Шесть выстрелов

      Он позвонил Келли. Сказал, что сегодня не вернется.       — Ты козлина, Джон Бредли, — сдержанно сказала жена, которой он не рассказывал подробностей произошедшего.       — И я тебя люблю, дорогая.       — Хочу услышать, как ты отбрехаешься на этот раз, почему тебя уже почти двое суток нет дома.       — Хорошо. Люблю тебя.       — Да иди ты… — обиженно фыркнула она. И повесила трубку.       — Похоже, ты ее слишком рано разбудил, — сделал вывод Чарли.       — Она не спала.       — Опять наврешь что-нибудь?       — Да. А ты подтвердишь.       — Ага. Ты ей только руки не показывай. И что там тебе осколками порезало — тоже.       — Договорились, — хмыкнул Джон.       — Джонище, жрать хочешь? Я б сейчас слона слопал.       Джон мотнул головой.       — Нет, Чарли. Нет.       Живучий Роб заслужил свое прозвище. Его пытались убить много раз. Не всегда это были люди. Иногда это были обстоятельства. Не получалось ни у тех, ни у других. Роб живучий.       А еще везучий. Потому что обычно стукачи и информаторы так долго не живут. Переждав, пока все уляжется, в тесной кладовке супермаркета, среди хлама и позабытого инвентаря, он не показывался до тех пор, пока полиция, скорая и труповозка не уехали восвояси, и свет погас во всем здании. Ждать пришлось до самого утра.       А потом до позднего вечера.       Конечно, кладовку вскрыли. Но Роб умудрился залезть в самую душную каморку за невзрачной заваленной дверью, в самом темном углу, и заперся там. Его не нашли. И не искали. В ту дверь никто не ломился и не пытался открыть.       Пока ждал, Роб пытался понять, кто вломился в магазин и начал пальбу, пока он мирно выбирал покупки. Тупорылого Майки узнать было не трудно. Этот кретин ввязался в дела банды. Снова принял дозу. Нет, он неисправим. Был неисправим. Сейчас и править-то ничего уже не нужно. Все.       А вот второй стрелок сначала был загадкой. Не сказать, что неразрешимой. Но все же. Где Роб его видел? Где-то точно видел.       Сидеть в каморке было душно и скучно, и поэтому он думал. Вспоминал. Память была его инструментом. Память и терпение. Инструменты, без которых жить гораздо труднее.       И наконец он вспомнил.       Этот мужик, каланча двухметровая, чертов качок, был отцом той смазливой малолетней дурехи, которую окучивал Майк. У дурехи был еще и отчим. Влиятельный бизнесмен. С кучей свободного бабла. Дуреха как раз сбежала из дома. В шестнадцать лет бунтовать и сбегать из дома — это вполне нормально. Вот и сбежала. К родному папаше, который как раз в это время приехал в город. Но его не оказалось дома, и малолетка шаталась по улицам. Так получилось, что связалась с Майки и компанией. Уж неизвестно, что она в нем нашла. Но что-то нашла.       Планировалось, что через малолетку можно выйти на отчима. И наварить деньжат.       Быстро. И много. Вариантов предполагалось несколько. Грабануть тайник отчима. Или сделать так, что он принесет деньги сам. За неродную, но драгоценную дочурку.       Только все испортил дебил Майки. У него зачесалось в штанах. В итоге взял и изнасиловал девку. И теперь если бы она ушла, то могли быть сложности. Во-первых, однозначно ввяжется полиция. Майка возьмут и упекут за решетку. Во-вторых, понятное дело, расколют. Майк тогда плотненько сидел на наркоте, и временами его ломало. От ломки расколется любой, если увидит шанс на дозу. Если Майки распустит язык, то будет плохо.       Но оказалось гораздо хуже.       Отчим девки был связан с боссами. Понеслась такая заваруха, что мама не горюй. Роб пытался узнать, в чем дело. Остался жив только потому, что живучесть и везение проявили себя десятикратно.       Пришлось исчезнуть.       Когда вернулся, выяснилось, что девку посадили на наркоту, а потом грохнули. А папаша — родной отец, не отчим — сорвался с катушек. Как оказалось, это был не просто неуклюжий громадный качок. Спецназ. Бывал в горячих точках. И если Роб живучий, то он — почти бессмертный.       Если рассуждать логически, то в магазин папаша пришел не случайно. И по пути успел отправить на тот свет много народу. Вероятно, всех, кто так или иначе причастен к смерти дочери. Ну или почти всех.       В магазин он пришел, чтобы достать Майки. Раз Майки решился грабить, то наверняка был с Тайлером. Тайлер тоже замешан. Тайлера больше нет.       Но и бешеного папаши, похоже, тоже нет. В самый разгар шоу в магазин приперся кто-то еще. Шустрый, наглый и при оружии. Судя по тому, что слышал Роб, был бой. И избиение. Бешеному папаше, кажется, пришел каюк. Что ж, оно и к лучшему.       Но вот и наступил вечер. Тишина. Полная. Абсолютная.       Пора сваливать отсюда. И снова залегать на дно.       Кен Уайт, сын Гарри Уайта, которого все знали как Черного Гарри, не имел привычки плакать. Даже когда было очень тяжело. Даже на похоронах близких.       Два года назад погиб его одноклассник. Было тяжело. Внутри душило. Но он держался.       Так больно и тяжело, как сейчас, еще не было. Отец не уходил из семьи. Однако родители расстались. Не так уж и давно. Гарри Уайт не был образцовым отцом. Но и плохим тоже не был. Родители временами сильно не ладили. Кен знал, что родителей не выбирают. И что когда они уходят, других уже не будет. Потеря невосполнима.       Отец планировал научить его многому. Но все как-то не получалось. Кен вспомнил, как дал слово отцу снова записаться в зал. И заниматься усердно. В поте лица. Долго откладывал сделать обещанное. И так и не успел.       Он хотел, чтобы папа им гордился.       Сейчас отец лежит в гробу. Печать смерти умиротворила его лицо. Сделала неподвижным. Таким… неживым.       Лиза и мать слез не сдерживали. Женщины. Им можно. Отец говорил, что настоящий мужчина никогда не покажет слез чужим людям. Кен не покажет.       Маргарет, мама Кристины, уже почти двадцать лет не видела мужа. Да и какой он ей муж? Так, одно название. Струсил. Потерялся сразу после родов. Он тогда не хотел создавать семью. Дети, как он говорил иногда, — это обуза. Хомут на всю жизнь. А жизнь одна и она не для того, чтобы убивать молодость на спиногрызов и лишние обязательства.       Так почему же сейчас он здесь? Почему, смущенно раскаиваясь, жмется к Маргарет, обнимает? Что-то хочет сказать. Но говорит совсем, совсем не то.       Кристину хоронят в закрытом гробу.       Тим и Элис не смотрели друг другу в глаза. Взгляд был прикован к другому. Ко второму закрытому гробу.       Не отрываясь и не веря своим глазам, они молчали. Тим теребил в руках белую бейсболку в застывших и так и не отмывшихся кровавых пятнах. Бейсболку сына. Элис судорожно вздохнула. Побледнела еще больше.       Джон и Чарли стояли чуть поодаль от родственников и других провожающих. Джон ярко, как никогда, чувствовал, что эти загубленные жизни на его совести. Логика подсказывала, что это не так. Что он не виноват. Виноват гад и нелюдь, который взял в руки дробовик. И пошел в тот злополучный магазин.       Гад шел из трущоб. Там на него могла напасть банда. Местная шпана. Другой псих. Случайная пуля или нож в бок могли остановить его. Предотвратить бойню. В трущобах нападения в темное время суток — это обычное дело.       Психа, в конце концов, в темном переулке трущоб мог встретить Джон.       Стал ли бы он задерживать маньяка, еще не зная, что тот натворит?       Ходят байки, что какой-то сумасшедший учёный до сих пор пытается создать машину времени.       Сейчас Джон был готов сам лично отыскать этого гения, дать ему сколько угодно бабла и какую угодно поддержку, свою личную и не свою. Лишь бы этот долбанутый сделал такую машину. И дал ему. Ненадолго. На каких-то несколько минут. Чтобы Джон вернулся на час, на полчаса раньше того происшествия — вернулся бы туда, где все только начинается.       Сейчас ему казалось, убить человека за преступления, которые он пока еще не совершал, но совершит в будущем, — это очень разумный метод.       Но после драки кулаками не машут.       — Николас пережил реанимацию, — как бы между прочим проронил Чарли. — Прикинь? Я думал, он уже спился, хрыч старый. И заряд дроби в мягкие места точно не переживет.       Чарли старался бодриться.       Но он тоже не мог не прийти сюда.       Мрачные тучи на небе сгустились до предела, и пошел промозглый ливень. Джон вдруг подумал, что покой будет ждать его дома. Только дома. Там, где до сих пор дуется, как маленькая девчонка, Келли. Она выслушает, наконец, его выдуманную историю. Поверит ему. И опять простит.       И еще подумал о том, что сам он не умеет прощать.       Для этого надо быть сильнее.       Маньяк восстанавливался на удивление быстро. Рожа заживала. Была почти не опухшей. Либо слишком крепкая, либо Джон разучился бить.       Личность маньяка была установлена. Джон запомнил это имя.       Маньяк решил, что с Джоном можно поговорить по душам.       — Система. Слышишь? — густым хриплым басом проговорил он. — Ее убила ваша гребаная система. Она называется правосудием. Но где тут правосудие, а? — Он криво усмехнулся. Единственное, что радовало в этой улыбке — это выбитые зубы. Джон подумал, с каким удовольствием повыбивал бы их еще. — Где оно было, когда эти звери убивали мою девочку?       Да. Это трагичная, бесчеловечная история. Которая ломает. Превращает человека в чудовище. Много кто сходит с ума от подобного. Превращается в психа. Тем не менее это не повод мочить всех направо и налево. Причинять еще больше боли тем, кто этого не заслуживал. Да, его дочь убили. Но два дня назад, в супермаркете, он тоже убивал. Дочерей. Сыновей. Отцов.       Маньяк увидел немой ответ в глазах Джона.       — Почему убийцы вышли на свободу, а? — спросил он. — Почему половину из них не арестовали, не судили и не казнили? Почему это должен был сделать я? О, я сделал это. Сделал. Я убил всех. Всех, до последней пешки. Кто так или иначе был причастен к этому.       А вот и признание. Джон отметил это. Мельком. Потому что вопросы, которые задавал маньяк, его тоже терзали. Не давали покоя. И еще один вопрос. А что бы сделал Джон, если бы кто-то обидел его Келли? Хоть кого-то из родных? На что бы он пошел? Стал бы он маньяком, который уничтожает виноватых и невинных? Ещё большим чудовищем, чем этот?       Все же он сказал:       — Ты убил невинных.       Молчание. Джон сверлил взглядом маньяка. Маньяк сверлил взглядом Джона.       — Невинных? Их там не было.       Маньяк смотрел исподлобья, но прямо в прожигающие глаза копа.       — Были, — процедил Джон. — Люди в супермаркете. Был тот, кто не причастен к твоей трагедии, хоть и виновен в другом. Пацан из трущоб. За что ты ему воткнул нож в горло?       — Нигер?       — Человек.       — Послушай, я не расист. Белый, черный, оранжевый — мне плевать. Но это он дал ей наркоту. Он ее изнасиловал.       Значит, причастен. И еще как. Что бы Джон сделал с насильником, который подсадил дочь на наркоту?       — Убит не только он, — сказал Джон. — Убита его мать.       — Да, — бесстрастно подтвердил маньяк. — И сестра.       — Ты?       — Я.       Джон помолчал. Посмотрел на свои руки. На стол, за другим краем которого сидел скованный по рукам маньяк, откинувшись на спинку железного стула, прикрученного ножками к полу.       — Жаль, — выговорил он.       — Жаль? — недоверчиво переспросил маньяк. — Тебе жаль?       Джон поднял взгляд. Впился глазами в уродливую рожу недобитой вовремя твари. Твари, что раньше была человеком. Твари, которая перестала им быть. Твари, в которой он видел отражение — отражение возможного себя, будущего себя… Если кто-то тронет его близких.       — Жаль, что ты здесь. Что мы разговариваем с тобой. Что тебе светит электрический стул. Что тебя медленно зажарят. Что после этого ты умрешь. И, вероятно, уже не будешь чувствовать боли. Жаль, потому что я не верю ни в ад, ни в рай. Жаль, потому что я там тебя не достану. Жаль, потому что если ад существует, тебя туда отправлю не я.       — Ха! Смешно… Тебе правда жаль, коп? Вот о чем ты жалеешь?       — Я встречал много мразей. Ты — редкостная мразь.       — В таком случае я буду рад с тобой пообщаться, коп. Чуть позже. Может, на том свете. Пообщаемся, а?       — Пообщаемся, — сверкнул глазами Джон. И вдруг добавил: — Жди. 4 авг. 2023 г. 03:25 19:08 05.08.2023