Между светом и пламенем

«Там, где рушатся миры». Сказать, что это место было неприветливым, значило бы ничего не сказать. Оно было не просто негостеприимным. Оно было антитезой понятия «место». Это была вселенская свалка, клоака реальности. Феликс стоял на нестабильном выступе, похожем на гигантский осколок чёрного стекла, и смотрел в хаос. Здесь не было ни земли, ни неба в привычном понимании. Обрывки ландшафтов плавали в радужной, ядовитой мути: кусок ангельского мраморного пола с выцветшей мозаикой соседствовал с клокочущей, багровой лавой из демонических бездн; обломок кристаллического дерева из эльфийских лесов медленно вращался рядом с ржавым железным шпилем какого-то забытого техномагического города. Воздух (если это можно было назвать воздухом) дрожал от постоянных, тихих разрывов — здесь пространство сшивалось само с собой неровными, кровоточащими швами. Цвета были болезненно-яркими и в то же время грязными. Тишину взрывали далёкие, бессмысленные раскаты грома и скрежет ломающейся материи. Он пришёл. Один. В простом, неброском плаще с капюшоном, который не скрывал дрожи в его руках. Он нарушил все правила, все запреты. Солгал Сынмину, сказав, что ему нужно уединение для молитвы перед помолвкой. Солгал охране, что пойдёт в часовню. Использовал старый, забытый всеми телепортационный коридор, о котором знал только он, чтобы выбраться за пределы владений. И вот он здесь. На краю всего. В месте, где его ангельская сущность сжималась от отвращения и страха, словно пытаясь свернуться в комочек и исчезнуть. Он чувствовал, как хаотические энергии облизывают его ауру, пытаясь найти слабину, разорвать её. «Час призрачного света». Здесь не было солнца, но было своё, извращённое свечение — бледное, фосфоресцирующее, исходящее от самой пустоты. Оно и было тем самым «призрачным светом». Феликс смотрел на застывшие в вечном падении обломки миров и думал, что это идеальная метафора для его жизни сейчас. Он ждал недолго. Он появился не из тени и не из разлома. Он просто… стал. Как будто всегда был здесь, а Феликсу лишь теперь позволили это увидеть. Хёнджин стоял на другом конце стеклянного выступа, в десяти шагах от него. Он не был облачён в доспехи или церемониальные одежды. Простой чёрный камзол, тёмные штаны, сапоги. Ни украшений, ни видимого оружия. Но в его простой, аскетичной фигуре теперь читалась нечеловеческая мощь. Он не пытался её сдерживать. Сила исходила от него волнами, давя на реальность, заставляя ближайшие обломки чуть смещаться в его сторону, как железные опилки к магниту. Воздух вокруг него был чище, холоднее и… тяжелее. Казалось, он принёс с собой кусочек своих нижних миров — не пейзаж, но самую их суть: безжалостную, неумолимую гравитацию. Он смотрел на Феликса. Не пожирал его взглядом, как тогда, на пиру. Его взгляд был аналитическим, холодным, как скальпель. Он изучал. Оценивал. Видел бледность его лица, синеву под глазами от бессонной ночи, сжатые губы, руки, спрятанные в складках плаща. — Ты пришёл, — произнёс Хёнджин. Его голос был ровным, безэмоциональным, но в нём не было ни капли той ледяной вежливости, с которой он говорил на пиру. Это был голос хозяина, констатирующего факт. — Значит, мой брат не подвёл. И ты всё же способен на разумные поступки. — Я пришёл, чтобы ты оставил меня и моих близких в покое, — сказал Феликс, и был горд тем, что его голос почти не дрожит. Почти. — Это не просьба, Хёнджин. Это условие. Условие. Слово повисло в ядовитом воздухе, такое же хрупкое, как стекло под ногами. Хёнджин не улыбнулся. Не нахмурился. Лишь один уголок его рта дёрнулся в едва заметной судороге. — Твои близкие, — повторил он, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Интересно. Кого ты имеешь в виду? Родителей, которые продали тебя в удобную, политически выгодную сделку при первом же намёке на скандал? Или… твоего нового жениха? Весёлого, безопасного Сынмина? Феликс почувствовал, как по спине пробегают ледяные мурашки. От того, как он произнёс «безопасного» — с такой убийственной, презрительной нежностью. — Оставь его в покое. Он не имеет к этому никакого отношения. — О, имеет, — возразил Хёнджин, делая шаг вперёд. Выступ под его ногой не дрогнул. — Он имеет к этому самое прямое отношение. Он занял моё место. Украл то, что по праву должно было принадлежать мне. — Никто ничего не крал! — вырвалось у Феликса, и в голосе наконец прорвался гнев, пересилив страх. — Я не вещь! Я не поместье и не титул, чтобы меня передавали по праву наследования! Я выбрал! Я выбрал покой, нормальность, человека, который не смотрит на меня, как… как на свою собственность! Теперь Хёнджин замер. Его глаза сузились. Холодная аналитичность в них сменилась чем-то более тёмным, более первобытным. — Собственность, — прошипел он. — Ты думаешь, это то, чего я хочу? Владеть тобой, как драгоценностью в ларце? Запереть в башне? Ты так низко меня думаешь? — А как ещё я должен думать? — вскричал Феликс, отчаянным жестом скинув капюшон. Его светлые волосы, обычно уложенные, теперь растрепались, обрамляя бледное, искажённое болью лицо. — Ты пришёл ко мне с огнём в глазах и требованием в голосе перед всем двором! Ты сломал стол в ярости! Ты прислал мне угрозы через своего брата-психа! Какая ещё это может быть логика, кроме желания обладать, завоевать, подчинить?! Вокруг них хаос на мгновение стих, будто прислушиваясь. Ближайший к Хёнджину обломок мраморного пола дал трещину с тихим, печальным звоном. — Да, — тихо сказал Хёнджин. — Я ломал. Я громил. Я угрожал. Потому что я не знал другого языка! Потому что я — демон, принц самой сердцевины ада! Моя любовь — это не ангельские сонеты и не вздохи при лунном свете! Это ураган! Это извержение вулкана! Это землетрясение, которое меняет ландшафт навсегда! Да, это страшно! Да, это разрушительно! Но это ИСКРЕННЕ! Он кричал теперь. Не своим демоническим, сокрушающим стены голосом, но отчаянным, человеческим криком, в котором смешались ярость, боль и невыносимая тоска. Этот крик прозвучал куда страшнее любой магической мощи. — Ты испугался? Прекрасно! Я тоже был в ужасе! Впервые в своей вечной, скучной жизни я почувствовал нечто, что не мог контролировать! Что-то, что было сильнее меня! Я увидел тебя и понял, что все мои победы, все мои завоевания, вся моя сила — прах и тлен по сравнению с желанием просто быть рядом! Да, я справился с этим как варвар! Как чудовище! Я напугал тебя до полусмерти! И знаешь что? Я ненавижу себя за это каждый миг, с той самой секунды, как ты убежал от меня! Феликс застыл с открытым ртом. Он видел, как дрожат руки Хёнджина, сжатые в кулаки. Видел, как в его глазах, этих бездонных, адских глазах, стоит нечто, от чего перехватывает дыхание. Не гнев. Отчаяние. Подлинное, оголённое, жуткое отчаяние повелителя тьмы, который впервые в жизни столкнулся с чем-то, чего не может ни купить, ни завоевать, ни сломать. — Я пришёл сюда не для войны, — Хёнджин продолжил, уже тише, но каждое слово било, как молот. — И не для того, чтобы требовать тебя, как трофей. Я пришёл дать тебе выбор. Тот самый, которого, как ты кричишь, у тебя не было. Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было не больше пяти шагов. Феликс почувствовал исходящий от него холод и… невероятное, магнетическое притяжение. Как будто он стоял на краю чёрной дыры, которая медленно, неумолимо затягивает его. — Выбирай, Феликс. Прямо сейчас. Здесь, на краю всех миров. Никто не услышит. Никто не повлияет. — Он распахнул руки, словно демонстрируя, что пуст и безоружен, но этот жест был полон такой титанической силы, что Феликсу захотелось отшатнуться. — Вот твой безопасный, мёртвый покой. Сынмин. Твоя семья. Ваш прекрасный, правильный, никому не интересный союз. Ты будешь счастлив. Умиротворён. Как скульптура в идеально подогнанной нише. Будешь жить вечность, не зная ни страсти, ни боли, ни восторга, от которого разрывается сердце. Затем он опустил одну руку и прижал её к своей груди, к тому месту, где должно биться сердце, если бы у демонов оно было. — А вот… я. Вечный шторм. Боль. Ревность. Ярость. Невыносимая жажда, которую, возможно, никогда не удастся утолить. Риск уничтожить всё, включая себя. Хаос, с которым ты уже столкнулся. Но вместе с этим… — его голос сорвался, стал хриплым, — …вместе с этим будет жизнь, Феликс. Не существование. А ЖИЗНЬ. Каждая её секунда будет окрашена в самые яркие, самые огненные цвета, какие только можно вообразить. Я не обещаю тебе покоя. Я обещаю тебе вселенную. Со всеми её чудесами и ужасами. Рядом со мной. Он замолчал. И в этой внезапной тишине, нарушаемой лишь далёкими предсмертными стонами реальности, его слова повисли между ними, как два разных будущего, два разных конца вселенной. Феликс смотрел на него. На этого демона, который стоял перед ним не как завоеватель, а как проситель. Который вывернул свою душу наизнанку, показав всю её уродливую, прекрасную, необузданную мощь. И самое ужасное было в том, что Феликс чувствовал отклик. Глубоко внутри, в той самой части, которую он так старательно пытался задавить разумом и страхом, что-то рвалось на свободу. Что-то дикое, ангельское в своей основе, но жаждущее не света, а огня. Что-то, что скучало по покою, но умирало от скуки в нём. Его губы дрогнули. Он хотел сказать «нет». Он должен был сказать «нет». Ради Сынмина. Ради своей семьи. Ради всего правильного и спокойного, что было в его жизни. Но слова не шли. Они застревали в горле, обожжённые жаром того признания, что он только что услышал. Хёнджин видел эту борьбу на его лице. Видел, как колеблется его решимость. И в его глазах вспыхнула крошечная, жадная искра надежды. Не торжества. Надежды. Он протянул руку. Не чтобы схватить. Просто протянул ладонь вверх, как бы предлагая. — Выбирай, солнце моей тьмы. Осуди меня на вечные муки… или обреки на вечное блаженство. Но выбирай сейчас. И Феликс, глядя на эту руку — руку, которая могла сломать миры и, возможно, только что сломала его собственную защиту, — понял, что никакого выбора у него на самом деле нет. Он был обречён с той самой секунды, как впервые встретил этот жгучий взгляд на том злополучном пиру. Он сделал шаг вперёд.