глаза были теперь закрыты. Дыхание... было ли дыхание? Сириус не был точно в этом уверен. Он прижал пальцы к шее Гарри, нащупывая пульс.       Оставались минуты. Может быть, секунды.       Сириус обошёл алтарь, осматривая руны. Они были старыми — старше самого особняка, старше рода Блэков. Это была древняя магия, когда волшебники ещё не разделились на свет и тьму, когда сила была силой, а цена — просто ценой.       Это был Обряд Отречения.       Его проводили так редко, что многие считали его мифом. Разорвать все связи с родом. Полностью. Безвозвратно. Магия, кровь, имя — всё. Взамен... взамен можно было просить всё, что угодно. Но необходим был эквивалентный обмен. Нельзя было получить что-то просто так.       А что я могу предложить?       Сириус посмотрел на свои руки. Они были истощённые, покрытые шрамами. Тело, измученное в Азкабане. Разум, балансирующий на грани после двенадцати лет рядом с дементорами. Магия, ослабленная, но всё ещё живая. И...       И всё остальное.       Он взглянул на Гарри. На мальчика, который был единственным, кто смотрел на него не как на убийцу, не как на предателя, а просто как на Сириуса. На своего крёстного. На семью.       Я сделаю всё, что нужно.       Сириус подошёл к стене, где висел церемониальный кинжал — клинок из серебра с рукояткой, инкрустированной чёрными алмазами. Он снял его, потряс в руке. Лезвие было холодным, но на ощупь казалось жадным и голодным.       Сириус сделал глубокий вдох.       Затем он вернулся к алтарю и встал у изголовья, где лежал Гарри. Он положил левую руку на край мраморной плиты и провёл кинжалом по ладони. Кровь — тёмная, почти чёрная в зеленоватом свете факелов — потекла, капая на руны.       Камень как будто ожил.       Руны вспыхнули, разлились по поверхности алтаря, заплясали вокруг тела Гарри.       Зал наполнился гулом — низким, вибрирующим, идущим откуда-то из глубины земли. Факелы затрещали, пламя взметнулось к потолку.       — Я, Сириус Блэк, — начал Сириус, и его голос эхом отразился от стен, усиливаясь, накладываясь сам на себя, — наследник «Благороднейшее и древнейшее семейство Блэков», отрекаюсь от своего рода.       Сириус тотчас почувствовал боль.       Не физическую — магическуя. Словно кто-то впился когтями в его грудь и начал выдирать что-то изнутри, что-то фундаментальное, что-то, что было частью его самого с момента рождения.       Сириус сжал зубы и продолжал:       — Я отрекаюсь от имени Блэков, что я носил. Отныне и навеки я — никто.       Гул перешёл в рёв. Руны на алтаре горели ослепительным светом. Кровь Сириуса исчезала, впитываясь в камень, и он чувствовал, как с каждой каплей что-то уходит.       Связи. Тонкие нити магии, что связывали его с семейным древом, с домом, с сейфами, с наследством, со всем, что делало его Блэком.       Они торопливо сменяли друг друга, и каждый разрыв сопровождался агонией.       — Я отдаю себя Тьме, — выдохнул Сириус, когда боль стала почти невыносимой. — Я отдаю своё прошлое, своё будущее, свою душу, если потребуется. Возьми всё. Возьми меня. Но спаси его. СПАСИ ЕГО! СПАСИ ГАРРИ ПОТТЕРА!       Последнее слово вырвалось криком, и Сириус упал на колени, всё ещё держа окровавленную руку над алтарём. Кровь капала и капала, и руны впитывали её, жадно и ненасытно.       Наступила внезапная тишина.       Факелы тотчас погасли.       Помещение окутала тьма, абсолютная и плотная. Сириус ничего не видел, но чувствовал. Он чувствовал некое присутствие. Что-то огромное, древнее, безличное и всевидящее одновременно пробудилось и взглядывало на него.       Изучало.       Взвешивало.       Почему?       Вопрос прозвучал не голосом — он материализовался прямо в сознании Сириуса.       — Потому что я люблю его, — прошептал Сириус в темноту. — Потому что он всё, что у меня есть. Потому что я не могу... я не буду смотреть, как он умирает. Джеймс доверил мне его. Лили доверила. Я подвёл их однажды. Я не подведу снова.       Ты готов заплатить цену?       — Да, я готов!       Даже если это означает стать тем, кого ты ненавидел всю свою жизнь?       Сириус закрыл глаза, хотя в темноте это не имело значения. Он думал о своей матери, о семье, о доме, который был тюрьмой его детства. О тьме, которую Блэки лелеяли и культивировали поколениями. Он сбежал от всего этого.       И его бросили гнить в Азкабане без суда и следствия.       — Да, — твёрдо сказал он. — Да, я готов.       Что-то в темноте... довольно хмыкнуло.       Хорошо.       Боль вернулась снова, но уже другая. Сириус вскрикнул, выгнулся, когда его тело залило некой силой. Чистой, жгучей магией, которая проникала в него потоками, переполняла, угрожала разорвать изнутри.       Волосы на голове встали дыбом, а потом... изменились. Он чувствовал, как каждый волосок светлеет, теряет цвет, становится белым. Не седым — белым, как снег, как лунный свет.       Кожа бледнела, натягивалась на скулах. Глаза жгло, словно их выжигали кислотой изнутри, и когда боль отступила, Сириус знал — они изменились. Стали другими.       И потом последовал свет.       Факелы одновременно вспыхнули, заливая зал уже не зелёным, а серебристым сиянием. Сириус распластался на полу, задыхаясь, дрожа, чувствуя, как его магия бурлит и клокочет, перестраиваясь, трансформируясь во что-то новое.       Затем он поднял голову.       Гарри лежал на алтаре, окутанный серебристым светом. Руны сплетались вокруг него, формируя кокон из чистой магии. И внутри этого кокона мальчик... менялся.       Волосы светлели, теряя чёрный цвет. Кожа бледнела до фарфоровой прозрачности.       Губы, синие от холода, порозовели. И вдруг — последовал резкий, глубокий вдох.       Гарри задышал.       По-настоящему. Полной грудью.       — Гарри... — Сириус заставил себя встать, добрался до алтаря, схватил мальчика за руку.       «Он жив».       Сириус рухнул на колени, притянул Гарри к себе, обхватил так крепко, как только мог. Мальчик был, очевидно, без сознания, но дышал, и его сердце билось, и он был жив, жив, жив.       — Спасибо, — прошептал Сириус в темноту, в магию, в то присутствие, что всё ещё ощущалось где-то на краю сознания. — Спасибо...       «Это ещё не конец», — ответил голос. — «Ритуал не завершён. Ты отрёкся. Теперь возьми».       — Что мне взять? — Сириус поднял голову, всё ещё крепко держа Гарри.       «Он умирал. Ты спас его. Но он всё ещё Поттер. Всё ещё привязан к роду, который его не защитил. К людям, что использовали его как оружие и щит. Разорви его цепи. Дай ему новое начало. Сделай его своим по праву магии, если не по праву рождения».       Сириус замер.       — Ты хочешь, чтобы я... усыновил его? Магически?       «Ты хочешь, чтобы он выжил? По-настоящему? Поцелуй дементора оставляет определённые шрамы. Даже если тело будет исцелено, душа будет повреждена. Но если ты дашь ему новую идентичность... старые раны не будут иметь значения».       Это было... радикально. Магическое усыновление само по себе было сложным ритуалом, требующим согласия обеих сторон. Но если провести его, пока Гарри без сознания, опираясь на волю только Сириуса...       Это будет необратимо.       Гарри перестанет быть Поттером. Навсегда.       Сириус посмотрел на мальчика в своих руках. На бледное его лицо, обрамлённое теперь белыми прядями. На хрупкое его тело, которое только что было на грани смерти.       — Прости меня, Джеймс, — прошептал Сириус. — Но это единственный выход.       Он взял церемониальный кинжал, всё ещё лежавший на алтаре, и чрезвычайно быстро разрезал ладонь Гарри. Появилась кровь, и Сириус приложил свою окровавленную ладонь к его.