Пока ты вновь не начнёшь дышать

      Его словно окатили ледяной водой. Словно он оказался подо льдом замерзшего озера, ударяя кулаками в ледяную корку в попытке разбить ее и выбраться на поверхность. Его легкие были тяжелыми, как свинцовые шары, тяжесть тянула его все глубже в пучину скорби. Горло горело с каждым вдохом и выдохом.       И тут Илья слышит этот голос. Ласкающий слух после мертвой тишины стон боли, превратившийся в его имя.       — Илья.       Самый прекрасный звук, о котором он только мог мечтать.       Он лишь совсем недавно начал слышать свое имя из уст Холландера.       Семь лет «Иди на хер, Розанов» превратились в нечто столь ласковое как «Иди ко мне, Илья». Его сердце замирало каждый раз, когда он это слышал, но теперь оно просто готово взорваться.       Когда Шейн приходит в себя с шумным вдохом, это не сопровождается громким приливом облегчения, как это обычно бывает, когда игрок пугает толпу, а затем встает и, хромая, покидает лёд. Арена замирает в ужасной благоговейной тишине, словно каждый из двадцати тысяч человек боится, что одно неосторожное движение может разрушить чудо, свидетелями которого они только что стали.       Розанов, Юна и Дэвид тоже потрясенно застывают, молясь и надеясь, что им всем не показалось то, что они только что услышали. Вздох Шейна. Его голос.       Слезы застыли у них в глазах. Илья теперь рядом с Юной. Они мельком встречались прежде, но от силы парой слов перебросились. Сейчас же он невольно хватается за рукав ее свитера дрожащими пальцами, словно испуганный ребенок, который цепляется за штанину матери, чтобы она спрятала его и защитила от любой опасности.       Юна накрывает ладонь Ильи своей, отбросив все мысли о соперничестве, которое лига приписала отношениям ее сына с русским игроком из другой команды. Они крепко держатся друг за друга, молча разделяя свою боль, надежды и страх, которые воплощаются в жизнь прямо у них на глазах.       Врачи не могут позволить себе промедление, вновь принимаясь за работу эффективными, отточенными и выверенными движениями.       Они подкатывают к Шейну каталку, лязг металлических ножек которой слишком громким эхом отдается в абсолютной тишине. Один врач отрывисто отдает команды, другой затягивает ремни на груди и бедрах Шейна, касаясь его с осторожностью, столь отличной от грубой напористости всего несколько секунд назад. Разорванное джерси свисает с его груди лоскутами, капитанская нашивка болтается, теперь насквозь мокрая от растаявшего льда и пота.       Шейн вновь замолкает, если не считать тихих болезненных стонов. Прекрасный признак жизни. Испытывать боль — значит быть живым. Розанов это знает благодаря последним шести минутам сильнейшей психологической агонии, которую он когда-либо испытывал, во время которой его разум кричал ему: «Ты жив, а он мертв».       Он застывает в метре от Шейна, тяжело дыша, продолжая держаться за руку Юны Холландер, его взгляд то сосредотачивается, то теряет фокус, словно тело еще не осознало реальность.       Глаза Шейна снова закрываются. Дышит он определенно сам — теперь видно безошибочное движение его грудной клетки. В какой-то момент он снова теряет сознание.       — Хорошо. На счёт три, — говорит кто-то.       Тело Холландера поднимают со льда и опускают на каталку. Он никогда еще не выглядел таким маленьким, излучая ту уязвимость, которую ранее мог наблюдать только Илья.       Каталка начинает двигаться.       Толпа людей на катке синхронно расступается, чтобы как можно быстрее пропустить ее.       Ее колёса не скользят, как коньки. Они дергаются, скрипят и громыхают, когда их с силой толкают по льду, отчего на нем остаются неглубокие мокрые следы. Врачи бегут трусцой, стараясь не поскользнуться, направляя Шейна к туннелю, где ярко-белый лед катка сменяется тенью и бетоном. Илья машинально следует за ним, увлекая за собой Юну и, соответственно, Дэвида.       Кто-то окликает его по имени — Йоханссон, — пытаясь привлечь внимание Ильи, но он никак на это не реагирует.       Он отпускает руку Юны только чтобы стянуть через голову джерси «Бостона». Проходя мимо своей команды, он мельком замечает их растерянные, шокированные и обеспокоенные лица, и сует свитер в руки ближайшему к нему игроку, Себбину.       Его взгляд скользит по притихшей толпе. Он моргает, затем отстегивает и снимает наплечники, позволяя им упасть на лед, после чего продолжает следовать за каталкой, только теперь одетый выше пояса лишь в обтягивающую нижнюю водолазку.       В этом есть что-то странно символичное. Он снимает с себя слои, разоблачаясь перед всеми. Они наблюдали за каждым его движением и видели его отчаяние ранее. Они чувствовали пронизывающий его до костей холод. И теперь они видят, как он снимает с себя груз — в прямом и переносном смысле. Теперь он чувствует себя легче. Его движения больше ничем не обременены, и он свободен быть самим собой.       Все видят слезы, которые все еще текут по его щекам. Он никак не может их остановить, но это не страшно. Он показал любовь. Он чувствовал любовь. И все закончилось хорошо.       Всё, на чём он может сосредоточиться, — это спинка каталки, плавное движение груди Шейна, его слегка согнутые пальцы. Илья хочет ухватиться за них, хочет убедиться, что он больше не ускользнёт.       На краю катка они останавливаются, чтобы переместить каталку на резиновые коврики. Этот переход кажется символичным, но Илья не может подобрать нужных слов, чтобы это описать. Холландер больше не часть игры. Он не капитан, не соперник, не неприкасаемая сила в средней зоне.       Он просто человек — человек, который умер и снова ожил.       Туннель поглощает их.       Звуки мгновенно меняются — эхом разносящиеся шаги, потрескивание раций, отдаленный механический гул машины скорой помощи. То недоумение, которое они оставили позади на катке, теперь кажется таким незначительным.       Юна ускоряет шаги, чтобы догнать Шейна, словно влекомая силой притяжения. Её рука находит руку сына; ее лицо бледное, но сосредоточенное и спокойное, отчего что-то в груди Ильи дает слабину.       Дэвид уверенно шагает рядом с Ильей, сжав челюсти и устремив взгляд строго вперёд, словно остановись он и ноги ему откажут.       Врачи не сбавляют темп.       Они толкают каталку с Шейном вперёд, к мигающим огням, кислороду и всему, что дарует ему большую безопасность. Его загружают в машину скорой помощи, и главный из команды врачей запрыгивает следом.       Илья с полсекунды колеблется; ледяной воздух катка все еще холодит его кожу, и он по-прежнему в коньках, но все его тело кричит, что он не должен выпускать Шейна из виду.       Когда Юна смотрит на него, словно спрашивая, хочет ли он быть последним, кому разрешат поехать в больницу, он понимает, что должен позволить ей последовать за Шейном. Он любил его семь лет, но его мать любила его двадцать шесть. Она кивает в знак согласия и быстро окидывает взглядом лицо мужа.       — Поезжай. Пожалуйста, позаботься о нашем мальчике, — выдавливает из себя Дэвид.       Затем двери закрываются и скорая уезжает прочь. Дэвид переводит взгляд на Илью, наконец обратив внимание на состояние хоккеиста. Он видит почти полностью отсутствующую экипировку и опускает взгляд на коньки.       — Ладно, нам стоит поторопиться, мистер Розанов. Вы едете со мной в больницу. Идите переоденьтесь и возьмите свои вещи. Я встречу вас на служебной парковке, когда закончите. Не задерживайтесь, — спешно напутствует он, но Илья различает каждое слово.       Он согласно бормочет в ответ, после чего спешит обратно по туннелю в раздевалку команды «Бостона».       Когда Илья приходит в раздевалку, там уже полно народа, так что теснота ощущается как физическое давление.       Однако в ней не шумно, что странно и непривычно. Там никогда не бывает тихо, даже когда кто-то из его товарищей получает травму. Игроки сидят на скамейках, наполовину сняв экипировку, сбросив перчатки и держа шлемы на коленях. Никто не перебивает, пока Йоханссон озвучивает свою точку зрения на то, должны ли они подчиниться, если игра возобновится. Каждый из них высказывает свое мнение.       — Нам надо продолжить, двадцать тысяч человек ждут игру.       — Двадцать тысяч травмированных людей, которые только что видели, как молодой парнишка умер и вернулся к жизни. Мы ни за что не продолжим игру.       Их тихий шепот затихает в тот момент, когда Илья переступает порог.       Все поворачивают головы в его сторону.       Никто не произносит ни слова.       Илья замедляет шаг, внезапно осознавая, насколько безумно, должно быть, выглядит — глаза красные и воспаленные, волосы влажные от пота и растаявшего льда, лицо опухшее от слез, губы потрескавшиеся и окровавленные. Он чувствует себя беззащитным и уязвимым.       Себбин встает первым.       — Кэп, — выдыхает он в тишине. Илья открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. — Что происходит?       Илья отрывисто качает головой, по-прежнему не в состоянии говорить. Он направляется к своему шкафчику размеренным шагом, словно слишком быстрое движение может в конце концов сбить его с ног, и начинает лихорадочно доставать вещи. Телефон, кошелек, ключи. Он надевает спортивные штаны и толстовку, в которых планировал уйти позже, проигнорировав костюм, в котором прибыл на игру.       Товарищи по команде наблюдают за каждым его движением.       — Ты в порядке, Розанов? — спрашивает Кейн, хотя по его лицу ясно, что он понимает нелепость своего вопроса.       Себбин подходит ближе, останавливаясь чуть ли не вплотную к нему.       — Ты едешь в больницу, да?       Илья кивает.       — Мы отправили с ним его мать. Я еду сейчас.       — Хорошо, — тут же говорит Йоханссон. — Это… да. Тебе нужно там быть.       Варков прислоняется к шкафчику, скрестив руки на груди и сжав челюсти.       — Даже не думай об игре, — добавляет он. — Ничего из этого не имеет значения. — Илья ценит это, но, честно говоря, ему сейчас совершенно наплевать на игру.       Себбин откашливается.       — А с прессой мы уже разобрались, кэп. Что бы ни случилось дальше… — Он делает паузу, тщательно подбирая слова. — Мы справимся.             Все присутствующие согласно хмыкают. Никто не спорит. Никто не задает вопросов, на которые уже знает ответы.       Илья наконец выдыхает.       — Спасибо, — говорит он хриплым, но ровным голосом, все еще не оправившись от рыданий. — Я постараюсь… — он делает паузу, сглатывая. — Я позвоню, когда смогу.       Себбин кладет руку на плечо Ильи в уверенном, успокаивающем жесте.       — Не торопись, чувак.       Марлоу не подошел ближе. Он все еще сидит у своего шкафчика, упираясь локтями в колени, и смотрит в пол, стыдясь даже достаточно громко дышать.       Он прямо напротив шкафчика Ильи.       Илья бросает на него взгляд, когда развязывает и снимает коньки и втискивает ноги в кроссовки. Клифф чувствует на себе его взгляд и приподнимает голову ровно настолько, чтобы встретиться с ними глазами.       — Мы поговорим, — сквозь стиснутые зубы говорит Илья. — Позже.       Марлоу понимающе кивает.       Илья встает и перекидывает сумку через плечо, готовый начать свой забег к парковке, но, чуть поколебавшись, тянется обратно к своему шкафчику, чтобы взять пальто — пальто Шейна. То самое, которое он позаимствовал несколько месяцев назад, когда был в Монреале, и так и не вернул.       В последнее время среди его товарищей по команде гуляла шутка о том, что Розанов предпочитает выходить под дождь непокрытым, чем надеть пальто. Марлоу смеялся над ним из-за этого всего несколько недель назад.       — Я же говорил, это очень особенное пальто, очень дорогое и очень красивое. Я не испорчу его дождем.       Марлоу рассмеялся.       — Какой смысл в пальто, которое нельзя носить в гребаный дождь?       Поворачиваясь к двери, Илья прижимает пальто к груди и зарывается в него лицом. Он никогда им не пользовался. Он просто позволял ему висеть в своем личном шкафчике, маленьком скрытом алтаре своего возлюбленного. Он ничего не объясняет, но никто и не спрашивает.       — Эй, Розанов, — снова зовет его Кейн.       Илья оглядывается по пути к двери.       — Ты же знаешь, что мы с тобой, правда? С ним всё будет в порядке, — просто говорит Кейн, и в его словах слышно уважение и привязанность к человеку, который неустанно вёл их за собой на протяжении многих лет. Между ними существует негласная связь и поддержка. Игра сплотила этих мужчин и укрепила их дружбу — товарищество, которое не побуждало, а требовало, чтобы они поддерживали Илью, какие бы трудности он ни переживал. Илья чувствует себя растроганным этими словами, ставшими бальзамом для его измученного сердца.       Не решившись ответить товарищу по команде, он просто отрывисто кивает и выходит из комнаты, неся с собой весомость и тепло их заботы, когда направляется вместе с Дэвидом Холландером в больницу. К Шейну.