Прости,я предатель

Прошёл месяц с того дня,когда Питера привели сюда.И Теперь он может рассказать об этом месте..

***

Быть в интернате-лаборатории «Гидры» — это значит жить в мире, лишенном мягкости. Воздух здесь всегда пахнет остывающим металлом, антисептиком с сладковатым, тошнотворным оттенком и едва уловимым страхом, который, кажется, впитался в самые стены, в потрескавшуюся краску на бетоне. Это не просто место. Это состояние. Постоянное, глухое ожидание. Здесь у каждого есть номер, выжженный на пластмассовом браслете, что впивается в запястье, и на серой робе из грубой ткани. Но по ночам, когда гасят основной свет и остаются только тусклые аварийные лампы, окрашивающие все в багровый цвет, шепотом, вполголоса, дети называют друг друга именами. Это самый главный, самый опасный ритуал. Произнести настоящее имя — все равно что провести по запыленному стеклу луч света. На мгновение ты снова становишься человеком, у которого есть прошлое, где пахло мамиными духами, гречневой кашей по утрам и пылью на школьных учебниках. Эти имена — тайная валюта надежды. Их произносят как молитву, и за них можно поплатиться лишением ужина или ночью в изоляторе. Распорядок дня высечен не на бумаге, а в подкорке. Тело само просыпается за секунду до утреннего гудка — ледяного, пронзительного, от которого сжимается желудок. Постель надо заправить так, чтобы одеяло было натянуто, как струна, а подушка лежала под строгим углом. Любая складка — это проявление слабости, неповиновения, за которое последует «коррекция». Дни сливаются в безликий, серый поток: завтрак (безвкусная овсяная масса), медицинский осмотр (холодные руки врачей, щипцы, иглы), тесты на реакцию, снова обед, снова тесты, отбой. Но самое страшное — не боль от уколов. Боль можно перетерпеть, спрятаться от нее в уголках памяти. Страшнее — ласковый голос доктора Роллинса. Он может говорить мягко, почти по-отечески, расспрашивая о твоих ощущениях, пока его помощники пристегивают ремнями к креслу. Эта ложная забота ранит больнее крика. Она заставляет сомневаться в самом себе: а может, это и правда для моего же блага? Может, я особенный? Эта мысль — самая ядовитая из всех, что они в тебя вкладывают. Одиночество здесь — физическое ощущение. Его можно чувствовать кожей, как холодок от стены. Ты окружен десятками таких же, как ты, но ты абсолютно один. Общение — лишь краешком глаза, быстрым прикосновением пальцев, когда передаешь тарелку в столовой. Иногда кто-то плачет по ночам. Не рыдает, а тихо, глухо, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. И ты лежишь и слушаешь этот сдавленный стон, и он становится звуком твоего собственного страха. А потом приходит оно. То, что они в тебя вкладывают. Сначала это похоже на болезнь: озноб, жар, странные сны. Потом появляются ощущения, которым нет названия. Ты проводишь рукой по стене и чувствуешь, как бетон под пальцами вибрирует тихой, древней песней. Ты смотришь на лампу дневного света, и она мерцает в такт твоему дыханию. Внутри просыпается что-то чужое, сильное и голодное. И ты понимаешь, что самый большой ужас — не в том, что они с тобой делают. А в том, что ты начинаешь этому поддаваться. Что эта сила нравится тебе. Что в какой-то миг тебе захочется не сбежать от нее, а отпустить на волю, чтобы стереть в пыль эти стены, этих людей в белых халатах, все это место. И в этот миг ты ловишь себя на мысли, что смотришь в глаза надзирателю не со страхом, а с холодным, безразличным любопытством. И думаешь: «Сколько жизни в тебе? И как долго она будет вытекать, если я до тебя дотронусь?» Это и есть самая страшная победа «Гидры»: они убивают в тебе ребенка и поджидают, что вырастет на его месте. Не солдат. Не оружие. Не супергерой и не злодей. А просто — пустота. Готовый сосуд, который можно наполнить чем угодно. И единственное, что противостоит этому, — это шепот в темноте. Чье-то настоящее имя. И память о запахе дома, которую не смогли отнять.Питер помнил о доме всегда.И только этим он жил,только тем что его кто то ищет и ждёт.