Никер

      Машина уже больше часа назад свернула с последней окружной и асфальтированной дороги. В салоне БМВ становилось душно — все окна пришлось закрыть с того момента, как машина оказалась на пыльной грунтовке.       Дитер Эггер пялился в окно на ряды деревьев вдоль дороги, стоявших таким же стройным рядом, как стоят солдаты на плацу во время обхода. Вспомнив про армию, Эггер думал про то, что уже не единожды на маневрах сидел в таком же БМВ, точнее, в той версии, которая поставлялась теперь в войска. И в том кабриолете Дитер ловил лицом потоки пыли, подгоняя и прося сидевшего рядом водителя поддать газу — когда его отправляли в качестве посыльного. А теперь сидеть в задраенной, как подводная лодка машине ему становилось невыносимо.       Дитер обернулся в сторону соседнего пассажирского места — там, еще более безучастно, смотря на все ближе подступающий к дороге лес, сидел его друг Ганс. Будто почувствовав загривком вопрошающий взгляд Дитера, он обернулся.       — Не так долго еще остался ехать. По прямой было бы даже меньше часа, дорога в гору петляет.       Дитер мельком глянул на часы, желая еще раз удостовериться в том, сколько прошло времени.       — А я уж было подумал, что шофер нас кругами катает.       Эггер услышал, как водитель хмыкнул на эту шутку. То ли это действительно был смех, то ли ему стало обидно.       Помимо них троих — Дитера, Ганса и шофера — впереди сидел еще один человек, Фердинанд Бауэр. Его широкие плечи перекрывали Дитеру часть обзора спереди. Чувствовалось, будто Бауэру катастрофически не хватает места внутри салона. Он был гауптманом, недавно поставленным в должность командира одной из свежих танковых рот, уже не учебной. Но больше он был знаком Дитеру как человек, которого Ганса называл старым другом семьи. Хотя за глаза их уже давно окрестили пасынком и отчимом.       Фердинад обернулся, настолько, насколько ему позволяло пространство, к Гансу, и вдруг произнес:       — Егеря говорили, что у кабана в том году приплод был хороший.       Ганс слегка пожал плечами в ответ.       — Так мы же не на кабана собрались.       — Да это я так вообще, про следующий раз.       Бауэр повернулся обратно. Он помял крупными палицами шею, которая у него затекла за время в дороге.       Остаток пути действительно пролетел совсем незаметно. Это было куда быстрее, чем то, что Дитер себе представил, думая о словах Ганса. В тот момент он счел, что друг сказал это для его же успокоения.       Машина въехала во двор охотничьего особняка, вполне типичного, в баварском стиле, с размашистыми скатами крыши. Дитер вышел вместе со всеми, осмотрелся. На крыльце дома стоял незнакомый ему человек в трахте; он о чем-то оживленно разговаривал с егерем.       Водитель, оказавшийся рядом, собрался закурить, но только сломал спичку об коробок в резком жесте. Дитер не растерялся — достал из кармана свою зажигалку, протянул, и получил в ответ сдавленное «спасибо». «Шутка ему все же не понравилась», — решил Эггер.       В то же время Ганс и Фердинанд уже здоровались с хозяином дома — тем самым человеком в трахте. Дитер, заметив это, подскочил следом; ему не хотелось, чтобы его стояние в стороне сочли за неуважение.       — Дитер Эггер, курсант…       Дитер вдруг осекся; он еще не привык, что сам без пяти минут как станет офицером Вермахта.       — Фенрих, — закончил он.       Хозяин пожал ему руку и представился:       — Фридрих Хайнц, фрайгерр фон Керфес.       На самом деле тот мог и не продолжать: сказанного было вполне достаточно, чтобы понять статус этого человека.       — Владелец этого прекрасного домика в предгорье не менее прекрасных Альп, — все-таки продолжил фон Керфес. — Ну и конечно, скромный майор наших нескромных вооруженных сил.       Он произносил это с нескрываемым довольством деловитого, но гостеприимного собственника. Да и все это самопредставление должно было намекнуть, что сейчас они не в расположении штаба полка. Дитер и сам не заметил, как вытягивается по струнке, точно готовясь предоставить отчет вышестоящему начальству в лице майора, гауптмана и лейтенанта.       — Пройдемте, — поднявшись ко входной двери и махнув рукой егерю, сказал фон Керфес. — Старик Гизе со своей свитой приедут только к вечеру.       Дитер знал, со слов Ганса, что кроме них будет еще целая делегация друзей фрайгерра — и тоже армейских офицеров. Хоть хозяин и сделал замечание, якобы мероприятие носит совершенно светский характер, Дитеру все равно делалось не по себе. Невольно он вспомнил уже своего отца и компании из его фронтовых товарищей и сослуживцев, собиравшиеся в гостиной, когда Дитер был еще маленьким мальчиком. То, как в этой гостиной, казавшейся ему тогда очень большой, резко становилось слишком тесно и душно: не то от разговоров о политике и о жизни, не то от того, что каждый второй из гостей непременно курил. Теперь Дитеру резко захотелось затянуться. Но если обычно он бы давно уже закурил, то сейчас его охватило непривычное чувство стеснения.       Дитер шел за Гансом почти по пятам, как будто боясь отстать и потеряться, хотя в пространстве дома теряться было негде. Особняк оказался небольшим и плотно обставленным мебелью. В декоре, что было неудивительно, повторялись мотивы охоты, природы и всего того, с чем обычно ассоциируют земли Баварии. Хозяин был неоригинален, но искренне патриотичен. Даже его наружность можно было охарактеризовать как наружность типичного жителя Южной Германии. Фон Керфес был плотным, но не толстяком; его квадратная голова сидела на короткой шее, и даже усы его представляли из себя аккуратно выстриженную квадратную щеточку под носом.       Компания прошла в гостиную. Если в коридоре и соседних помещениях тема охоты была просто частью общего оформления, то из этой комнаты впору было делать зоологический музей. Прямо над фигурой фон Керфеса нависло три кабаньи головы, а стену над камином украшали ветвистые оленьи рога.       — Я уже распорядился, чтобы Лора сообразила нам обед. А то я знаю, как в дороге аппетит разыгрывается.       Керфес произнес это с нескрываемым предвкушением застолья. Правда, не обеденного — но ужина, к которому должен прибыть тот самый «старик Гизе».       — Звали, господин фон Керфес? Из прохода, по видимости ведущего на кухню, показалась женщина — уже немолодая, но еще и не старуха, та самая Лора.       — Что там с обедом, скоро?       — Уже почти готово!       Выдержав паузу, женщина уже более деловитым тоном добавила:       — Гости могут присаживаться. Сейчас принесу аперитив, только пускай руки вымоют.       Керфес усмехнулся в свои усы-щеточку.       — Да, у моей экономки не забалуешь! Уже пятнадцать лет служит у меня, почти как я в армии пашу.       Помыв руки, все сели за дубовый стол, стоявший посередине гостиной. На нем уже было накрыто и лежали легкие закуски. Во главе стола восседал, конечно, сам фон Керфес. Дитеру общая эта картина, с массивным дубовым столом, чучелами и трофеями, напомнила образ средневекового замка. Только вот им положили вилки и ножи, а в Средние века, вроде как, люди ели прямо руками.       Лора вынесла графин с ликером и четырьмя ликерными рюмками. Керфес довольно потер руки, пока женщина наливала гостям аперитив. Он привстал со своего места, даже слишком торжественно, для простого-то обеда, и поднял руку с рюмкой. Остальные последовали его примеру.       — Выпьем за то, чтобы завтрашняя охота удалась. Удачной охоты!       — Спасибо за пожелание! — хором ответили фрайгерру Ганс и Фердинанд.       Дитер неуверенно повторил за ними. Он слегка вздрогнул от этого, прозвучавшего чересчур громко, командного ответа. Такого, как у солдат, хором приветствующих своего командира.       Они выпили, а следом и еще по рюмке ликера, пока экономка наконец не внесла обед. Алкоголь немного разморил тело, но прибавил и головной боли. Дитеру обычно требовалось куда больше вливаний в себя, чтобы почувствовать, как пол начинает уходить из-под ног. Но сейчас он решил, что слишком много думал о тех вещах, о которых обычно старался вообще не вспоминать, вот голова и разболелась.       Керфес в основном расспрашивал гостей либо про охоту, либо про службу. Дитер изредка вклинивался в разговор; все равно большая часть тех, о ком говорили, была Эгеру незнакома.       — Господин Эггер, вы, получается, сын гауптмана Антона Эггера? Он, конечно, уволился из армии из-за своего артрита, но за многие заслуги продолжу называть его гаутманом… Приятно познакомиться с вами.       Дитер слегка опешил, то ли от того, что майор копался в его личном деле (или впрямь знал отца лично?), то ли от того, что старший человек обратился к нему на «вы».       — Д-да, только не от артрита, а от ревматизма, господин майор.       — Я же говорил, что здесь можете обращаться ко мне по имени. Оставьте формальности, еще успеется.       Керфес улыбнулся улыбкой покровительственной и отеческой. Когда ему последний раз улыбался собственный отец, Дитер не помнил. Хотя, кажется, в тот момент, когда Дитер решился согласиться с необходимостью службы в армии. Именно так: необходимостью. И вот, в улыбке фрайгерра промелькнуло что-то такое же — про армию и необходимость. – Хорошо.       Дитер смог выдавить из себя только это. Благо, остальные тоже закончили с обедом и уже вставали из-за стола.       — Пойдем, покажу тебе комнату, — Ганс слегка коснулся плеча Дитера.       — Пошли, а то я б прилег, если честно, — Эггер улыбнулся ему уголками рта.       Они поднялись на второй этаж, там было светлее. Скорее всего потому, что там наличествовало куда меньше этого давящего охотничьего декора. Ганс подошел к последней двери и сказал:       — Только придется потесниться, комнат тут не так много — гостей больше. Потому будем делить одну на двоих.       — В солдатском кубрике не привыкать к соседям. Нашел, кого пугать одной комнатой на двоих.       Ганс пожал плечами и открыл дверь.       — Надеюсь ты не будешь возражать против вот того дивана?       Ганс пропустил Дитера вперед, чтобы тот осмотрелся. В углу комнаты, между окном и кофейным столиком, стоял диванчик, самый обычный.       — Пойдет, — ухмыльнулся Дитер. — Вот еще один плюс моего роста, я с ногами на таком диване целиком помещусь.       — Я — нет, потому и предложил тебе.       В интонации Ганса прозвучали шутливые нотки. Дитеру было приятно, что друг пытается его поддержать. От такого человека, как Ганс, редко можно было добиться доброго шутливого тона. Чаще его шутки были скорее язвительными.       — Но можешь пока лечь на мою кровать, отлежаться. У Гизе, если дело не касается службы, есть эта привычка постоянно опаздывать.       Слово «эта» Ганс выделил недовольным и пренебрежительным тоном — будто «эта привычка» казалась ему чем-то почти неприличным.       — Ну я-то знаю, что ты меня всегда вовремя поднимешь.       Дитер усмехнулся, проходя вглубь комнаты и попутно закинув сумку с вещами на тот самый диванчик. Ганс все еще стоял подле дверей.       — Можешь пока располагаться, а я пойду вниз.       С этими словами он вышел, аккуратно прикрыв дверь, так, будто Дитер уже спал. Эггер выдохнул, и, резко спохватившись, поспешно подошёл к рюкзаку с вещами и достал оттуда жестяную коробку с сигарами. Он с удовольствием затянулся: курить хотелось давно, но он ждал, пока Ганс уйдет. Ганс не мог терпеть, когда возле него курили. Это он оправдывал некой аллергией на табак, но Дитер ни разу не слышал и вообще сомневался, что такой недуг существует.       Дитер открыл окно и присел на подоконник. Оттуда был вид на примыкающую к дому опушку леса. Воздух был прозрачным, а открывающийся пейзаж — застывшим и словно написанным на одном из холстов художника-классика. Казалось, это просто одна из тех картин, которыми был украшен весь особняк фрайгерра. За изумрудными верхушками многолетних сосен виднелись ослепительно белые пики Альп.       Дитер редко покидал пределы больших городов. Он привык жить там, где даже ночью не видно звезд на небе, и где ничто не умолкает круглые сутки. А тишина и умиротворение здешнего пейзаж казались Эггеру какими то нереальными, даже искусственными.       Дитер докурил сигару, разделся и лег на кровать. Ему не хотелось разбирать вещи, в любом случае он успел бы сделать это вечером. Он понятия не имел, что брать с собой, когда собирался. «Возьми то же, что кладет солдат с собой в ранец, когда предстоит марш», — сказал Дитеру Ганс перед отъездом. Так что в рюкзаке лежали только умывальные принадлежности, сменное белье, еще одна пара ботинок и свитер. Раскладывать тут было особо нечего, потому Дитер и не беспокоился.       Его разбудили близкие шаги и скрип половиц под ними — это был Ганс. Тот уже успел переодеться из дорожной одежды в свой повседневный костюм. Друг возился напротив зеркала, поправлял галстук, но, будто почувствовав, что Дитер смотрит на него, обернулся.       — Ты уже сам проснулся, а то я как раз собирался тебя будить.       — Да уж, в кои-то веке, — ответил Дитер.       Он никак не мог понять, сколько прошло времени: было ощущение, что он прикрыл глаза всего на пару минут. И, видать от алкоголя, в районе затылка все еще гудело.       — Гизе уже приехал, и скоро ужин. На кофейном столике графин с водой. Собирайся, а я пойду вниз.       Сказав это, Ганс последний раз поправил свою прическу и вышел из комнаты.       Дитеру не хотелось идти, но все же он знал, что не стоить испытывать терпение кадровых военных — тем более, если они происходят из дворян. А судя по всему, этот старик Гизе был как раз из тех, кто не любит, если ими пренебрегают.       Эггер спустился вниз; стол был уже накрыт. В зале, помимо Фердинанда, фон Керфеса и Ганса, находилось еще трое мужчин. Самым старшим из них был человек с моноклем, длинным лицом и черными дугами бровей. Это, по всей видимости, и был тот самый Гизе — тем более, что двое других больше походили на свиту царственной особы, чем на военных. Даже несмотря на то, что самый молодой из этих двоих был одет в повседневную форму.       — Прошу всех приступить к ужину! — раздался громогласный голос фон Керфеса. — Чем богаты, что Бог послал, — добавил он, усаживаясь на свое место во главе стола.       Эта картина действительно показалась на мгновение почти религиозной: когда по правую руку от фрайгерра сел Фердинанд, а по левую Гизе.       Сам Дитер оказался прямо напротив того молодого офицера в форме. Внешне он выглядел их с Гансом ровесником, если даже не младше. Лицо этого офицера было в крупных веснушках, и выглядело нахальным.       — Я надеюсь, партия даст нам больше пользы — кроме разрешения носить на фуражках национальные цвета вместо болезного желтого, — произнес Гизе с некоторым презрением в голосе.       — Мой дорогой Хайнц, мы теперь еще приносим клятву бывшему ефрейтору. Но, стоит признать, ефрейтору, который оказался прозорливее демократов и даже некоторых из армии.       Над столом послышались легкие смешки на этот ответ фон Керфеса.       — Я надеюсь, что все это не только треп. Многое уже было готово, Германия все еще стоит на опоре из своей армии, даже когда от нее оставляли куцые обрубки.       Гизе смотрел решительно на Керфеса, будто готов был уже ринуться в только что придуманный им, но столь четко видимый бой.       — Тогда я предлагаю выпить за армию! — воскликнул фон Керфес. — Я знаю, что ты, Хайнц хоть завтра на передовую. И я бы не позавидовал врагам на твоем пути, зная тебя уже пол жизни.       Керфес рассмеялся, будто бы говорил что-то очень смешное, даже гомерически смешное. Потом добавил:       — Да, как тогда, когда я спас твою задницу от Томми.       Гизе впервые за вечер улыбнулся в ответ.       Внезапно подал голос Фердинанд, который был крайне немногословен до этого.       — Тут все эту историю слышали уже раз по двести и по кругу.       — Конечно, но всегда так смешно становится, когда вспоминаю, — отмахнулся фон Керфес. — Надо же было, чтобы этот Томми попал мне прямо в задницу. Болело потом все страшно. Сейчас смешно, а тогда мне плакать хотелось, как это больно было.       Он еще раз громогласно рассмеялся.       Дитер говорил через раз, и то, больше когда спрашивали. Многое из диалога было ему непонятно и неизвестно.       Дитер редко бывал в ситуациях, когда ему было совсем нечем поддержать диалог. Раньше его мотало от трущоб до богемных раутов. Но вот военных компаний он старательно избегал. Они напоминали Дитеру об отце. Когда, будучи совсем сопливым мальчишкой, Эггер должен был присутствовать на этих отцовских сборищах, и главное не «позорить свою фамилию».       Сейчас Дитер будто бы вернулся к этим детским чувствам. Но было и одно, но важное отличие: это его друг рядом.       Будучи в расположении части, еще неделю назад, Ганс отвел его в сторону и попросил об одолжении. Этим одолжением было поехать вместе на охоту, во владения фрайгерра фон Керфеса. Дитера это удивило. Его друг редко просил о чем то: как будто сам факт чужой помощи был ему оскорбителен. Дитер же просил Ганса неоднократно, потому отказать просто не решился. Да и ему совершенно искренне захотелось помочь. В тот момент он был готов хоть завтра под пули, но ради Ганса — видя в нем теперь не только своего друга, но и того, кем искренне восхищался. И когда Керфес рассказывал про то, что Гизе спас его — Дитер думал, что и сам поступил бы точно так же ради своего друга.       После ужина было время заняться подготовкой к завтрашней охоте. Ганс и тот самый офицер в веснушках, представившийся как Герхардт, сидели у камина и чистили свои карабины. Дитер решил остаться с ними; он не знал, чем занять себя. Вещи уже были собраны, а оставаться одному не хотелось.       — А ты чего, или будешь оленя руками забарывать? — с усмешкой обратился к Дитеру Герхардт.       — Я так, вещи за вами понесу, не хочу под ногами путаться, — кивнул Дитер.       Рыжий ещё раз усмехнулся, но теперь будто раздраженно.       — Еще скажи, что жалко. Или затвор не той стороной вставишь.       — О, приятель, могу и затвор не той стороной. От меня больше толку в тылу будет.       Дитер попытался свести в шутку этот совсем не понравившийся ему разговор.       — Какой я тебе приятель, имя забыл?..       Герхардту было не смешно. Он сделал такое выражение лица, будто Эггер нанес ему ужасное личное оскорбление. Ганс, до этого закончивший чистку своей винтовки и собиравшей ее, вмешался в назревающий конфликт.       — Так, Дитер тут по моему приглашению, и если он не хочет идти с ружьем, то пусть.       Дитер выдохнул.       — Да, от меня больше пользы будет с пустыми руками, на подхвате. Без обид, мне хотелось разрядить обстановку.       Рыжий посмотрел на него исподлобья и процедил:       — Хорошо, не мое это дело.       Прозвучал он теперь как подчиненный, задавленный авторитетом старшего: но у себя в мыслях точно остался неудовлетворенным исходом.       Дитер решил сам удалиться. Пожелав Гансу и Герхардту хорошего вечера, он направился наверх. Дитер был бы готов и остаться, спать ему пока не хотелось; но рыжий был не рад его компании. А надеяться, что в очередной раз друг его прикроет, тоже не хотелось.       Дитер поднялся по лестнице, уже в коридоре столкнувшись с Фердинандом. Пространство оказалось узким. Бауэр же был коренастого телосложения с широкими плечами; руки он держал на поясе. Мужчина замер посреди прохода, как некий страж, напоминающий статую Атланта — вроде тех, которые подпирают потолки в стиле ампир. Фердинанд повернулся на Дитера, услышав сзади скрип деревянных полов. Ничего не говоря, он просто кивнул, пропуская Дитера дальше по коридору.       До этого Дитер видел этого человека всего пару раз, и то издалека. Знал из рассказов Ганса: но тот был немногословен, потому что считал, что тут ничего обсуждать. Но среди прочих офицеров, нет-нет, да и всплывали слухи, что Ганс в офицерском по блату, что стоят за ним люди более важные. Этими важными людьми и были гауптман Бауэр и майор фрайгерр фон Керфес.       Дитер знал, что это слухи. Да и даже если в этом есть доля истины, то доказать это было бы сложно. Фердинанд носил простую крестьянскую фамилию, и сама внешность говорила о человеке из народа: ладони его были грубыми и широкими. И хоть фон Керфес тоже был человеком приземистым, но руки его, явно не видавшие тяжелого фермерского труда, выдавали в нем представителя высшего света.       Сам же Ганс, на фоне Баура, казался человеком из другого мира. Вот ему как раз следовало бы принадлежать к миру фрайггера или риттера Гизе. Тем более фамилия друга была фон Бюлов. Но про своего настоящего отца Ганс едва ли упоминал что-то, кроме того, что таковой был. Про Фердинанда же он единожды сказал, что тот был с их семьей в часы нужды, когда наиболее нужна была рука мужчины в доме. Со стороны Ганса это прозвучало, как иносказательная благодарность человеку, бывшему ему вместо отца. И хоть у Дитера был и родной отец всегда рядом, но о чувстве благодарности он сказать не мог.       Эггер сел у открытого окна и закурил. Солнце заходило за верхушками сосен, взбиравшихся вверх по склону. Ему не хотелось мешаться под ногами. Посмотрев в сторону дивана, Дитер вспомнил про свою походную коньячницу. Он подошел к рюкзаку и извлек оттуда фляжку, которую приготовил на завтрашний день. Ему не хотелось идти обратно, снова пересекаться там с рыжим, да и вообще с кем-либо, но выпить хотелось очень.       В компаниях Дитер быстро раскрепощался, даже если узнавал их с минуту назад. Но здесь он ощущал себя загнанным зверем. Эггер чувствовал свою беспомощность. Что остается? Только довериться Гансу, но примерно так, как на стрельбах. Когда друг учил Дитера стрелять из винтовки на стенде. Собственные руки Дитера не слушались, тряслись, словно само его нутро противилось холоду вороненого железа. В тонких же пальцах Ганса карабин лежал как влитой.       Дитер решил, что алкоголь ему наконец поможет и заткнет тревогу, которая впервые за долгое время подала свой голосок в глубинах разума. Выпивка казалась надежным и почти безотказным оружием против нее.       Содержимого оставалось уже на самом дне фляжки, когда в комнату вошел Ганс.       — Ты так быстро убежал, я даже не успел тебе напомнить про вечерний инструктаж. Это, это… Не очень красиво. Я сказал, что тебе нездоровилось.       Лицо друга выражало явное смущение, что ему пришлось оправдываться.       — Я сказал, что ответственность за тебя на мне, и что я сам тебе все объясню.       Дитер повернулся от окна и затушил сигару. Вид Ганса был еще более растерянным — его редко таким можно было увидеть.       — А-ах, ты мог отказаться тогда, я бы все понял. Если на то пошло, извини, что втянул в это. Я знал, что ты никогда не был на охоте, но все равно решил, что это будет хорошая идея.       Дитер понял, что сейчас он выглядит ужасно серьезно, даже укорительно. И представив себе это со стороны, резко рассмеялся.       — Ха-ха-хах, Ганс, я же сам согласился, тебе то за что извиняться. Сам понимал, на что подписался. Да, никогда на охоте не был, но не думаю, что по существу будет хуже, чем на армейских маневрах.       Ганс выдохнул; морально он уже готовился к худшему. Весь день фон Бюлов был хозяином положения, но перед Дитером он проявлял ту часть характера, выдававшую в нем стеснительного и самокритичного интеллигента. Ганс перевел взгляд на руку Дитера, в которой тот сжимал фляжку.       — Ты все же решил тут пить в одного, — голос его снова сделался властным. — Но, а как же делиться друзьями?!       Окончание фразы прозвучало с игривой усмешкой. Ганс шагнул вперед, почти выхватив у Дитера из рук фляжку. Но Эггер, не растерявшись, отскочил назад.       — Я еще не так пьян, чтобы совсем потерять бдительность! В компаниях клювом не щелкают.       Дитер опять рассмеялся, после чего передал другу коньячницу. Ганс залпом допил остаток. Он ожидал тяжелого разговора, сам накрутив себя.       — Все правда хорошо, — Дитер похлопал Ганса по плечу. — Завтра постараюсь не мешаться под ногами.       Эггер считал, что за все время дружбы достаточно хорошо узнал Ганса, чтобы тот перестал быть для него загадкой, коей продолжал оставаться для многих их сослуживцев. И не только для них: Дитер был уверен, что он знает друга с той стороны, с которой его не знали даже Фердинанд и фон Керфес.       Ганс улыбнулся уголками рта, но тоном, прозвучавшим уже серьезно, даже наставнически, произнес:       — Лучше будет не засиживаться допоздна, выдвигаемся мы засветло.       Дитер не любил вставать рано; хотя понятно, что в армии не спрашивают, чего ты хочешь, а чего нет. В своей жизни до службы он наверняка затруднился бы с ответом о режиме сна: вставал и ложился так, как складывались обстоятельства. Ганс же вставал всегда рано, как будто он имел встроенный в голову будильник. И приходил куда-либо он всегда минуту в минуту.       Ганс переоделся в домашний халат, аккуратно повесив одежду в небольшой шкаф. Тем более, эта комната всегда была за ним — можно сказать, почти его собственная.       — Ах, я забыл сказать, можешь убрать и свои вещи.       Дитер действительно не нашел ничего лучше, как повесить все на спинку дивана. Его это не смущало. В своей квартире он часто оставлял вещи развешенными на стульях, на прочей мебели, а порой и где придется. Ситуация эта обычно менялась с приходом Ганса, тем более когда друг предлагал свою помощь в уборке. И делал он это обычно лучше многих из тех женщин, с которыми Дитер имел дело.       Иногда Дитеру все же становилось стыдно; тем более, Ганс прощал ему многие из тех вещей, которые считал совершенно неприемлемыми у других.       Они уже собирались ложиться, но Дитеру еще не хотелось спать.       — Слушай, Ганс, зачем ты все же решил меня с собой взять?       Эггер услышал, как кровать друга слегка скрипнула. Тот, выждав паузу, ответил:       — Просто мне не хотелось провести целые выходные одному, в окружении людей, которые только и обсуждают, что вопросы военного обозрения, и занимаются подсчетом облигаций, затраченных в сфере военного сектора.       Все эти термины Ганс продекламировал с нескрываемой иронией.       — Не то чтобы мне было сложно это все, но может же быть такое, что я просто устал?..       На этом «устал» голос Ганса слегка дрогнул. В разговорах друг с другом они редко вспоминали что-либо, связанное с армией.       Иногда Дитеру казалось, что Гансов существует два. Один — это его друг-музыкант, который любит вдаваться в пространные рассуждения о философии, о культуре, о сущности явлений. Человек, так проникшийся идеей книг эпохи романтизма, что сам казавшийся героем такой книги. А второй — это новоиспеченный офицер немецкой армии. Лейтенант Вермахта, поклявшийся на знамени фюреру.       — Ганс, ты знаешь, я тебя не оставлю. Тем более, перед лицом такой опасности, как бубнеж этого Гизе, — ухмыльнулся Дитер.       Издав сдавленный смешок, Ганс ответил:       — Ох, да, но не советовал бы лезть перед стариком, иначе спасать придется уже твою задницу. Но давай все же спать.       — Как скажешь, Ганзель.       Вместо ответа тот только снова скрипнул кроватью.       Встали еще засветло. Кофе с ликером бодрили и приятно согревали Дитера: тем более, на улице было еще зябко. Над опушкой леса стоял густой туман. Где-то в глубине чащи ухала неизвестная птица.       Дитер старался не мешаться под ногами других участников охоты. Они переговаривались, иногда — только смутно понятными Эггеру терминами. Либо говорили о тех вещах, которые будут понятны лишь в давно знакомой компании.       К моменту, когда охотники вышли к местам, про которые говорили егеря, солнце уже освещало верхушки высоких сосен. Но в глубине леса, все еще стоял мрак, казавшийся почти потусторонним. Ганс обернулся к другу и сказал:       — Главное, чтобы кого то из нас не околдовали дочери Короля Эльфов, в такой-то чащобе.       — Почему же ни одной ольхи я тут не вижу? — бросил Дитер.       Ганс хотел возразить на это, но его отвлек один из сопровождавших компанию егерей. Порыв ветра не дал Эггеру расслышать сказанное егерем, кроме, разве что, слов про место с прикормом оленей.       Когда они вошли в чащу, идти стало заметно сложнее. Дитер спотыкался о корни; ноги постоянно скользили по еще мокрой траве. А ландшафт становился все более каменистым. Недавно купленные ботинки оказались совершенно непригодными для пересеченной местности.       Охотники же передвигались с завидной легкостью. Хотя до этого, Дитер никогда не подумал бы, что этот человек с громким голосом — фон Керфес, — так беззвучно ступает в лесу, словно дикий кот. Прочие участники не отставали, и Ганс двигался так же легко. Он уже несколько раз успевал ловить своего друга под локоть, когда проклятые новые ботинки снова скользили по траве.       На открытой поляне было решено сделать короткую передышку, пока егеря разведают обстановку впереди. Дитер достав свой портсигар, уже собирался закурить, ведь хотелось ему уже давно, как вдруг, его одернул Ганс. — Постой, своими дорогущим бразильским табаком, ты распугаешь весь лес. — А звери такие же вредины как ты, выходит, не могут выдержать, когда у них в лесу раскуривают хорошую толстую сигару. Дитер поднял бровь, посмотрев на Ганса, но портсигар все же убрал обратно в рюкзак.       — Хорошая сигара и кофе возвращают во мне любовь к жизни. Но я надеюсь, что хотя бы кофе в лесу пить можно? — невзначай заметил Эггер, подойдя к Гансу и протянув ему термос.       — Спасибо, от кофе не откажусь       — Я тут вместо шоколадницы и бармена в полевых условиях, — усмехнулся Дитер.       В этот момент что-то теплое прислонилось к ногам Эггера; он обернулся. Об ногу Дитера терлась одна из охотничьих собак. Пес посмотрел вопрошающим взглядом и заскулил.       — Тс-с-с, Галет, опять ты пришел выпрашивать внимание.       Ганс сделал пасс рукой, давая псу понять, чтобы тот уходил. Из леса снова запела неведомая птица. Галет навострил уши в ту сторону, потеряв всякий интерес к Гансу и Дитеру.       Вернувшийся егерь сообщил, что видел следы прошедшего недавно стада оленей. Эта информация резко оживила собравшихся. Рыжий, успевший с ходу выдохнуться — еще на втором овраге, который они преодолевали, — подорвался вперед едва ли не первым.       — Герхардт, вперед собак рвешься! — окликнул его Керфес, хохоча.       Остальные тоже рассмеялись, кроме Ганса и Гизе.       Со слов егерей, они были совсем недалеко от места прикормки, когда собаки взяли след. Дитер не сразу понял это, так как отстал на очередном небольшом овраге с протекавшей по дну речкой. Ганс остался с ним, чтобы помочь. Рядом, отбившийся от общей своры, все крутился Галет — будто бы и ему вся эта охота была совершенно не интересна.       Хоть сами они пока и не видели, но по лесу эхом прокатился собачий лай и возня. Собаки теперь не просто взяли след, они уже гнались за кем-то. Ветер доносил и далекие отрывистые выкрики охотников. Ганс заметно напрягся. Карабин, который до этого висел за спиной, он переложил в левую руку.       Дитер поправлял в очередной раз слетевший ботинок, когда нечто, ломая ветки, выскочило перед ним и Гансом. Галет выбежал вперед, заливаясь лаем, эхом отразившимся от скалистых склонов оврага.       Прогремел выстрел. К ногам Дитера приземлилась дымящаяся гильза. Он даже не успел опомниться, как зверь уже скрылся за поворотом, в кустах. За ним, немного помявшись, кинулся и Галет.       — Черт возьми! С одной не вышло, но все равно — далеко не уйдет.       Голос Ганса звучал куда оживленнее обычного, с яркими нотками азарта.       — Это что было вообще? — переспросил Дитер; он даже не успел разглядеть зверя.       — Олень. Я его точно ранил, так что есть шанс и догнать. Тем более, свора до этого успела его вымотать.       Ганс был готов сорваться туда, в эти кусты, вслед за собакой. Он переминался с ноги на ногу, будто Дитер возился целый час, а не пару минут.       — Уж гоняться за оленем мне пока точно не приходилось.       Эггер усмехнулся, давая понять, что готов. Ганс, ничего не ответив, направился к тем кустам, куда убежал зверь.       Он осмотрелся, нагнувшись, провел рукой по тому месту, где был олень.       — Кровь светлая, я в ногу ему попал. Надеюсь, достаточно метко, чтобы далеко не ушел, — проговорил Ганс, но тихо, под нос, будто разговаривал сам с собой.       Было слышно, как в нескольких метрах впереди залаял Галет; как что-то тяжелое двигалось и ломало ветки своим телом. Звуки эти раздавались то совсем близко, будто их источник находился уже за соседним поворотом, то далеко.       Сначала шли умеренный шагом. Ганс часто останавливался, снова припадал к земле, высматривая кровавый след. Иногда бормотал сквозь зубы что-то неразличимое. Дитер старался не отстать.       Дно оврага было каменистым, усеянным мелкими, острыми и крошащимися камнями, и еще корнями разных кустов и приземистых деревьев.       Ганс двигался плавно и легко, будто не замечал всего этого, всей неровности дороги. Он увлеченно пробирался вперед, постоянно меняя темп: то ускоряясь, то замедляя шаг. Казалось, что он уже почти забыл про идущего позади друга. Но все же, будто опомнившись, Ганс оборачивался проверить, не отстал ли Дитер совсем.       Дитеру становилось все сложнее идти. Ноги наливались свинцом, а каждый из камушков под подошвой ощущался так, словно вонзался в голую пятку. Дитер не жаловался на свою физическую подготовку; это скорее бледный и худой Ганс выглядел на его фоне таким завсегдатаем библиотеки, не державшим в руках ничего тяжелее книги. Но только не тут, в этом проклятом лесу. Движения Ганса были легки и точны, словно он и не знал о существовании усталости. Ему не мешали ни винтовка, ни охотничья сумка. Хотя Дитер уже давно ощущал, как рюкзак больно впивается ему лямками в плечи и тянет вниз.       Вскоре стало понятно, что олень достаточно сильно оторвался. Только тогда Ганс все же сбавил темп, давая другу передышку. Сам он в ней будто и не нуждался вовсе.       — Что-то мы, похоже, сильно от остальных оторвались. Я надеюсь, не потеряемся, — выразил опасения Дитер, поправляя в очередной раз слезший ботинок.       — Точно не потеряемся, мы не так далеко.       Ганс побродил по поляне, после чего указал, что им дальше прямо, вглубь оврага. Его самого эта новость, похоже, радовала.       — А как ты понял, что прямо-то?       Дитер все еще не готов был разделить уверенность друга.       — Олень ранен, убегая, наломал много веток и пооставлял свою шерсть на них.       Дитер раньше не обратил бы внимание, что из всего множества веток и поваленных деревьев в лесу на их пути были сломанные, образовывающие отчетливый коридор. Так не видел он и звериную шерсть, оставленную на них. Для Ганса же это было ясно, как то, что существует день и ночь. Именно потому он был так уверен. Ему не хотелось останавливаться и терять даже минуту, пока добыча не будет настигнута. Делал он это только из-за Дитера, но и то — скорее лишь следил, чтобы тот не заблудился.       В основном двигались молча. Ганс словно не хотел или делал вид, что не слышит друга. Дитеру и самому стало все равно; его мысли занимало только то, как бы не отстать. Ганс не знал ничего, кроме цели, словно всем своим существом был отдан этому преследованию. Отточенно и уверенно двигаясь, полностью растворившись в процессе. Будто запах крови разбудил в нем те самые, еще первобытные инстинкты.       Они выскочили на небольшую полянку. По ней эхом раздавался лай Галета. Собака уже срывалась на хрип, но теперь гавканье хотя бы не отдалялось. Перед псом, тяжело ступая, переминался олень. Зверь не мог понять, куда ему бежать. Рвануть обратно он боялся — перед заливающейся лаем псиной, но и впереди его встречала отвесная стена оврага.       Было заметно, что олень устал. Движения его были тяжелыми, на пределе, его слегка пошатывало. Дитер впервые видел такого красивого зверя. Рога его были ветвистыми, шкура, в свете пробивающегося сквозь листву солнца, отливала бронзой. Это явно было зрелое животное.       Дитер услышал характерный щелчок затвора: Ганс вскинул винтовку, готовясь выстрелить. Он несколько медлил, целился в оленя так, чтобы окончить все одним выстрелом.       Зверь словно почуял это и поднял голову на преследователей. Неожиданно, всей своей массой, он метнулся вперед в отчаянной попытке вырваться из западни. Прогремел выстрел. Дитер толкнул Ганса в бок, как раз вовремя; туша животного по инерции пролетела еще пару метров вперед, прежде чем упасть.       Выстрел отразился эхом от стен оврага — или у самого Эггера звенело в ушах, он не мог понять. Ганс вышел из оцепенения раньше. Он вытащил из-за пояса небольшой охотничий нож и приблизился к оленю. Зверь был еще жив. Он из последних сил попытался приподняться, изгибая крутую, толстую шею, но не сумел.       Ганс резким движением схватил оленя за морду, наклонив его голову. Животное издало хриплый рев. Слегка прицелившись, Ганс вогнал нож в основание головы зверя. Дитеру показалось, будто он даже услышал звук, с которым лезвие оцарапало позвонки. Олень дернулся несколько раз и через секунду обмяк. У ног его друга теперь лежало бездыханное тело добычи.       Дитер невольно поежился. На мгновение что-то напугало его в Гансе. Одновременно с этим, впечатлял последний рывок оленя. Возможно, Эггер увидел в этом больше смысла, чем казалось на первый взгляд — в таком естественном желании всего живого сохранить свою жизнь.       Ганс же в тот момент показался холоден. Не холодно-безразличен, как это обычно понимают, но самозабвенен в своих действиях. Действиях, почти граничивших с первобытным, и чем то свойственным только человеку.       Несмотря на обстоятельства, сейчас Дитер увидел перед собой армейского офицера, одного из тех, которых обычно ценит начальство — за эту их хладнокровие и отдачу. Офицера, не забывающего о хитрости, и главное, беспощадности.       Сравнение это могло показаться и странным, ведь речь шла об охоте на дичь. Но Дитер отчетливо почувствовал, как холодок пробежал по спине. Ведь несмотря на учебу в офицерском, он привык к другому Гансу. А сегодня Эггер понял, что впервые по-настоящему увидел друга с другой, более пугающей стороны. Дитера вывел из оцепенения голос Ганса:       — Вот же ж, кончик никера сломался.       Он вертел свой нож в руках, проверяя пальцами злополучный обломок. Дитер подошел ближе, чтобы тоже посмотреть. Ганс оттер с кромки лезвия остатки крови, показав место повреждения. Нож был сравнительно небольшой, с рукояткой из рога оленя, с ярко выраженным крючком гарды. Лицо Ганса выражало некоторую досаду, даже несмотря на значительный трофей. Будто ситуация с ножом волновала его сейчас больше всего.       — Жалко, конечно. Нож мне еще лет в девятнадцать подарил сам Керфес. До этого умудрялся быть осторожнее, а тут слишком заторопился, — объяснил Ганс.       — Да там же вроде ерунда, — Дитер пожал плечами.       — Ну может, если б это был какой другой нож, я бы тоже так решил. Но в никере важна колющая часть не меньше, чем все остальное.       Ганс обвел взглядом тушу оленя у своих ног и добавил:       — Это хорошо, что ты со мной. Один бы я навряд ли унес такого самца. Уж не знаю, что удалось остальным добыть, но тут трофей, как минимум, претендующий на статус «принца» охоты.       Все же заметив смущение друга, Ганс одобрительно похлопал того по плечу.       — Спасибо.       Дитер в ответ слегка улыбнулся. К чему относилось это «спасибо» — к тому, что он откликнулся на просьбу Ганса, или же на то, что толкнул его с пути несущегося зверя, было теперь не важно. Главное, это слово было сказано, а остальное перестало Дитера волновать.       Ганс быстро привязал оленя за ноги к длинной и достаточно прочной жерди: так, чтобы было удобно нести тушу вдвоем. Теперь предстояло выбраться из оврага. Эггер задумался, насколько они далеко забрались в лес, но друг быстро заверил его, что хорошо знает охотничьи угодья барона и они ушли не настолько далеко, как могло показаться.       Поднявшись из оврага, они услышали, как в стороне лаяли собаки. Там же прогремел выстрел. Ганс и впрямь был прав, что ушли они не далеко. Ведь во время преследования Дитер только и думал о моменте, когда они настигнут зверя, а тот все продолжал бежать, и казалось, что погоня длится уже невозможно долго.       — Остался последний рывок, — подбадривающим тоном произнес Ганс.       — Надеюсь, а то я уже сто раз пожалел, что надел новые ботинки.       — Ну вот, ты же знаешь, как готовиться к маршам, чтобы обувь сидела хорошо, ничего не терло и не болталось тоже.       Ганс в очередной раз припомнил инструкции из той самой, потрепанной множеством солдатских рук, книге по строевой службе. На которой большими буквами красовалась фамилия ее автора — некого оберлейтенанта Райберта.       Добытые животные были сложены на поляне, участники встали подле своих трофеев. Солнце уже катились к закату. В его лучах сверкнули рожки в руках егерей, все это время также сопровождавших охоту.       — На этот раз, я бы счел за грех, если рога такого самца ты брать откажешься, — заметил барон фон Керфес, подойдя к Гансу и Дитеру, и осмотрев лежавшего перед ними оленя.       — Записываете сразу в грешники? Между его рогов я не видел святых знамений, — слегка усмехнулся Ганс.       — Но за оскорбление я точно сочту, если в праздник ты меня не посетишь, раз вспомнил о Святом! И бери с собой Мартина.       Барон произнес это легко, с веселой и напутственной интонацией.       Остальные охотники тоже подходили к Гансу и выражали свое впечатление от зверя. Даже рыжий выразил одобрение, но с плохо скрываемой завистью — хотя руку все же пожал.       На обратном пути к дому Ганс, поравнявшись с Дитером, вдруг сказал:       — Вот, ты все думал, что мешаешь, но без тебя я мог бы и не справиться.       После чего, сделав паузу, он поманил ближе к себе того охотничьего пса — Галета.       — Без тебя бы я тоже не справился, ленивец!       Ганс потрепал Галета за ухом и дал ему раскрошенное печенье из своей сумки.       Вернулись, когда заходящее солнце уже касалось верхушек сосен и вот-вот должно было скрыться за ними. Дитер чувствовал, как тело все больше наливалось усталостью. Такой, когда наконец даешь себе волю расслабиться после изнурительного дня. Эггер шел по двору мимо хозяйственных пристроек; сейчас его интересовала только возможность найти хотя бы самый простецкий душ.       Он подошел к небольшому сараю, где, как он думал, можно будет раздобыть ведро воды. Из постройки донесся приглушенный разговор, и Дитеру, оказавшемуся совсем близко, ударил в нос резкий и душный смрад животного пота. На языке проступил металлический привкус; его вызвал примешанный к звериному духу запах крови.       Несмотря на усиливающееся чувство отвращения, странное любопытство пересилило, и Дитер мельком заглянул внутрь. На толстой балке, подвешенный за одну ногу, болтался тот самый олень, подстреленный Гансом. С туши, будто бы лоскутами, свисала подрезанная по бокам шкура. Спиной ко входу, занятый освежеванием, стоял Фердинанд. Дитер узнал его приземистую фигуру. Ганс же стоял чуть в стороне, наблюдая за процессом.       — Я тебе лучше доверять буду этот дело. Самому сноровки не хватает сделать все чисто, — признался он.       — А я тебе много раз уже показывал, как надо. Это все, конечно, по-своему наука, но не сказать, что б прям хитрая, — ответил Бауэр.       Тем временем он заканчивал снимать шкуру, вывернув ее, словно носок, у основания шеи оленя. А следом, все таким же четким движением распорол брюшину и голыми руками вывалил ее содержимое. Дитер почувствовал вонь свежевыпотрошенных внутренностей, в которой угадывался запах прелого сена, мочи и остывшей венозной крови. К горлу подступил ком.       Ганс тоже скривился; хоть он и старался держать лицо, но отвращение скрывал плохо. Казалось скорее, что неумением он оправдывал свою брезгливость — хотя еще несколько часов назад хладнокровно добивал этого оленя.       Дитер решил, что с него хватит этого зрелища, и направился к дому. Он сел на крыльцо и закурил: табак перебивал застывший на языке привкус крови.       Уже темнело, когда к нему подошел Ганс.       — Завтра днем вернемся в цивилизацию, — выдохнул он. — Я ужасно хочу принять ванну. От меня теперь несет, как от загнанной лошади.       Ганс скривился; свет уличного фонаря освещал его лицо.       — Хорошо, — кивнул Дитер, — мне кажется, я так не уставал со времени своих первых маневров в учебке.       — У тебя еще остался ликер? — спросил Ганс.       Эггер протянул ему фляжку. Ганс повертел ее, словно не доверял тому, что видели его глаза, и залпом допил.       Потом он присел рядом на ступеньки. Он промолчал про то, что Дитер курил рядом, только смотрел на все черневший в сумерках лес.       Выстрел маленького полицейского пистолета показался неестественно громким. Дитеру почудилось, словно выстрел этот прогремел прямо над ним, эхом разнесся над степью. Хотя какое к черту эхо, ему это все привиделось. И тишина вокруг вовсе не стояла гробовой, как мгновение назад казалось Эггеру.       На земле, раскинув руки, лежал тот русский, в выбеленной гимнастерке, почти в тон траве, такой же белой и выгоревшей под местным беспощадным солнцем. Теперь на лице русского, вместо улыбки, застыла смертная гримаса, а под головой растекалась красная лужа.       До того, как быть убитым, этот пленный был ранен. Но, если бы он мог стоять на ногах, он бы кинулся — кинулся на нависшего над ним офицера.       Дитер ощутил запах и привкус крови во рту. Не первый раз, на войне-то: он уже чувствовал и свою, и чужую.       Офицером, застрелившим русского, был Ганс. Он даже не взглянул в сторону убитого, не проверил его документы, не осмотрел красиво блестевшие, переливавшиеся эмалью значки.       Первый ли раз Дитер видел, как добивали пленного? Не первый. Но не видел, чтобы его друг делал это самолично, так беспристрастно и хладнокровно.       Ганс ответил только, что русский все равно погиб бы. Его голос дрогнул — но будто бы не от вины за содеянное, а только от вины перед Дитером.       Они сидели молча на гребне оврага, за которым открывалась совсем чуждая и враждебная к чужакам степь.