Извинишься ведь

      Лини сидел у дальнего окна, закинув ногу на ногу. Под рукой раскрытая толстая книга по истории магии – самый ненавистный предмет. Внимание то и дело соскальзывало – на шёпот в углу, на стук каблуков мадам Пин, на слизеринца за соседним столом.       Скарамучча не смотрел в его сторону. Вообще не смотрел ни на кого. Темные волосы спадали на лоб, тонкая кисть машинально вертела перо, а вторая строчка на свитке оставалась нетронутой уже минут пять. Он сидел, как обычно, будто находясь в своём мире. Безучасно пялил в чью-то спину впереди, явно зациклившись на чем-то другом. Либо вообще ни на чём, черт разберёшь иной раз что творится в этой пустой голове. Зато вот язык без костей.       У них с первого курса шли открытые стычки: на дуэлях, на уроках, в коридорах. Конечно, куда ему, мальчику, выросшему среди маглов, до самого Скарамуччи. Чистокровный волшебник, чистокровный японец. Попробуй тут не зазнайся.       И пусть во взгляде синих глаз всегда сверкало презрение, а из поганого рта обязательно вылетет какая-нибудь колкость, Лини давно заметил за собой, что привык. И, может быть, ему это даже нравится. Совсем немного.       Сегодня Скарамучча выглядел усталым. Не сильно хуже обычного, но и не лучше. И перо в пальцах дрожало, хотя кисть по-прежнему оставалась неподвижной.       – Не умеешь писать – не мучай бумагу, – негромко бросил Лини, прежде чем успел себя остановить.       Скарамучча поднял взгляд медленно. Так, будто делал одолжение.       – Не много на себя берёшь?       Лини пожал плечами и отвернулся к окну. На стекле расплывались капли – дождь налетел резко. За деревьями маячили факультетские башни. Хотелось бы сейчас оказаться в мягкой кровати.       – Знаешь, – сказал тот тихо, – мне даже не нужно заклинание, чтобы ты начал заикаться.       Лини не ответил. Вспомнил как заикался в начале первого курса. И немного картавил, правда списывал это всё на "благородный" французский акцент. Тогда Скарамучча впервые рассмеялся ему в лицо. Холодно, беззвучно и почти красиво.       Вот только через час на лестнице Лини чуть не скинул Скара вниз за колкость в адрес гриффиндорцев. А на следующий день Скарамучча «случайно» опрокинул чернильницу на его учебник. Вот и подружились.       Но Лини всё равно знал, где тот сидит в библиотеке. И иногда – так же случайно, разумеется – занимал место напротив.       А первая трещина пришлась на конец пятого курса.       Защита от тёмных искусств, слизерин против гриффиндора. Обожаемый предмет, ведь вполне законно можно надрать задницу каким нибудь паршивым выскочкам в зелёных галстуках. Ну это так, к слову.       Кабинет уже практически опустел. Лини сидел на столе, закинув ногу на ногу, и вертел в руках палочку. Профессор вышел минуту назад, оставив короткое: – Разберитесь сейчас, или в следующий раз вас будет разнимать директор.       Конечно, разбираться они не собирались. Скарамучча стоял у окна, облокотившись на подоконник спиной. Сквозь стекло пробивался тусклый свет – в подземельях было трудно сказать, темнеет ли сейчас, или просто пасмурно. Он не смотрел на Лини, но уголок губ поднимался всякий раз когда он вспоминал, как только что чуть не впечатал его живьём в пол. Жалкое зрелище, но оттого и такое приятное.       – У тебя всегда, эм.. такие методы? – лениво спросил Лини, не поднимая взгляда.       – С тобой – да.       — Прелесть. Приятно удостоиться индивидуального подхода, – с усмешкой хмыкнул себе под нос.       – Не переживай, – Скарамучча наконец обернулся, – это не от симпатии. Просто ты вечно лезешь туда, где не твоё место, а это бесит.       – Проблема в том, – сказал гриффиндорец, спрыгивая со стола, – что я как раз очень хорошо знаю, где моё место. Просто ты до сих пор не можешь это переварить.       Он говорил тихо, тянул фразы сладко. Игриво щурил глаза и ухмылялся, когда подходил ближе. Намного ближе, чем собирался. Зато теперь было прекрасно было видно, что Скарамучча всё ещё держался за рёбра.       – Хм, больно? – спросил Лини словно с издевкой.       Хотя может он правда переборщил. С ударом, в смысле. Возможно стоило бы извиниться, возможно даже не словами. С другой стороны, с чего бы? Он защищался! И на секунду Лини представил виноватого слизеренца в позе искупления. Сбросив мантию, стянув галстук и избавившись от школьной формы, он вылизывал бы каждый собственноручно поставленный синяк. Оглаживал бы холодными руками побитые бледные бедра, прошёлся бы своим грязным языком по каждому выпирающему позвонку, ища в этих действиях чужое прощение, а Лини бы..       – Вот ещё, – фыркнул Скар и направился прямиком к выходу, удачно задев перед этим Лини плечом.       Только через год он узнал, что руки у Скара и правда холодные, губы сухие, а острый язык довольно таки умелый. Что шея – чувствительная, а взгляд может быть не только высокомерным, но и собственнеческим. И что извиняться он любит так же играя, на коленях, вовсе не выглядя виноватым или униженым. И стоило только на секунду почувствовать себя победителем, как вдруг кто-то снова неуклюже мажет губами по щеке, мягко касается тонких плеч, запускает ловкие пальцы в взъерошенные волосы так, что приходится поддаться. Проиграли оба.