Горький чай

Последние ритмичные толчки становились все глубже и резче. Длинноволосый на мгновение замирает всем телом, плотно прижавшись к своему спутнику, а затем с глубоким стоном выходит из него. Горячие струи спермы вырываются и пачкают спину и поясницу нижнего, который в это же время содрогается под ним. Они замирают – Синдзи Хирако, обмякнув, почти всей тяжестью лежит на спине Урахары Киске. Воздух в комнате стоял густой и горячий, и слышно было только их хриплое, прерывистое дыхание. Синдзи с тихим выдохом отстранился. Его движения были привычными, почти механическими. Он поднял с пола чёрное кимоно, накинул его на плечи, ловко завязывая пояс. А поверх легло белое хаори капитана. Киске не спешил. Он лежал, подперев голову рукой, и смотрел на Синдзи таким томным, чуть затуманенным взглядом, который видел всё: и отблеск пота на позвонках, и напряжение в плечах, и эту привычную, отстранённую собранность. Его губы тронула ленивая, едва уловимая усмешка. Лишь когда Синдзи почти полностью оделся, Киске с неохотой поднялся. Он потянулся, мышцы спины приятно ныли, и первым делом нашёл носовой платок или обрывок ткани, чтобы неспеша, с обстоятельностью учёного, вытереть с кожи липкие следы. Только после этого он повторил движения Синдзи – чёрное кимоно, а поверх него – его собственное, белое хаори. В тишине комнаты их облачение стало барьером, вернув им привычные роли. Двое капитанов, разделённые не только тканью с номерами отрядов, но и всей тяжестью того, что было – и что только что кончилось. Синдзи, не оборачиваясь, поднял руку в небрежном прощальном жесте и шагнул из дверного проема в прохладную ночь. Тяжелый воздух покоев сменился свежестью. Его шаги по каменным плитам двора были четкими и быстрыми, отдаваясь эхом в тишине. Он уже почти зашел за угол высокого здания казарм, когда его слух, всегда острый, уловил едва слышный, но предательский хруст – сухой ветки под неосторожной ногой. Синдзи замер на месте. Он не повернул головы, только плечи под хаори слегка напряглись, а потом опустились в безразличном, усталом движении. Не ускоряя шага, он прошел угол, бросая в темноту ровным, лишенным всякой интонации голосом: – Нехорошо подглядывать, Соске. Синдзи остановился, а его спина всё ещё была обращена к тени, где прятался Айзен. Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как смола. Затем он медленно, почти лениво повернул голову ровно настолько, чтобы профиль его лица и холодный, усталый взгляд из-под челки скользнули по краю тени. Голос его прозвучал не громче, но в нём появилась опасная, обволакивающая шероховатость. – Или, – продолжил он, растягивая слово, – ты хочешь повторить то, чем мы только что занимались с капитаном двенадцатого отряда? Вопрос повис в ночном воздухе не вопросом, а скорее холодным, безразличным вызовом. В нём не было ни стыда, ни смущения. Из тени не последовало ни звука. Но Синдзи, казалось, видел, как замирает дыхание его лейтенанта, как леденеет тот безупречный, вежливый маскарад. Сам же Хирако лишь выдержал эту новую паузу, его взгляд оставался непроницаемым. Он будто давал Айзену время – время на то, чтобы проглотить эту неожиданную атаку, время на ответ, который, как знал Синдзи, вряд ли последует. Это была не ловушка, а скорее.. демонстрация. Ясное и грубое напоминание о том, где проходит граница, и что некоторые тайны, будучи озвучены, теряют свою власть. Наконец, Синдзи бесшумно развернулся и снова сделал шаг, на этот раз уже скрываясь за углом полностью, оставив Айзена одного в темноте с этим ядовитым, неудобным вопросом, висящим в пустоте. Молчание за углом длилось ещё несколько секунд, такое густое, что его, казалось, можно было разрезать дзанпакто. Но затем из тени отделилась фигура. Айзен Соске сделал шаг вперёд, в лунный свет, и без колебаний двинулся вслед за своим капитаном. Его походка, как всегда, была бесшумной и исполненной достоинства, но в ней чувствовалась некая новая, стальная решимость. Лунный свет выхватывал из полумрака его лицо. Щёки Айзена, обычно бледные и безупречные, теперь отливали лёгким, но заметным румянцем. Было ли это следствием недавнего наблюдения, жарких картин, запечатлевшихся в памяти, или же жгучего унижения от того, что его выследили с такой лёгкостью, – оставалось загадкой. Но его глаза, скрытые в тени волос, горели холодным, сфокусированным светом. В них не было ни замешательства, ни смущения, которые мог бы намекать румянец. Он догнал Хирако не сразу, сохраняя дистанцию в несколько шагов, как подобает лейтенанту. Но сама эта настойчивость, это немое следование после такого прямого и грубого вопроса, говорило больше любых слов. Айзен не отвернулся, не попытался отрицать или оправдаться. Он принял вызов, пусть и молча. Синдзи, должно быть, слышал его шаги за спиной – тихие, но настойчивые. Он не обернулся, не замедлил ход. Лишь уголок его рта под светлыми прядями волос, возможно, дрогнул в едва уловимой, усталой усмешке. И тут Синдзи резко остановился, и Айзен, шедший за ним вполшага, едва не впечатался в его спину. Он вовремя замер, сохраняя дистанцию, но их дыхание на миг смешалось в прохладном воздухе. Хирако медленно обернулся. Длинные желтые пряди его челки скользнули по щеке, открывая взгляд, полный усталого, почти физического раздражения. Его брови были сведены. – Что, – голос Синдзи был низким и хрипловатым, а на губах играла невеселая, кривая усмешка. – Соске, в самом деле хочешь повторить? Он сделал крошечную паузу, давая словам врезаться в тишину между ними. – Или, может, ты просто жаждешь получить наказание за свою.. навязчивость? – он произнес это слово с отвращением. – Иначе объясни мне, зачем ты топчешься у меня за спиной, как назойливая муха. Его глаза, безразличные и утомленные, скользнули по лицу лейтенанта, по аккуратно уложенным коричневым волосам, по стеклам очков, за которыми было трудно что-либо разглядеть. Айзен не отступил ни на шаг. Он лишь поправил очки на переносице, и стекла на мгновение холодно сверкнули в лунном свете. Его лицо снова обрело привычную маску вежливой, почти отстраненной учтивости. Румянец сошел, не оставив и следа. – Капитан Хирако, – его голос прозвучал мягко, размеренно, как будто он объяснял сложную теорию кидо. – Я полагал, что в условиях нынешней, несколько напряженной обстановки в Сейрейтей, повышение бдительности и внимания к действиям старших офицеров является моей прямой обязанностью. Наблюдение, даже случайное, за процессом.. межотрядного взаимодействия, может предоставить ценные данные для анализа динамики внутри Готея 13. Никаких личных мотивов в моих действиях, разумеется, не было. Он говорил гладко, без запинки, выстраивая стену формальностей и псевдо-логики. Это был чистый Айзен Соске – уклончивый, скрытный, прячущий истинные мысли за вуалью служебного рвения. Синдзи слушал это, не меняя выражения. Только его веки медленно опустились, а потом вновь поднялись, полные бездонной, утомленной усталости. Он не стал ничего оспаривать, не стал разбивать эту хлипкую конструкцию отговорок. Вместо этого он просто тихо, сдавленно вздохнул – звук, полный такого разочарования и пресыщения, что он был красноречивее любой ярости. Затем, не сказав больше ни слова, Синдзи резко развернулся, и полы его хаори взметнулись. Он пошел прочь широкими, твердыми шагами, направляясь в сторону своих покое. Он оставил Айзена стоять одного посреди ночной дороги, с его безупречной речью, повисшей в воздухе, и холодным, невысказанным вызовом, на который так и не последовало честного ответа. *** Синдзи молча вошел в свои покои, и дверь с глухим стуком закрылась за ним, отсекая прохладную ночь и всё, что в ней осталось. Воздух внутри был тихим и неподвижным. Он сбросил белое хаори и, не глядя, накинул его на высокую деревянную стойку. Ткань повисла, будти опустошенная оболочка его ранга. Он потянулся, позвонки хрустнули от усталости, и опустился в глубокое кресло у низкого стола. Голова откинулась на спинку, длинные желтые волосы рассыпались по темной ткани. Он закрыл глаза, пытаясь вытереть из памяти и тяжелое дыхание Урахары, и холодные стекла очков в ночной темноте. В тишине комнаты стоял лишь звук его собственного, постепенно успокаивающегося дыхания. Минуты текли медленно. Может быть, прошло пять, а может, и десять, когда тишину разрезал четкий, вежливый стук в дверь. Звук был слишком правильным, слишком узнаваемым. Синдзи даже не пошевелился. Он лишь приоткрыл один глаз, и в его взгляде мелькнуло что-то между раздражением и ожиданием. – Входи, – буркнул он, голос хриплый от усталости. Дверь беззвучно открылась, и на пороге возник Айзен. Он уже не прятался в тенях. Он стоял в полной форме, его короткие каштановые волосы были идеально уложены, очки безупречно сидели на переносице. В руках у него был небольшой, аккуратный деревянный поднос с традиционным чайным набором: темная керамическая чашка и небольшой чайник, от которого струился легкий, едва уловимый пар. – Вы позволили войти, капитан, – произнес Айзен своим ровным, учтивым голосом, делая шаг внутрь и так же бесшумно закрывая за собой дверь. – Я счел, что после.. насыщенного вечера, вам может потребоваться средство для расслабления. Это особый травяной настой, способствующий сну и снятию напряжения. Он говорил так, будто пришел не после слежки и неловкого столкновения, а выполняя рутинные обязанности образцового лейтенанта. Но сам факт его появления здесь, сейчас, с чаем, был красноречивее любых слов. Это была и демонстрация настойчивости, и завуалированное, вежливое поползновение через только что установленную границу. Он ждал, стоя с подносом в руках, его лицо было спокойной маской ожидания приказа, но в глубине глаз, скрытых отражениями в стеклах, могла таиться целая буря. Синдзи лишь слегка кивнул, не меняя позы в кресле. Его взгляд, усталый и отстраненный, провожал Айзена, пока тот беззвучно скользил по комнате. Айзен поставил деревянный поднос на низкий столик рядом с креслом. Движения его были отточенными, почти ритуальными: он снял крышку с маленького чайника, и в тишине комнаты зазвучало тихое журчание жидкости. Аромат трав стал чуть ощутимее. Он наполнил темную керамическую чашку почти до краев и бесшумно пододвинул ее к своему капитану, к его правой руке, свисавшей с подлокотника. Синдзи не потянулся к чашке. Он лишь повернул голову и скользнул взглядом по пару, потом по безупречному лицу своего лейтенанта. – Выпей, – произнес он ровно, без интонации. Это был не предложение. Это был приказ. Айзен на долю секунды замер. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Затем он молча наклонился, взял чашку, которую только что налил для капитана, и сделал небольшой, вежливый глоток. Он поставил чашку обратно на поднос. Не дожидаясь дальнейших команд, он снова наклонился к чайнику, чтобы наполнить опустевшую чашку. Но едва его пальцы коснулись ручки, как голос Синдзи снова разрезал тишину, все такой же ровный и не терпящий возражений: – Выпей. Айзен снова остановился. На этот раз он поднял на капитана взгляд, но тот уже смотрел куда-то в потолок, всем своим видом демонстрируя полную незаинтересованность. Айзен медленно выпрямился, снова взял чашку и сделал еще один глоток. Чай был горячим. Так и пошло. Каждый раз, когда Айзен пытался наполнить чашку для капитана, следовал один и тот же лаконичный приказ: «Выпей». И Айзен повиновался. Глоток за глотком, чашка опустошалась и наполнялась вновь, пока маленький чайник не стал легким и в нем не осталось ни капли. В комнате повисло молчание, наполненное лишь запахом выпитых трав и ощущением странного, немого противостояния. Синдзи наконец опустил взгляд с потолка на Айзена. На его усталом лице не было ни удовольствия, ни злорадства. Была лишь тяжелая, властная апатия. – Чайник пуст, – констатировал он. – Пойди и завари еще. Это был не просто приказ принести добавки. Это было продолжение. Новый круг в этой тихой, изнурительной игре, где единственным правилом была абсолютная власть одного и вынужденное, молчаливое подчинение другого. Айзен, с пустым чайником в руках и полным желудком горьковатого отвара, стоял перед выбором: поклониться и выйти, чтобы вернуться с новой порцией, или.. что-то сказать. Но его лицо, слегка покрасневшее теперь, возможно, от жара чая, а может, от чего-то иного, оставалось непроницаемым. Он лишь чуть склонил голову. – Как прикажете, капитан, – произнес он своим ровным голосом, разворачиваясь, чтобы исполнить новое, бессмысленное на первый взгляд, поручение. Дверь открывалась и закрывалась с бесшумной регулярностью. С каждым разом Айзен возвращался чуть медленнее, но его движения по-прежнему были отточенными, поза – безупречной. И с каждым разом повторялся один и тот же ритуал: наполнение чашки, молчаливое пододвигание к капитану, и тот же лаконичный, не терпящий возражений приказ: «Выпей». Айзен пил. Глоток за глотком, чайник за чайником. И вот теперь, в третий раз, что-то изменилось. Айзен сидел напротив Синдзи в безукоризненной позе сэйдза. Но эта безупречность была обманчива. Его лицо, шея, уши горели ярким, нездоровым румянцем, контрастируя с бледностью кожи у ворота кимоно. Дыхание его, всегда такое ровное и контролируемое, теперь было слышно даже в тишине комнаты – тяжелое, немного сдавленное, будто ему не хватало воздуха. На висках выступили мельчайшие капельки пота. Но самое явное изменение было скрыто складками его черного кимоно. Внизу, в области таза, ткань странно натянулась, образовав отчетливую, пульсирующую выпуклость. Каждый удар сердца, казалось, отдавался там навязчивой, горячей волной. Айзен пытался сохранять позу, но его бедра были слегка напряжены, а руки, лежавшие на коленях, сжимались в едва заметные кулаки, когда он делал очередное усилие, чтобы просто сидеть неподвижно. Он снова наливал чай. Рука с чайником дрогнула, едва заметно, и несколько капель пролилось на поднос. Звук журчащей воды казался в этой тишине оглушительным. Он наполнил чашку, уже не глядя на капитана, его взгляд был прикован к темной поверхности напитка, будто в ней заключалось спасение или проклятие. Он снова пододвинул чашку к Синдзи. Но на этот раз он не ждал приказа молча. Его голос, когда он заговорил, был непривычно низким, хрипловатым от сдерживаемого напряжения: – Капитан.. – это было больше похоже на стон, чем на обращение. Он не закончил фразу. Ему не хватало воздуха, чтобы говорить, и контроля, чтобы подбирать слова. Он просто сидел там, пылающий, тяжело дышащий, с явной, непроизвольной и абсолютно неловкой эрекцией, выдававшей его с головой, и ждал. Тишина повисла в воздухе. Айзен с трудом поднял на капитана мутный, полный мучительной необходимости взгляд. Его губы дрогнули. – Ка..капитан, – голос сорвался на хриплый шёпот, полный унижения и физической нужды. – Позвольте.. отлучиться. Очень нужно. Синдзи не ответил сразу. Он лишь наблюдал, как его лейтенант съёживается от внутреннего давления, как тот непроизвольно слегка переминается на коленях, не в силах сохранять идеальную неподвижность. Затем на губах Хирако появилась медленная, хищная усмешка. Не весёлая, а холодная, исполненная горького понимания. Он наклонился вперёд, выйдя из расслабленной позы в кресле. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми. Он протянул руку и сильными, цепкими пальцами взял Айзена за подбородок, принудительно приподняв его пылающее лицо, заставив встретиться взглядами. Айзен вздрогнул от прикосновения, но не смог вырваться. – Очень нужно? – Синдзи повторил его слова тихим, ядовитым шёпотом, его лицо теперь было всего в сантиметре от лица лейтенанта. Его дыхание коснулось кожи Айзена. – Интересно.. А что тебе было нужно, когда ты заваривал этот «расслабляющий» чай, Соске? Он прищурился. – Я ведь на вкус чувствую всякую дрянь. Особенно ту, что должна расслаблять одно, но будоражить совсем другое. Как думаешь, на кого был рассчитан твой милый «настой»? На уставшего капитана, которого можно было бы..успокоить и направить? Или, может, ты надеялся, что я его выпью, а потом...ну, раз уж ты так внимательно всё наблюдал, решил бы повторить опыт? Его пальцы слегка впились в кожу Айзена. – Но вышло иначе. Ты выпил всё сам. И теперь у тебя, – Синдзи скользнул презрительным взглядом вниз, к явной выпуклости на кимоно, – стоит колом от твоей же дряни, а мочевой пузырь вот-вот лопнет от трёх чайников воды. Забавный поворот, не находишь? Он отпустил его лицо, откинулся обратно в кресло, сложив руки на груди, и смотрел на Айзена сверху вниз, как на интересный, но неприятный экспонат. – Никуда ты не пойдёшь. Сиди. Терпи. Это и есть твоё наказание за слежку, за подлый чаёк, и за всё то, что крутится у тебя в этой изворотливой голове. Наслаждайся последствиями собственных планов, лейтенант. – он замолчал. И следующий приказ прозвучал как удар хлыста, разрезая тяжёлую, наэлектризованную тишину: – Завари ещё. Айзен, чьё тело было одним сплошным узлом боли, стыда и невыносимого давления, вздрогнул всем телом. Его разум, затуманенный возбудителем и паникой, отчаянно сигнализировал о невозможности. Но годы дрессировки, инстинкт подчинения и, возможно, какая-то извращённая часть его самого, заставляли его двигаться. Он с трудом поднялся с колен, его движения были скованными, неестественными – он старался не сдавливать низ живота, но каждое движение отзывалось острой, мучительной пульсацией и в паху, и в переполненном мочевом пузыре. Он вышел в коридор, шатаясь, и направился к маленькой кухне капитана. Процесс заваривания превратился в пытку. Руки дрожали так, что вода расплескивалась. Он чуть не уронил чайник, когда тот наполнился. Возвращаясь обратно, он шёл, слегка согнувшись, сжимая бёдра, пытаясь сдержать то, что уже вот-вот готово было вырваться наружу. Войдя в покои, он увидел, что Синдзи не шелохнулся. Его усталый, холодный взгляд был прикован к Айзену, наблюдая за каждым его мучительным движением. Айзен снова опустился в сэйдза, поставив поднос. Его лицо было багровым от усилия, на лбу и верхней губе выступила испарина. Он налил чашку. На этот раз он даже не потянулся, чтобы пододвинуть её. Он просто сидел, опустив голову, дыша ртом, всем своим видом моля о пощаде, которую, как он теперь точно знал, не получит. – Выпей, – прозвучал тот же безжалостный, монотонный приказ. Айзен поднял дрожащую руку. Он взял чашку, почувствовав её обжигающую тяжесть. Он поднес её к губам. Аромат трав, теперь ненавистный, ударил в нос. Он сделал глоток. Горячая жидкость, ударив в переполненный желудок и мочевой пузырь, вызвала судорожный спазм во всём теле. Он закашлялся, едва не пролив чай. Слезы выступили у него на глазах – от унижения, от боли, от полной потери контроля. – Всё, – напомнил Синдзи тихо, как будто речь шла о пустяке. Айзен, сжав зубы, снова поднес чашку. Глоток. Ещё. Каждый глоток был подобен капле, переполняющей чашу. Его низ пульсировал дикой, неконтролируемой болью, смешанной с нелепым возбуждением. Он пил, пока чашка не опустела. Когда он поставил её обратно, раздался тихий, предательский стон – непроизвольный звук, вырвавшийся сквозь стиснутые зубы. Это был звук окончательного слома. Айзен резко вскочил на ноги, его поза сэйдза разрушилась в один миг. Он стоял, сгорбившись, одна рука инстинктивно вцепилась в низ живота. – Простите! – вырвалось у него хрипло, голос срывался на визг от паники. Он больше не мог думать о чинах, о планах, о достоинстве. Остался только животный, всепоглощающий страх не успеть. Не дожидаясь ответа, не глядя на капитана, он развернулся и почти побежал к двери, движения его были неуклюжими, запинающимися. Он вырвался в коридор и, прижимая руку к паху, почти не сдерживая рыданий от стыда и облегчения, бросился по направлению к уборной, оставив дверь в покои капитана распахнутой. *** Вернувшись в покои капитана, Айзен был другим. Бледный, промокший на висках от холодной воды, которой он, видимо, пытался привести себя в порядок. Движения его были осторожными, но собранными. Эрекция, к сожалению или к счастью, под натиском паники и физического облегчения несколько спала, но остаточное напряжение, жар в крови и острый стыд всё ещё висели на нём, как мокрое кимоно. Синдзи стоял у окна, спиной к комнате, глядя в ночную тьму, словно изучая узоры звёзд или просто видя в стекле отражение собственной усталости. Он не обернулся на звук открывающейся двери. Айзен остановился на почтительном расстоянии, приняв стойку «смирно». Он сделал глубокий вдох. – Капитан Хирако, – начал он, голос снова обрёл ровность, но в нём появилась новая, надтреснутая нота. – Позвольте ещё раз выразить свои глубочайшие сожаления в связи с произошедшим инцидентом. Мои действия, вне всякого сомнения, вышли за рамки допустимого, и были продиктованы.. чрезмерным, нездоровым любопытством, граничащим с нарушением субординации. Осмелюсь предположить, что длительное психологическое напряжение, связанное с ответственностью лейтенанта, а также специфика межличностных динамик в высшем командовании.. Он говорил, строя сложные фразы, пытаясь укрыться за стеной псевдопсихологического анализа и показного самоуничижения. Но его тело предавало его: руки, сжатые за спиной, слегка дрожали, а взгляд, устремлённый в спину капитана, был слишком острым, слишком живым, несмотря на всю вымученную отстранённость слов. Синдзи слушал его, не двигаясь. Когда поток оправданий иссяк, повисла тишина. Затем Хирако медленно повернулся от окна. Его лицо в лунном свете, падающем из окна, казалось высеченным из бледного камня. – Любопытно, – начал он своим низким, монотонным голосом, – как быстро сложные термины и концепции заменяют простые слова: «подглядывал», «подсыпал дрянь», «не сдержался». Интересный защитный механизм. Прямо как у ребёнка, который, разбив вазу, начинает с важным видом рассуждать о хрупкости фарфора и законах гравитации, лишь бы не сказать: «я сделал плохо». Синдзи сделал шаг вперёд, выходя из полосы лунного света в тень комнаты. Его усталые глаза пристально рассматривали Айзена. – Но если уж ты ведёшь себя как ребёнок – нетерпеливый, любопытный до неприличного, не способный контролировать ни свои порывы, ни.. последствия своих же зелий, – Синдзи нарочито медленно скользнул взглядом вниз по фигуре Айзена, – то и наказание будет соответствующим. Детским. Он подошёл ещё ближе, и теперь между ними оставалось всего полшага. В воздухе запахло не травяным чаем, а холодной, неумолимой властью. – Раз уж ты такой нетерпеливый и не можешь дождаться, пока тебе разрешат.. то сегодня ты получишь наказание, подобающее маленькому, непослушному ребёнку. Прямо здесь. И прямо сейчас. У Айзена внизу живота скрутился ещё более тугой узел. Властный, низкий голос капитана, эти слова про наказание били по нему с неожиданной, сокрушительной силой. Они не унижали, они.. обнажали. Снимали все слои лейтенантской формы и изощрённых планов. Дыхание его снова участилось, но теперь не от паники, а от чего-то иного – тяжелого предвкушения. Синдзи протянул руку. Его пальцы, сильные и уверенные, обхватили подбородок Айзена, принудительно приподняв его лицо. Большой палец капитана медленно, почти нежно провёл по горячей щеке, смахивая невидимую пылинку или след былых слёз. Айзен не сопротивлялся. Он стоял, замерший, податливый, его тело было напряжённой струной. Он смотрел на Синдзи через стекла очков, и его взгляд был затуманенным, полным немого вопроса и готовности. – Хм? – тихо выдохнул Синдзи, и в его глазах плескалась тёмная усмешка. Затем, без предупреждения, он толкнул Айзена вперёд – несильно, но достаточно резко, чтобы тот потерял равновесие на шаг. Следующее мгновение – и спиной Айзен глухо ударился о прохладную стену. Синдзи навис над ним, прижав своим телом. Он был ниже на жалкие десять сантиметров, но в этой близости, в этой абсолютной власти это не имело никакого значения. Он был камнем, скалой, капитаном, зажавшим своего лейтенанта между собой и стеной. Синдзи снова поднёс руку к его лицу, снова провёл пальцем по линии челюсти, изучая каждую деталь. – Ведь этого ты и хотел, да, Соске? – прошептал он прямо ему в губы, его голос был густым, – Всё это тщательное подглядывание, этот не совсем обычный чай.. Всё это ради того, чтобы оказаться вот здесь? Прижатым к стене? Чтобы тебя наказали? Он не ждал словесного ответа. Ответ был написан на всём теле Айзена – в его прерывистом дыхании, в том, как его бедра непроизвольно дёрнулись навстречу давящему на него телу, в том, как его пальцы вцепились в складки собственного кимоно, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом головокружительном падении. Синдзи видел это. Видел и усмехался своей холодной, понимающей усмешкой. Руки Синдзи, цепкие и сильные, скользнули с лица Айзена на его плечи и резко, без лишних церемоний, развернули его. Айзен снова ударился о стену, но теперь он стоял к ней лицом. Холодная штукатурка прижалась к его пылающей щеке, и он непроизвольно поднял руки и уперся ладонями в стену по обе стороны от головы, приняв унизительно покорную позу. Дыхание Айзена стало прерывистым, горячим. Он видел только белую стену перед глазами и чувствовал жгучее присутствие капитана у себя за спиной. Каждый нерв в его теле был натянут до предела. – Прогнись, – прозвучал приказ прямо у его уха. Голос Синдзи был низким, без колебаний. – Хорошенько. Выпяти зад. Покажи, как ты готов принять наказание. Слова были откровенными до жестокости. Айзен сглотнул комок в горле. На секунду он замер, всё его существо сопротивлялось этому последнему, окончательному унижению. Но сопротивление было тщетным и, что хуже всего, неискренним. Глубокая, постыдная часть его жаждала именно этого – полного подчинения, чётких команд, лишения иллюзии контроля. Медленно, будто скрипя каждой мышцей, он прогнулся в пояснице. Бёдра отодвинулись назад, спина выгнулась в низкую, покорную дугу. Он выпятил таз, подставив его тому, кто стоял сзади. Поза была откровенной, уязвимой и невероятно вызывающей. Его кимоно натянулось на бёдрах, обрисовывая форму. Он стоял, прижавшись щекой к стене, с закрытыми глазами, ожидая удара, прикосновения, слова – чего угодно. Синдзи на мгновение отступил на шаг. Его усталый, оценивающий взгляд скользнул по всей картине: по напряжённой линии спины, по беззащитно выставленной фигуре, по дрожащим предплечьям, упирающимся в стену. В воздухе висела тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Айзена. В этой позе не было ничего от хитрого, многословного лейтенанта. Это была поза провинившегося, готового получить своё. И Синдзи, скрестив руки на груди, наблюдал за плодами своей абсолютной власти. Уголки губ Хирако поднялись в его привычную, усталую и едкую усмешку. В его карих глазах плескалось холодное удовлетворение и тень чего-то более тёмного. – Что ж, – протянул он. – Похоже, наказание начинается. Айзен вздрогнул всем телом при этих словах, но не от страха. Нетерпение, которое клокотало в нём с момента возвращения, наконец вырвалось на волю. Член, который затих было, но никуда не делся, снова напрягся до боли, подпитываемый унижением, властью и предвкушением. Он непроизвольно подался тазом чуть дальше назад в отчаянное приглашение. Он хотел этого. Хотел кончить, хотел, чтобы с ним это сделали, хотел наказания и освобождения от этого невыносимого напряжения. Синдзи видел этот едва уловимый жест. Видел и усмешка его стала чуть шире. Он медленно подошёл вплотную, так что тепло его тела коснулось обнажённой кожи Айзена, одетой лишь в тонкое верхнее кимоно. Пальцы капитана нашли завязку хакама, а затем и края фундоси. И тогда, без малейшего предупреждения, нежности или промедления, он резко дёрнул вниз. Ткань соскользнула с бёдер и упала к лодыжкам, обнажив Айзена ниже пояса. Почти в то же мгновение, пока Айзен ещё осознавал свою полную наготу, в тишине комнаты раздался резкий, звонкий звук. Ладонь Синдзи со всей силой обрушилась на одну из обнажённых, напряжённых ягодиц Айзена. Удар был не символическим, а настоящим, оглушающим, оставляющим на бледной коже мгновенно проступающий красный отпечаток. Боль ворвалась в сознание Айзена, заставив его выдохнуть резкий, заглушенный стон. Его тело дёрнулось вперёд, но руки на стене удержали его. Боль смешалась с волной ещё более сильного возбуждения, и его член дёрнулся, выдавая его с головой. Удары последовали один за другим, неспешно, методично, с чётким, почти ритмичным интервалом. Синдзи не торопился. Каждый новый шлепок его сильной ладони ложился рядом с предыдущим, покрывая бледную кожу Айзена алыми, горящими отпечатками. Звук был влажным, звонким и невероятно громким в тишине комнаты. И с каждым ударом звучал голос капитана – ровный, негромкий, но пронизывающий, как ледяная игла. Он не кричал. Он отчитывал, точно так же, как отчитывают нерадивого ребёнка, объясняя ему очевидные истины. – Вот так наказывают непослушных мальчишек, – произнёс Синдзи, сопровождая слова очередным шлепком. – Которые подглядывают за взрослыми. Шлепок. – Которые подкладывают в чай то, чего не следует. Шлепок. – Которые не могут дождаться своей очереди и устраивают истерики. Айзен терпел. Зубы его были стиснуты до хруста, губы прикушены, чтобы не выпустить ни звука. Из горла вырывались лишь сдавленные всхлипы на выдохе, когда боль становилась особенно острой. Но его тело говорило за него. После каждого удара он непроизвольно, мелко и жалко переминался с ноги на ногу, как будто пытаясь уйти от боли, или, наоборот, втиснуться в неё глубже. Его спина, выгнутая в покорной дуге, напрягалась и вздрагивала. А между ног, в полной противофазе этому наказанию, его член стоял по-прежнему твёрдо и отчаянно, пульсируя в такт ударам, будто находя в этой боли свой извращённый источник наслаждения. Его щека была прижата к холодной стене, глаза плотно закрыты. А слёзы, вызванные не столько болью, сколько абсолютным унижением и сломом, скапливались на ресницах и катились по щекам. На двадцатом ударе – Айзен пытался считать про себя, но вечно сбивался – ладонь капитана замерла в воздухе, а затем опустилась. Боль пульсировала на его заднице, но новых шлепков не последовало. Вместо этого в тишине, нарушаемой только его собственным тяжелым дыханием, послышались тихие, размеренные шаги. Синдзи отошёл. Айзен не смел пошевелиться, не смел обернуться. Он стоял, прижавшись к стене, обнаженный, пылающий, с подрагивающими от напряжения бёдрами, и слушал. Шаги удалились к комоду, послышался лёгкий шорох – открывающаяся дверца, поиск чего-то внутри. Затем шаги вернулись, так же неспешно. Он вздрогнул всем телом, когда на его горячую, растерзанную кожу и, в частности, на сжимающуюся от напряжения дырочку, упало несколько капель прохладной, скользкой жидкости. Лубрикант. Пальцы Синдзи, смазанные, холодные от жидкости, коснулись его ануса легким, оценивающим прикосновением. Айзен невольно втянул живот, но поза его осталась прежней – подставленной и покорной. Он услышал за спиной тихий выдох, почти усмешку. Затем давление усилилось. Кончик пальца капитана, уверенный и неумолимый, упёрся в тугой мышечный сфинктер, преодолел первое сопротивление и вошёл внутрь. Айзен издал резкий, задыхающийся звук. Синдзи не спешил. Он просто держал палец внутри, позволяя Айзену привыкнуть к вторжению, к этому новому, интимному уровню контроля. Потом он начал двигать им – медленно, с небольшим вращением, растягивая тугой мышечный проход. Боль от шлепков отступила на второй план, сменившись странным, глубинным давлением и нарастающим чувством полноты. Айзен вскоре почувствовал, как к первому пальцу присоединяется второй. Двойное давление, более интенсивное растяжение заставило его застонать уже открыто, подавшись тазом назад, навстречу вторжению, в немом запросе и протесте одновременно. Его руки на стене сжались в бессильные кулаки. Синдзи работал пальцами методично, безжалостно, подготавливая его. Наконец закончив подготовку, пальцы исчезли, оставив после себя пустоту и странное, неприятное ощущение открытости. Айзен непроизвольно сжался, но тотчас же застыл, услышав за спиной знакомый шорох ткани. Его сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Затем он почувствовал его. Не пальцы. Нечто гораздо большее, твердое и обжигающе горячее, прижалось к его все ещё влажному, растянутому входу. Айзен замер, дыхание перехватило. Синдзи не стал медлить. Он наклонился чуть ближе, его грудь прижалась к взмокшей от пота спине Айзена, и мощным, неостанавливающимся толчком начал входить в него. Боль была острой, разрывающей, несмотря на подготовку. Айзен вскрикнул, коротко и резко, вжавшись лбом в стену. Его ноги затряслись. Но почти сразу же боль начала смешиваться, растворяться в чем-то другом – в чувстве невероятной, всепоглощающей полноты. Его заполняли до предела, вытесняя всё: мысли, стыд, притворство. – Молодец, – послышался над самым его ухом низкий, хриплый голос Синдзи. Его дыхание было горячим. – Хорошо принимаешь. Как и положено послушному мальчику. Эти слова, сказанные в такой момент, ударили по Айзену сильнее любого шлепка. Они прорвали последние дамбы сдержанности. – Синдзи-тайчо.. – вырвалось у него, голос срывался на хриплый шёпот. — Пожалуйста, не останавливайтесь.. Синдзи вошёл до самого конца, до упора, так что их тела слились воедино, без малейшей щели. Он прижался к Айзену всей своей тяжестью, вжимая его ещё сильнее в прохладную стену. Грудь капитана давила на вспотевшую спину лейтенанта, живот – на его поясницу. Айзен чувствовал каждое движение мускулов внутри себя, каждую пульсацию. Затем Синдзи медленно опустил свои руки. Его ладони легли поверх сжатых в кулаки рук Айзена, всё ещё упирающихся в стену. Пальцы капитана проскользнули между пальцами Айзена и сцепились с ними в тугой замок. Это был жест одновременно захвата и.. странной, извращённой близости. Он лишал Айзена последней иллюзии контроля, даже такой мелкой, как опора на собственные ладони. Синдзи наклонил голову. Его губы почти коснулись раковины уха Айзена, задевая влажные пряди каштановых волос. Дыхание его было горячим и прерывистым, но голос, когда он заговорил, звучал томно, густо, как растопленный мёд. – Вот видишь.. – прошептал он прямо в ухо, и каждое слово было похоже на ласку и укол одновременно. – Чего ты на самом деле хотел.. Всей этой своей.. сложной игрой.. Просто быть прижатым к стене и трахнутым, как последняя шлюха.. Признайся. Он слегка пошевелил бёдрами, давая почувствовать внутри себя всю свою длину и толщину, и Айзен издал сдавленный, восторженный стон, не в силах отрицать. – Признайся, Соске. – снова прошептал Синдзи, и в его шёпоте зазвучала неумолимая требовательность. – Скажи, что это всё, чего ты жаждал, стоя там и подсматривая. Айзен мог лишь закивать, беспомощно и быстро, его лоб терся о штукатурку. Слова застряли где-то в горле, превратившись в сдавленные всхлипы. Этого кивка было достаточно. Это было всё, что от него требовалось – немое признание. И тогда Синдзи начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, выходя почти полностью и затем снова погружаясь до самого основания. Каждое такое неспешное движение было мучительным и сладостным, заставляя Айзена ощущать каждый сантиметр. Он стонал, низко и прерывисто, когда Синдзи уходил, и резко, почти плача, когда возвращался, наполняя его снова. Но это было только начало. Ритм начал меняться. Медленные, глубокие толчки сменились более частыми, более жёсткими. Синдзи ускорился, перестал церемониться. Его бёдра работали с отточенной, безжалостной эффективностью, буквально вдалбливая Айзена в стену. Каждый удар отзывался глухим стуком их тел и приглушённым хлюпаньем. – К-капитан!.. – вырывались у Айзена отрывистые, сломанные крики, которые он уже не мог сдержать. Его гордость, его дотошный контроль, его холодный расчёт – всё это выбивалось из него с каждым мощным толчком. Он был просто телом, принимающим наказание и наслаждение, теряющим грани между ними. Его руки, всё ещё сцепленные с руками Синдзи, судорожно сжимались. Звуки заполняли комнату: влажные шлепки кожи о кожу, тяжёлое, хриплое дыхание капитана, прерывистые, высокие стоны лейтенанта. И над всем этим – тихие, сиплые усмешки Синдзи. Он не смеялся. Он усмехался – устало, с горьковатым торжеством, каждый раз, когда Айзен издавал особенно громкий или беспомощный звук, когда его тело самоотверженно отзывалось на каждый рывок. – Вот так.. – хрипло выдыхал Синдзи, не сбавляя темпа. – Вот так и сдаются твои.. гениальные планы В одних только стонах.. Тело Айзена напряглось до предела, будто струна, готовая лопнуть. Волна нарастала где-то глубоко внизу, неудержимая, сметающая всё на своём пути. Он издал длинный, сдавленный стон, больше похожий на рыдание, и его бедра дёрнулись в беспомощной, судорожной спазме. Он кончил. Обильно, мощно, без всякого прикосновения к себе, подчиняясь лишь грубому, неумолимому ритму, который задавал Синдзи. Струи спермы вырвались, забрызгав стену перед ним, пол, его собственные бёдра и ноги. Несколько горячих капель упали на его же скомканные фундоси и хакама, валявшиеся у его ног на полу. Он обмяк всем телом, повиснув на сцепленных с капитаном руках, его дыхание было похоже на всхлипывания. Но для Синдзи это был не конец, а лишь сигнал к финальному штурму. Чувствуя, как внутренности Айзена сжимаются и пульсируют в оргазме, он лишь сильнее впился в него пальцами и.. ускорился. Его движения стали ещё более резкими, короткими, яростными. Он использовал обмякшее, чувствительное после оргазма тело лейтенанта как инструмент для своего собственного удовлетворения, добивая его, вгоняя в него последние, самые глубокие толчки. – Стойте, капитан.. – хрипел Айзен, перевозбуждённый, почти болезненно чувствительный, но Синдзи не слушал. Его собственное дыхание стало прерывистым, хриплым. Он прижался к Айзену вплотную, вогнал в него себя до предела и замер. Глубокий, сдавленный рык вырвался из его груди. Айзен почувствовал, как внутри него, в самых глубинах, расплескалась волна горячего семени. Синдзи кончил, изливаясь в него, заполняя его своей властью и своим семенем, ставя последнюю, животную точку в этом наказании. Он оставался внутри ещё несколько мгновений, тяжело дыша, прижимая к себе дрожащее тело лейтенанта. Потом медленно, с тихим шумом, выскользнул из него. Айзен, лишённый опоры, съехал по стене на колени, почти падая в лужу собственного семени. Он сидел, прислонившись к стене, опустив голову, его тело всё ещё мелко тряслось от остаточных конвульсий. Воздух в комнате был густым, тяжёлым, пропитанным запахом секса, пота и унижения. Синдзи постоял над ним ещё мгновение, глядя, как его лейтенант, разбитый и униженный, сидит в луже собственного позора. Затем на его губах снова появилась та самая усталая, всё понимающая усмешка. Он медленно опустился на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. Айзен не поднял на него взгляда. Он смотрел куда-то в пол, его очки съехали на кончик носа, дыхание ещё не пришло в норму. – Ну что, – тихо, почти ласково спросил Синдзи, его голос был хриплым от недавнего напряжения. – Доволен, Соске? Получил то, чего хотел? Его вопрос висел в воздухе, острый и безжалостный. В нём не было ни капли настоящего участия, только холодная констатация. Айзен лишь сглотнул, его горло сжалось. Он не мог ответить. Любой ответ был бы равноценным поражением. Синдзи не стал ждать. Он легко поднялся на ноги, словно не было только что изнурительного секса. Он подошёл к своему кимоно, накинул его на плечи, но не стал завязывать. Затем скользнул взглядом по комнате: по стене, забрызганной спермой, по испачканной одежде, по жалкой фигуре у стены. – Приберись здесь, – произнёс он ровным, командным тоном, уже вернувшимся к своей обычной интонации. – Всё. Следов быть не должно. Он сделал паузу, его глаза, карие и пустые, снова встретились с опущенным взглядом Айзена. – А потом – уходи к себе. На сегодня с тебя достаточно. Сказав это, он развернулся и направился в глубь своих покоев, вероятно, в сторону спальни или офуро, чтобы смыть с себя остатки этой тёмной истории. Он оставил Айзена одного среди хаоса и последствий, с приказом и ясным пониманием того, что эта ночь, со всеми её унижениями и порочными откровениями, закончена. И что утром всё должно выглядеть так, будто ничего не было. Но оба знали, что всё изменилось навсегда.