Пока ты вновь не начнёшь дышать

Пресс-релиз       «Я хочу сказать, что испытываю огромное облегчение от того, что состояние Шейна стабильное и он выздоравливает. Вчера вечером я недолго говорил с ним по телефону и рад сообщить, что он в сознании и благодарен за ваши добрые пожелания. Шейн — мой лучший друг, мой капитан и человек, которому я доверяю свою жизнь на льду и вне его. Видеть его падение было ужасно, и я благодарен медицинскому персоналу, который его спас.       Я хочу подчеркнуть важность общения в такие моменты. Когда происходит что-то подобное — что-то, что затрагивает игроков, их семьи и все хоккейное сообщество, я считаю, что вдумчивое признание имеет большое значение. Я надеюсь, что остальная часть монреальской семьи откликнется и присоединится ко мне в поддержке Шейна во всех сферах его жизни.       Уверен, что все заинтересованные лица вместе со мной ставят во главу угла счастье, благополучие и выздоровление Шейна». Хейден Пайк Монреаль Вояджерс ***       Медсестра приходит днем.       Это молодая девушка с мягким голосом, которая проверяет его карту, участливо спрашивает, как он себя чувствует, и регулирует капельницу.       Шейн измождён. Он наблюдал за спящим Ильей последние два часа. Его веки тяжелеют, но он не состоянии оторваться от своего наблюдения. Во сне Илья что-то бормочет и говорит по-русски.       Продолжая молча работать, медсестра бросает взгляд на диван, а затем снова переводит его на Шейна с легкой понимающей улыбкой.       — Он наконец заснул?       Шейн кивает.       — Да.       Она заканчивает то, что делала, и медлит, явно раздумывая, стоит ли что-то еще сказать. Шейн первым нарушает молчание.       — Вы… это видели? — спрашивает он.       Она замирает.       — Видео?       — Да.       Он не осмелился спросить об этом родителей. Вчера вечером он заставил их позвонить Хейдену по громкой связи, чтобы заверить его, что с ним все в порядке, и услышал в голосе товарища по команде огромное облегчение. Он спросил, как все выглядело со стороны, и ответом ему стала гробовая тишина на другом конце линии и гримасы на лицах всех остальных в палате.       Выражение ее лица смягчается.       — Думаю, все видели. Оно… эм, гуляет по социальным сетям.       Что-то сжимается в груди Шейна.       — Что… на что это похоже?       Медсестра медленно выдыхает и продолжает, тщательно подбирая слова.       — Я работаю в травматологическом отделении уже пять лет, — говорит она так тихо, словно слова могут его ранить. — Я видела членов семей больных вне себя от горя. Но ничего подобного мне видеть не доводилось.       Она кивает в сторону мужчины в углу палаты.       — Он был безутешен, — столь же тихо продолжает она. — Сначала его не могли оттащить.       Глаза Шейна горят.       — Он выглядел так, — добавляет она, — словно весь его мир рушился у него на глазах.       Шейн зажмуривается.       — Можно… мне посмотреть? — спрашивает он.       Она колеблется.       — Родители ещё долго не позволят мне пользоваться телефоном, но я просто не смогу перестать об этом думать. И я не могу просить их переживать это заново.       — Вы уверены?       — Да.       Она достаёт телефон из кармана и какое-то время ищет запись. Затем она приглушает изображение и подходит ближе к его койке.       — Трансляцию с катка остановили, когда вас начали реанимировать и всё такое, но, очевидно, там были тысячи людей с телефонами.       Дёрганное видео снято с первого ряда прямо рядом с тем местом, где лежало его тело.       Он видит, как врачи начинают реанимационные мероприятия.       Затем появляется Илья.       На коленях на льду. Руки в волосах. Лицо искажено такой сильной болью, что у Шейна перехватывает дыхание.       Розанов рыдает, сотрясаясь всем телом. Его примитивные животные крики разносятся по арене.       — Ты мне нужен. Ты не можешь меня оставить — пожалуйста, Шейн.       Дыхание Шейна срывается. Видео на мгновение переключается на его родителей, которые стоят, заливаясь слезами, и быстро переводят взгляды между двумя мужчинами.       Крупный план показывает Илью, твердящего что-то по-русски. Кажется, он кого-то о чем-то умоляет.       Видео запечатлело, как он прижимается губами ко лбу Шейна — целует его, словно на прощание.       Следующие слова он не слышит, но без труда читает их по губам.              — Я люблю тебя, — повторяет Илья. Снова. И снова. И снова.       Когда медсестра тихо выключает телефон, Шейн плачет, сам того не осознавая. Тихие слезы стекают по щекам на уши.       — О, — шепчет он, — и все это видели?       — И, вероятно, с бесчисленного множества других ракурсов. Мне жаль, мистер Холландер.       — Всё нормально. Спасибо, что показали.       Она мягко улыбается.       — Я просто подумала, если бы кто-то любил меня так сильно, я бы хотела об этом знать. Мне нужно проведать ещё нескольких пациентов. — Она вновь надевает маску профессионализма и убирает телефон в карман. — Пожалуйста, постарайтесь отдохнуть. Доктор Сэмюэлс вернётся утром, и вас, скорее всего, переведут из реанимации в более комфортную палату. Уверена, к тому времени ваши родители уже вернутся.       Медсестра подбадривающе похлопывает его по руке и уходит.       Шейн поворачивает голову к дивану, где Илья всё ещё крепко спит.       Он смотрит на него с ясностью, ощущая тепло на сердце от зародившейся там уверенности.       Илья Розанов любит его.       Илья Розанов любит его.       Он любит его достаточно, чтобы открыть своё сердце всем — достаточно, чтобы испытывать агонию при мысли от отсутствия Шейна в своей жизни.       Он не в силах перестать улыбаться. Конечно, ему было больно при виде столь сильных страданий Ильи, но он всё равно не может перестать улыбаться. Его любят! Он любит Илью, и Илья любит его!       Что он сделал, чтобы заслужить это? Он прокручивает в голове обрывки воспоминаний об их отношениях: каждый раз, когда Илья страстно целовал его, когда смеялся над его шутками, когда они вместе достигали оргазма — не отрываясь от губ друг друга и тяжело дыша.       Холландер начинает хихикать и не в состоянии сдержаться, хотя это приводит к боли в груди. Смех вырывается наружу, потому что он просто не в состоянии перестать смеяться от радости. Ему хочется дрыгать ногами, хочется кричать в подушку. Вместо этого он просто лежит, закрыв глаза, и тихонько посмеивается про себя.       — Ты теперь спятил, да? — хриплый, но веселый голос Ильи разносится по палате.       Шейн ахает, переводя на него взгляд, но, увидев улыбающееся лицо Розанова, смеётся во весь голос. Это так мучительно, но в то же время так приятно.       Илья садится, проводя по лицу рукой, и смаргивает сонливость и усталость. При виде широкой улыбки Шейна он тоже начинает улыбаться, так что в уголках глаз образуются морщинки.       — Иди сюда. — Шейн похлопывает по койке и начинает отодвигаться, освобождая место рядом с собой.       Илья колеблется.       — Что?       — Иди сюда, — повторяет Шейн тише. — Пожалуйста.       Он не против похлопать ресницами для большей убедительности.       — Илья.       Что-то в том, как Шейн произносит его имя, заставляет Илью мгновенно вскочить на ноги. Он бесшумно пересекает палату, останавливаясь у койки.       — Ложись, — говорит Шейн. — Рядом.       Илья сглатывает.       — Хочу, чтобы тебе было удобно…       — Мне было бы намного удобнее, если бы ты лег рядом, Розанов, — мягко перебивает Шейн. — Я чуть не умер. Ты должен быть обходителен со мной.       Это вызывает у него прерывистый смех.       — Хорошо, — тихо говорит Илья, — я буду обходительным.       Он скидывает обувь и с предельной осторожностью, медленно и размеренно, забирается на койку. Он ложится на бок, лицом к Шейну, и, подложив руку под голову, устремляет взгляд на его лицо.       — Привет.       — Привет.       Шейн всматривается в него, а потом поднимает руку и зарывается пальцами в кудри Ильи, который на мгновение закрывает глаза и расслабляется, позволяя себе насладиться ощущением. Шейн пробегается костяшками пальцев по щеке Ильи, затем медленно проводит большим пальцем по его губам.       Его ладонь находит запястье Ильи, затем его руку.       — Вот так, — бормочет он. — Гораздо лучше.       Они лежат в тишине, почти соприкасаясь лбами, и дышат одним воздухом. Мир снова кажется маленьким. Здесь нет камер, нет льда, нет прессы, нет тысяч людей с телефонами. Только это. Только он и его любимый человек.       — Я посмотрел его, — наконец говорит Шейн.       Илья мгновенно напрягается.       — Что посмотрел?       — Видео с игры. — Шейн внимательно смотрит на его лицо. — Нас с тобой.       Ильи стискивает челюсти и отводит взгляд.       — Прости. Я забыл о камерах, пока все не закончилось. Я… я повел себя глупо. Теперь все знают.       — Нет, не знают, — возражает Шейн. — Они знают, что услышали, но это даже не верхушка айсберга. Они не знают нашей истории или того, чем мы пожертвовали. Они не знают, что я чувствую к тебе.       — Это было ужасно.       — Знаю. — Шейн проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Ильи. — Я всё равно хотел это увидеть.       Илья тяжело сглатывает.       — Прости за…       — Не надо, — мягко, но решительно прерывает его Шейн. — Хватит. Не извиняйся.       — Ну да, извиняться — это обычно твоя фишка. — Взгляд Ильи полон уязвимости, которую он редко позволял себе раньше. — Я думал, ты умер, — тихо признаётся он. — Я не мог… Мне было наплевать, кто увидит. Мне было наплевать на лигу, на мою команду или…— Его голос срывается. — Мне просто нужно было, чтобы ты вернулся.       Шейн снова ощущает боль в груди.       — Знаю, Илья, — отвечает он, касаясь его лба своим.       Из глаза Ильи скатывается одинокая слезинка. Он не пытается вытереть ее, и она падает на подушку, на которой покоятся их головы.       — Мне было так страшно, — говорит он. — Я боялся годами. Боялся потерять семью. Боялся, что люди узнают, и того, что это будет означать для гражданства или для моей хоккейной карьеры.       — Я больше не хочу прятаться, — тихо говорит Шейн. — В идеальном мире мы могли бы продолжать это годами без всяких последствий, но я рад, что все так получилось. Рад, что мои родители знают. Рад, что мои товарищи по команде знают.       Илья всматривается в него.       — Тебе больше не нужно делать выбор.       — Знаю, — Шейн слабо улыбается. — Но я хочу. Я хочу выбрать нас.       Илья задумывается над его словами, отводит взгляд, хмурится, но потом мягко улыбается.       — Я пытаюсь это представить. Холландер с Розановым борются за кубок. Людям не понравится, когда я буду третировать тебя на льду.       — Людям не нравится, когда ты хоть кого-то третировать на льду. Люди тебя практически ненавидят, Розанов.       — Хорошо, мне нравится, — Илья издает резкий смех.       — Пресса сойдет с ума.       Илья фыркает.       — Да, но мы очень прибыльная пара. Соперники, ставшие любовниками, — НХЛ это проглотит.       Наступает тишина, комфортная и многозначительная.       — Ты этого стоишь, — добавляет Шейн. — Всего этого.       Он снова подносит руку к щеке Розанова и шепчет:       — Я так сильно тебя люблю, Илья.       Илья улыбается и нежно целует его в губы, после чего отстраняется, скользя взглядом по лицу Холландера, и снова целует — на этот раз глубже, переплетая их языки.       Они лежат на койке в клубке из проводов и тихих обещаний, постепенно засыпая. Прежде чем погрузиться в сон, Илья обнимает Шейна, уткнувшись лицом в его обнаженную шею.       Теперь они вместе и могут больше не прятаться.