Разомкнутый Круг

      Мир дернулся и провернулся, когда тело, вспомнившее, что оно снова человеческое, слишком длинное, слишком ломкое для такого падения, полетело наземь.       Он много лет топтал волчьими лапами Лес, множество раз превращался. И всё равно всякий раз превращение обратно, даже не столь резкое, било под дых: мгновение назад — пластика зверя, текучесть, сила без усилия, и вот уже снова угловатость и уязвимость, слишком сильно открытая миру. Особенно — рядом с ней.       Слепой медленно выпрямился — вставали и после худшего, не беда. Ударился он не сильно, привыкший группироваться ещё со времен драк Чумных Дохляков и доведший это искусство до абсолюта в волчьей шкуре. К тому же, к боли Слепой всегда относился достаточно равнодушно, принимая ее как данность — и порой изрядно пугая Сфинкса кровавыми следами по всей ванной изрезанных где-то на Изнанке ног.       Теперь дело было вовсе не в ушибах. Отдаленным, сквозящим детскими обидами фоном зафиксировалось: его поймали. Не в ловушку, но в положение.       Гораздо больше его занимало, когда он собрал ноги-руки в кучу и поднялся с земли, что пантера всё ещё пантера, в то время как он ожидаемо оказался на своих-двоих. Чужая и невозможная в этом месте, слишком живая для поля, слишком лесная для дома.       Та, что проследив за эпичным кувырком, подобралась для последнего прыжка, взлетела на широкие перила… а приземлилась на них уже кто-то совсем другая.       Тонкая черная фигура: тканевая вытертая жилетка нараспашку, вся увешанная цепочками, расшитая по краю нагрудных карманов проржавевшими патронами в качестве декора. Вычурный навесной замок круглой формы, с затейливой вязью символов, спускающийся на цепи на манер ожерелья к самому вырезу черной майки в облипку. Черные же широкие штаны со множеством карманов, заправленные в высокие ботинки с металлическими вставками на носах. Черные волосы — не такие, как у него самого, глухого ночного цвета, а будто бы с медными искорками на волнах. В них тоже что-то блестит: шайбочки? Гайки? Колечки от ключей?       Опершись спиной на вертикальную балку, согнув одну ногу в колене и утвердив на досках тяжелый шнурованный ботинок, она сидела на его перилах, будто имела на это полное право, и в зеленом взгляде ее плясали черти, пока четко очерченные губы выговаривали ироничные фразы, приглашая его в его же собственный дом.       — Не стой у порога, заходи. Прости, что я без стука, — улыбка ещё больше подчеркнула высокие скулы, очертаниями снова вызвавшие смутные ассоциации с Древним Египтом. — Угостишь даму кофе?       — Ты… — начал он вслух и осекся. Голос прозвучал хрипло, по-человечески уязвимо, будто Лес забрал с собой не только шерсть, но и часть уверенности. Слепой кашлянул, укладывая голос на место, и продолжил тише, уже ровно:       — Ты знаешь, куда бежишь. И знаешь, чей это порог.       Он не спешил подходить ближе. Так и остался стоять, где поднялся, ровно и цепко глядя на неё снизу вверх. Помолчал, позволяя словам осесть, и добавил — почти сухо, тем самым тоном, который хорошо был знаком каждому в Доме: негромким, шелестящим, без лишнего нажима. Тем самым, которым не командуют — им обозначают границы.       — В Лесу так не делают.       — А мы и не в Лесу, Слепой, — сверкнула улыбкой, почти оскалом Тварь. Короткие, уже вполне человеческие клычки ее были развернуты немного боком, что выделяло их в ряду зубов и напоминало о пантере даже теперь. — Пригласишь войти?       Слепой чуть склонил голову набок, жестом, в котором ещё угадывался волк.       — Вопрос не в том, приглашу ли, — произнёс он наконец, неспешно направляясь к ступеням. Остановился сбоку от нее, отделенный широкой несущей балкой. — А в том, зачем тебе это.       Миновал проем и ступил на шаг дальше, оставляя ее за спиной. Дряхлые половицы скрипнули под босой ступней. Снова обернувшись к ней, добавил — будто между делом, без угрозы, но и без улыбки:       — И зачем ты решила, что имеешь право спрашивать.       — Затем, что я хочу кофе, а он у тебя точно есть. И затем, что тебе интересно. — Последнее она просто констатировала, как данность. И удивительно метко попадала в точку. — А право на Изнанке каждый имеет ровно на то, на что посягает иметь. Ты ведь тоже не купил этот домишко у маклера, а просто пришел — и стал здесь быть. И у тебя есть кофе.       Тварь спрыгнула с перил и встала с ним вровень на дощатом полу веранды — почти одного роста, если считать с подошвой тяжелых ботинок. Очень близко — ещё чуть-чуть и коснется.       Слепой усмехнулся самым краешком длинногубого рта, лишь наметив движение лицевых мышц.       — Кофе есть. Это ты угадала. И да, — продолжил он, снова не став отрицать очевидное, — мне интересно. Но ты путаешь две вещи, Тварь.       Имя он произнёс ровно — без игры, без иронии. Всего лишь как обозначение, принятое к сведению. Так, как учил Дом. Скользнул взглядом по её лицу — внимательно, почти профессионально, как смотрят на сложный механизм или незнакомое оружие. Задержался на клыках. На улыбке, слишком хищной для простого кокетства.       — Я не посягал. Я остался. Это разные глаголы. Лес меня сюда привёл, — его тихий голос звучал почти доверительно. — А потом отошёл в сторону. Проверял, выживу ли.       Он на секунду замолчал. Потом добавил — уже почти не про дом:       — Ты же не проверяешь. Ты приходишь.       Слепой отступил в сторону, освобождая проход — чётким недвусмысленным жестом.       — Заходи, — сказал он. — Раз уж решила посягнуть.       И, уже поворачиваясь к тому углу веранды, где у него было оборудовано что-то вроде кухни, бросил через плечо:       — Но кофе — не валюта. И интерес — не разрешение.       Тварь обошла Слепого, почти коснувшись локтем, но именно что почти, и уселась на один из двух табуретов, вытянув на линялой клеенке тонкие загорелые руки. Смерила его с ног до головы ироническим выразительным взглядом:       — Ты поразительно серьезен для человека без штанов.       Он опустил взгляд — бегло, просто фиксируя сей неоспоримый факт, — потом снова поднял глаза на нее. Реплика задела, но не так, как она, возможно, рассчитывала.       — Штаны — вещь наживная, — ответил он ровно. — А серьёзность — врождённая.       Добавил, словно расставляя на доске фигуры для только начавшейся партии:       — К тому же, я у себя, — и, чуть склонив голову набок, закончил. — А ты — нет.       Пошарив в углу между второй, пустующей табуреткой и обрешеткой веранды, Слепой извлек трепаные, затрапезного вида джинсы и, стоя спиной, натянул их. Раньше ему никогда не было важно, что на нем надето — и надето ли вообще хоть что-то. Теперь, минимально облачившись, он почувствовал себя более защищенным.       — Кофе в зеленой банке. Джезва на плите, — снова развернувшись, указал он. — Кружки, — тут он как будто на секунду смешался, брякнул, наклонившись, железной низенькой дверкой под кухонной столешницей, — в сейфе.       Вынырнул, прибавил с едва заметной усмешкой:       — Если ищешь повод остаться — это он. А штаны… — пожал он худыми плечами. — Не первый раз Лес решает за меня, что лишнее.       — Забавно, что про «остаться» говорит тот, кто скачет между тремя мирами и двумя шкурами, — беззлобно фыркнула Тварь. — Я полагала, что это слово отсутствует в твоем активном словаре. В моем — присутствует, но отдает чем-то созвучным слову «якорь», если не «вериги». Оставаться можно, когда ясно где, с кем и зачем. А главное — когда больше идти некуда, — последнее слово она подчеркнула, со значением глянув на Слепого.       — Слово есть, — отозвался он, помолчав. — Просто редко применяется. Якоря же хороши тем, что держат. И плохи тем же самым.       — Что до прав, свобод и посягательств, — подняла брови Тварь. — За тобой должок: я поделилась с тобой добычей и теперь рассчитываю как минимум на толику хозяйского гостеприимства, а не на руководство «Сделай сам». К тому же, я в душе не представляю, как включается твоя плитка.       Слепой глянул на нее остро, внимательно, подошёл к плите, щёлкнул рычажком, наполнил и поставил на конфорку джезву. Всё — скупыми экономными движениями, словно делал это далеко не первый год. Не глядя на то, чем заняты его руки, словно они привыкли совершать всё сами.       — Ты права, за добычу обычно платят, — выверенно потянулся за жестянкой, щедро отмерил бурого порошка. Не оборачиваясь, веско прибавил. — Особенно если её отдали добровольно.       — Так ведь и я тебя не на большой дороге граблю, — ответила Тварь, глухо брякнув потревоженными патронами и доставая из нагрудного кармашка жилетки порядком измятую пачку.       Необычную, и пахло ее содержимое тоже странно: что-то вишневое, с ноткой шоколада. В изнаночном городе, Чернолесе, Слепой таких никогда в продаже не видел. В Доме он в принципе не видел, какие надписи красовались на пачках состайников. Просто брал первую подвернувшуюся и курил. Но запах от них всегда был другой. Без всякой вишни.       — Будешь? — протянула открытую пачку Слепому Тварь.       Перед тем, как он взял сигарету, длинные, бледные, поразительно самостоятельные пальцы на секунду задержались у края пачки, точно пытаясь считать ее историю через касание. Не отсюда, — сообщали все органы чувств. Не из Чернолеса, не из Дома, не из Наружности — вообще не отсюда.       Слепой не закурил сразу — положил сигарету на край стола, как откладывают обещание, не отказываясь от его выполнения, кивнул перед тем, как опять повернуться к плитке:       — Буду. Но позже. Сначала кофе.       Священнодействие над джезвой продолжилось. В точно отмеренный момент снять, за миг до того, как темная лава переберется через края. Поставить обратно, когда кофейный вулкан успокоится. Снова снять… И всё это, будто не задействуя в процессе самого Слепого, который, тем временем говорил:       — Ты быстро считаешь долги, Тварь. Значит, привыкла жить не в минус. А насчёт «больше идти некуда» — в Лесу это редко правда. Чаще — просто не хочется.       За годы слепоты его руки приобрели практически автономию, научившись прекрасно справляться со всеми задачами на ощупь и память.       — Приготовление кофе как вид искусства… — оставив его слова висеть в воздухе, протянула Тварь, с видимым удовольствием наблюдая за его отточенными движениями.       — Это просто привычка, — сказал он, окончательно отставляя джезву с конфорки и извлекая из своего тайника две разномастные кружки. — Когда не видишь, начинаешь доверять порядку.       И добавил, ставя одну из них перед ней, поймав ее взгляд зрачками в зрачки:       — Он редко подводит.       — Благодарю, — качнула ресницами Тварь, принимая подношение. — Прекрасный кофе! — добавила она после первого глотка. — Крепкий, как настойки Птичьего Папы.       Слепой почти не изменился в лице при ее словах, только брови чуть заметно дрогнули, доказывая, что он услышал.       — Я варю так, как будто впереди дорога, — ответил он, словно ни в чем не бывало. Но последняя фраза расставила всё по своим местам. — Или разговор.       Тварь хмыкнула, взяв сигарету в зубы, защелкала зажигалкой. Раз, другой… Только искры и ничего больше.       — Зар-раза, — досадливо рокотнула она.       Слепой честно отвел пару секунд на упрямство, после чего протянул руку:       — Дай.       Зажигалка легла ему в ладонь. Зрячие пальцы повертели её, словно прислушиваясь, а потом коротко щёлкнули колесиком. Пламя вспыхнуло сразу — высокое, ровное. Он поднёс огонёк к её сигарете, прикрывая ладонью от несуществующего ветра — старым, въевшимся в память тела жестом.       — Не зараза она, — сказал он, возвращая зажигалку. — Просто любит, когда с ней без спешки.       Тварь удивленно-одобрительно, хоть и не отпуская ироничной улыбки, приподняла брови, когда он в два счета укротил её огниво. Сейчас, из-под отстраненно-отчужденного обличья, каким он прикрывался всё это время, выглянул истинный Слепой. И говорил он явно не только о зажигалке. Она позволила этим выводам отразиться в глазах — а там уж его дело, прочтет или не прочтет. С удовольствием затянулась, выпуская к деревянному потолку вишневый дым.       — Сразу видно истинного Вожака. Способного приручить даже зажигалку. И да, о долгах…Спрашивай!       Он слегка склонил голову набок, будто ловил не сами слова, а что-то между ними, запутавшееся в дыме — сладковатом, тёплом: вишня и что-то ещё, тёмное, с горчинкой. Почти как в Лесу после дождя.       — Ты пришла ко мне не из-за кофе, — произнёс он негромко. — И не из-за мяса. Кофе — это предлог. Мясо — жест.       Он повернул к ней лицо. Взгляд — внимательный, цепкий, не хищный, но и лишенный мягкости.       — В Лесу редко растрачивают время просто так, из прихоти. А ты тратишь его на меня.       Он приложился к кружке, поставил ее и добавил почти обыденно:       — Значит, либо ты чего-то хочешь. Либо уже решила, что я — часть дороги.       Тишина длиною во вдох.       — И вот это… — уголок его рта снова дрогнул, — интереснее любого долга.       — Легко тратить то, в чём нет недостатка, — пожала плечами Тварь. Замок на груди шевельнулся, зацепившись за вырез майки. Она его не поправляла. — И, разумеется, даже это не стоило бы тратить «просто так». Что касается последней твоей сентенции… к чему выбирать только что-то одно? Выбор ограничивает, не находишь?       Под обтянутыми ребрами где-то глубоко прокатился еле заметный смешок. Как признание удачного хода без белого флага капитуляции.       — Выбор не ограничивает. Он оголяет. Показывает, от чего первее ты готов отказаться.       Взгляд его зацепился за замок, как тот прежде цеплялся за ткань. Дольше, чем то позволяли бы приличия, учитывая его месторасположение.       — В Лесу выбор делают телом. Бежишь или стоишь. Кусаешь или отступаешь. Там всё честно. А здесь… — едва заметно повёл плечом Слепой, — здесь мы можем притворяться, что ничего не решаем.       Он подался вперёд, уперев острые локти в стол, сокращая дистанцию, но ещё не вторгаясь на ее территорию. Снова вперил пристальные, требовательные глаза в те, что напротив.       — Ты говоришь: «и то, и другое». Ладно. Пусть будет так. Тогда скажи мне, Тварь, если я — часть дороги… то ты идёшь мимо — или со мной?       Он не ждал ответа.       Он просто положил вопрос на стол — рядом с остывающим кофе, вишневым дымом и тем, что уже случилось и потому не могло быть отменено.       Она фыркнула, тряхнув волосами. Железячки, вплетенные в них, зазвенели.       — Не слишком ли ты спешишь, Вожак? И не думаешь ли, что ответ может сильно зависеть от тебя?       Слепой откинулся назад к спинке стула, возвращая прежнее расстояние, но глаз не отвел — просто взгляд стал спокойнее, тяжелее.       — Я не спешу. Я иду своим шагом. Если кому-то кажется, что это быстро — значит, он долго стоял. И да, — добавил он, помолчав, — от меня, конечно, зависит. Постоянно слишком многое зависит от меня. Это цена, а не привилегия.       Его голова снова качнулась вбок, словно волк внутри него навострил уши, прислушиваясь. — Но есть вещи, за которые не я в ответе. Например, ты уже здесь. И ты не ушла, хотя могла.       Он выждал, позволяя сказанному улечься.       — Так что я не тороплю тебя с ответом. Просто уточняю условия, — уголок рта у него опять чуть вздернулся. — Я не держу. Но и мимо меня не проходят бесследно.       — Мог бы попробовать, — со сдержанным вызовом глядя ему в глаза, ответила Тварь. Зелеными — в серые. — След же оставляет всё: волчья лапа, тупой гвоздь на бумаге, белый кораблик в красном озере, клинок в ночи…       Он не отвёл взгляд, хоть где-то на дне что-то дрогнуло, как неверный весенний лед.       — Белый кораблик, — голос был ровен; слишком , пожалуй, ровен даже для него, — оставляет след не на озере. На человеке. Тупой гвоздь не режет, а вдавливает на века.       Паучьи пальцы на столешнице сжались, будто вспоминая движение, но захват их был слишком широким для всего лишь гвоздя.       — А клинок, — дернул он кадыком, — не всегда поднимают, чтобы убить. Иногда — чтобы не забывать, как убили.       Вот теперь его взгляд прянул в сторону — на секунду, не больше. В сторону Леса, которого здесь не было, но который всегда ощущался рядом.       — Ты зовешь меня вожаком. Ты якобы невзначай обронила про Большую Птицу. Ты слишком многое знаешь о Доме и… обо мне при том, что ты не оттуда: я не чувствую в тебе Дом. Ты говоришь так, будто шла по моим следам. Или стояла там, где они обрывались.       Он не спрашивал «откуда ты знаешь» или «кто ты такая на самом деле». В Доме быстро отучаются кидаться такими вопросами, а он был в Доме давно — так давно, что почти не помнил уже ничего, кроме.       Он задал другой вопрос — тот, что имел самое большее значение сейчас:       — Ты пришла, чтобы проверить, живы ли эти следы — или чтобы добавить ещё один?       Тем же до мурашек спокойным голосом, берегущим под собой тот самый лёд, который знает, что его уже ломали.       Она выдерживает его взгляд. Испытующий, с чем-то большим и неспокойным, плещущимся на дне. Она смотрит твердо, но в то же время мягко. Она видит, как что-то похожее на живую недотопленную надежду пытается выбраться из-подо льда. Надежду, у которой в груди — две разверстые раны, из которых лезет серая шерсть.       Кажется, что они сидят так, напротив друг друга, за одним столом, связанные взглядом, уже не первую вечность.       Тварь, не глядя, не разрывая контакт, тушит сигарету в кофейной жестянке, играющей роль пепельницы. Медленно — не крадучись, не охотясь, не боясь, а заранее декларируя намерения, давая возможность отступить — протягивает по столу руку и кладет теплую сухую ладонь поверх его почти сжатого кулака.       — Я не стану третьей. Но могу стать первой, если ты позволишь. Не мне. Себе.       И он не убирает свою. И в этом не-жесте — решение, что принимается раньше слов. В первые мгновения его пальцы продолжают хвататься за что-то невидимое, а потом медленно, словно нехотя разжимаются, допуская внутрь.       Взгляд его бродит по исцарапанной скатерти, не цепляя соединенных рук даже краем. Когда же он снова вздымается — в серых радужках не ледяное панно и не крошево трескающихся торосов. Там плещется то, что бывает подо льдом по весне: тёмная, холодная, больше не скованная вода.       — Ты говоришь «позволить», — и голос его звучит едва громче шепота. — А я всю жизнь учился не позволять. Себе. Не вещам. Не людям.       Ладонь его раскрывается до конца, пальцы приходят в движение, а когда замирают, оказываются поверх ее. Легко, не пытаясь удерживать или давить. Просто накрывая теплым.       — Первой, — повторяет Слепой, будто проверяя слово на прочность. — Это не про счёт. Это про то, что потом не вычёркивают.       В следующем за этим молчании хороводом проносятся шершавые шепчущие стены Дома и холодное навсегда молчащее лицо Лося, полные жизни деревья Леса и уставшая древесина веранды, гладкость стального лезвия и лишенный покрова череп уже-не-Кузнечика. Следы, которые не смывает ни вода, ни время.       — Я не умею наполовину, — говорит он наконец. — И не умею легко. Если я позволю… это будет значить, что ты войдёшь туда, где у меня нет дверей. Только раны.       Он смотрит на неё прямо, и серые глаза темны от распахнутых внутрь зрачков.       — Я не прошу обещаний. И не зову остаться. Но если ты кладёшь руку сюда… — он едва заметно сжимает пальцы, — будь готова к тому, что я отвечу тем же.       И последнее, звучащее чуть громче мысли:       — Не сразу. Но по-настоящему.       Он смотрел на нее — и впервые не видел в ее глазах насмешки, колючей, как проволочки у нее в волосах. Как и у него больше не было льда.       Ее взгляд был темным, тягучим, он словно засасывал куда-то внутрь зрачка, где, как в пятом измерении, таилось слишком многое. Знание, понимание, сила, усталость от этой силы, живые искры, как огни далеких костров, что сулят долгое путешествие.       Длящееся молчание на веранде не угнетало. Оно было… уютным. Не давящим, не торопящим. Родным. Совсем как со Сфинксом, когда они ещё молчали об одном.       Наконец она нарушила его, сказав просто:       — Я знаю.       Ее ответ звучал не вызовом, не небрежением, а так, будто она и правда знала. Знала о нем, знала его, знала многое, не всё из чего легко обратить в слова.       — Если будет невмоготу, просто позови меня.       Она коротко сжала их переплетенные пальцы, словно скрепляя какое-то невысказанное обещание. Затем поднялась, оперлась руками о перила позади табуретов и столика, и, одним слитным движением перебросив себя на ту сторону, сиганула прочь.       На пыльную землю двора ее ботинки так и не ступили. Она исчезла мгновенно, как и не было. Оставив после себя только остаток вишневого дыма в душном воздухе, подаренную сигарету на краю стола и медленно тающее ощущение тепла на ладони.       Слепой остался сидеть — как остался бы Лес, который кто-то покинул, а не наоборот: весомо, наполненно, ровно.       Только когда воздух над верандой окончательно выровнялся, а вишнёвый запах перестал быть присутствием, став воспоминанием, он медленно разжал пальцы, глядя на свою пустую ладонь.       Взял сигарету, так и лежащую на краю стола. Но не полез за спичками, просто покрутил в пальцах, будто проверяя на настоящесть. Потом аккуратно положил обратно — на отведенное ей теперь место.       Поднялся, смерил шагами веранду, ластящуюся к босым ногам нагретыми досками. Остановился у перил, опершись на них в том месте, где она их перескочила. Прислушался — не к звукам, а к слабым затихающим отголоскам, отдающим в чужое и теплое.       — Если будет невмоготу… — тихо начал и не договорил.       Впервые за долгое время веранда не казалась пустой.