Доигрались

      Для них это всегда была игра. Понятная только им. Странная, извращенная.       Слово за слово вспыхивающие потасовки, заставляющие кровь вскипать под палящим веронским солнцем, а сердце заходиться в бешеной пляске.       Азарт, ярость, так неистово просящаяся наружу. Зачем отказываться от подарка судьбы в виде в край обнаглевшего племянника принца Эскала, который сам рьяно нарывается на неприятности.       Разбитые костяшки пальцев печёт, волосы липнут к вискам. Тибальт прикрывает глаза, полной грудью вдыхает душный и пыльный воздух, ощущая небывалую лёгкость. В этот момент всё до приятного просто. Можно забыть о своей никчёмности, ненужности и одиночестве среди толпы Капулетти.       Обмен колкостями и издёвками, почти всегда выливающийся в драку, из которой невредимым не выходит ни один. Раз за разом повторяющееся действо, сценарий которого за столько лет все выучили наизусть.       Это была игра – понятная и простая, играть в которую оба были согласны.       Выплёвывать слова ненависти, глядя в плещущиеся безумием и насмешкой глаза, было до одури легко. Это казалось правильным. Царапающий перепонки смех не вызывал ничего кроме отвращения, а собственное имя – растягиваемое нарочито медленно – раздражение. Отвращение и раздражение – чувства привычные, в них не было ничего сложного, в них не было никому не нужной двойственности.       Поэтому Тибальт каждый раз ведётся на провокации и позволяет руке сжаться на чужой шее, сдавливает достаточно, чтобы почувствовать пульсацию под тонкой кожей. А Меркуцио не сильно сопротивляется, продолжает улыбаться и скалиться как идиот. Словно верит в своё бессмертие. И Капулетти тоже начинает верить.       Но что с того взять? Меркуцио – шут, паяц, да попросту сумасшедший, слова и действия которого – бред помноженный на два. Об этом знает каждый в Вероне.       Но это слишком просто даже по меркам Тибальта.       Он не любит чего-то не понимать. А Меркуцио до абсурдного сложный в своей показной простоте и той несвязной чуши, что вырывается из его рта. Эту чёртову маску хочется порвать в клочья, обнажить его настоящего – без притворств и кривляний.       Тибальт вглядывается в зелёные глаза, но видит всё те же искры насмешливого веселья. Точно сумасшедший. Мужчина с досадой и брезгливостью отталкивает хохочущего парня от себя, словно его безумием можно заразиться.       Но наверное слишком поздно.       Злость и ревность клокочут в нём, сжигают его тело и душу в огне. Травят не хуже яда, которым он с удовлетворением захлёбывается. Но язвительный голос прорывается сквозь багровую пелену, заставляя её предательски отступить. – Так, так, так. Тибальт среди нас.       Нет-нет. Не сегодня. У него нет времени на Меркуцио и его глупые игры. Сегодня всё как никогда серьёзно. Он намерен пролить кровь Ромео. Этого отъявленного мерзавца.       Джульетта. Милая Джульетта, взросление и расцвет которой он наблюдал много лет, рядом с воплощением порока. Проклятый Монтекки запачкает чистую душу сестры своей грязью. От одной мысли становится тошно.       Нет. Он не позволит. Не позволит забрать то немногое, что ему дорого ещё на этом свете.       Тибальт хочет, чтобы мальчишка почувствовал ту же боль, что чувствует он. – Ты ищешь Ромео? Вы только послушайте, он ищет Ромео! Зачем?       Паяц привычно сыплет колкостями и шуточками, но что-то не так. Капулетти ощущает повисшее напряжение: в жарком воздухе, в дёрганных движениях соперника, в визгливых возгласах. Меркуцио словно натянутая струна, готовая в любую секунду лопнуть. Ещё безумнее чем обычно.       Происходит что-то странное. Непонятное. На секунду ему кажется, что сердце, содрогаясь, начинает отсчёт.       Тибальт стискивает челюсти, смотря на метающийся в синей толпе фиолетовый вихрь.       Бесит. Бесят они все. Меркуцио. Ромео. Свора Монтекки. Даже мельтешащие вокруг красными пятнами соратники. Даже Джульетта. За её слабость перед чужой смазливой мордашкой и сладкими речами, затуманившими неокрепший девичий разум.       Угрозы привычно ложатся на язык, подпитываемые яростью.       Всё развивается слишком быстро, и вот уже их перебранка переросла в полноценную драку, в которой Капулетти и Монтекки пытаются перегрызть друг другу глотки. А в эпицентре этой свалки он сам; Меркуцио, словно бешеная собака, сорвавшаяся с цепи; пытающийся сдержать друга Бенволио и невесть откуда взявшийся Ромео, исходящийся словами о мире и любви. Смотреть противно.       Строит из себя миротворца.       Ведёт себя так, будто он лучше их всех. Нет. Он в разы хуже.       Кинжал приятной тяжестью ложится в руку. В ушах стучит, а в глазах темнеет. Тибальт почти задыхается от прилива ненависти. Тонет в ней.       Когда вокруг проясняется, он видит Меркуцио, скрючившегося на земле. Подставился. Принял удар за Ромео.       Ромео. Ромео. Ромео. Что такого в этом мальчишке? Почему все вокруг, включая Джульетту, считают, что он стоит каких-либо жертв?       Меркуцио разгибается, театрально раскинув руки, натягивает улыбку и давится собственными смешками. Снова. Снова паясничает, глумится. Надоел.       Капулетти со скукой толкает его в пыль, не даёт отползти, вжимая тяжёлый ботинок в худую спину, и переворачивает.       Теперь у паяца не получается скрыть гримасу боли, а ухмылка всё никак не хочет возвращаться на прежнее место. Тибальт торжествующе смотрит в глаза напротив и замечает то, чего там никогда не было и быть не должно – страх.       Страх? Нет. Меркуцио не может быть напуган. Он улыбается, когда, его пинают, душат. Он смеётся, встаёт и позволяет дальше себя истязать. Встаёт всегда. Снова и снова, раз за разом. Потому что он чёртов сумасшедший, ведь так?       Тибальт не осознаёт что тянет руку к чужой щеке, пока её с силой не отпихивают. В этом отчаянном жесте как и в выражении лица нет привычного веселья.       Позволяя себя оттолкнуть, он отходит к ликующим Капулетти, пока паяца с ропотом обступают товарищи. Тибальт улыбается в ответ на похлопывания, но звание «победителя» не сильно греет душу, отчего то из головы не выходит взгляд – чистый, не затуманенный безумием. Ему кажется, что увидел больше чем должен был. Неясная тревога селиться где-то на краю сознания.       Но Меркуцио снова надевает маску. Истерически хохочет, судорожно держась за раненный бок. Кровь пачкает бледные пальцы. Он то что-то бормочет почти себе под нос, то пронзительно выкрикивает проклятия так, что слышит вся площадь. Он шатается от одного человека к другому, спотыкается и почти падает, удерживаемый лишь товарищами. Всё внимание направлено лишь на него. Театр одного актера. Тибальт даже иронично аплодирует так потрясающе разыгрываемой на потеху публике «смертельной агонии».       Шут. Клоун. Балагур.       Однако, наблюдать дальше почему-то становится невыносимо и Капулетти отходит в сторону, смотря как соратники и товарищи ехидно посмеиваются, кривляются, показывая за спинами Монтекки насмешливые пантомимы.       Вдруг лепет обрывается. Сопровождаемый мгновениями тишины, Тибальт чувствует, как что-то острое скребёт изнутри грудную клетку. Потом тишина разбивается надрывным криком Ромео, взывающим к другу.       Тибальт резко оборачивается, надеясь, что это часть представления. Очень хорошего представления.       Ему очень хочется в это верить.       Обмякший на руках друзей Меркуцио выглядит как марионетка, которой перерезали ниточки. Жутко. Расслабленное выражение лица, с которого стёрлась извечная ухмылка, кажется незнакомым.       Тибальт ждёт. Ждёт, что тот встанет, насмехаясь над его, наверняка глупым, выражением лица и радуясь удавшейся шутке: «Что, поверил, кошачий царь?».       Но ничего не происходит, а в лицах Монтекки читается лишь боль, горе, ужас, знакомое неверие. Ни намёка на розыгрыш.       Тибальт впервые и искренне хочет услышать дурацкий смех.       Что-то внутри отчаянно рвётся подойти, встряхнуть за шиворот. Дёрнуть черные лохмы, чтобы добиться хоть какой-то реакции. Но Капулетти понимает – это всё. Спектакль окончен.       Меркуцио молчит и не двигается – и это самое неправильное, что он видел в жизни.       Кровь некрасивым пятном расползается по фиолетовой рубашке.       Кровь жжёт кожу Тибальта. Она въелась в ладони, осталась красными полумесяцами под ногтями. Он трет руки, но это бесполезно – кровь впиталась в саму его суть. Убийца.       Кинжал со звоном ударяется о пыльную площадь.       Они играли со смертью и вот доигрались.       Город уже кажется слишком тихим. Неправильным.       Тибальт представляет Бенволио и Ромео – только вдвоём – это тоже выглядит неправильно.       Так не должно быть. Такой мир не может быть правильным. Такой мир не может существовать.       Он словно издалека слышит, как звонкий голос выкрикивает его имя.       Острый клинок вонзается под рёбра и с хлюпаньем выходит из плоти. Его кровь и кровь Меркуцио смешиваются на лезвии.       Возгласы отчаяния, вопли сливаются в непрерывную какофонию. Меркнущий свет и холодное дыхание смерти на лице кажется за сегодня единственно правильной вещью.