Второе место

Чемпионат мира остался позади, как отрезанный ломоть металла. Золотая медаль лежала в сейфе Национального комитета. Отабеку же взамен выписали премию — солидную сумму, которую он тут же перевел в фонд поддержки детского спорта в родном Алматы. Об этом написали все спортивные издания Казахстана. «Наш скромный герой», «Золотое сердце чемпиона». Его жизнь превратилась в образцово-показательный, отлаженный до стерильного скрипа манеж, на котором он всем спортсменам в наказ демонстрировал лучшую из жизней. Утро. Подъем в 5:30 без будильника. Контрастный душ, ледяной, чтобы взбодриться, ровно три минуты, пока кожа не покрывалась мурашками, а дыхание не становилось ровным и белым в прохладном воздухе квартиры. Завтрак: овсянка на воде, три яичных белка, горсть миндаля. Всё взвешено. Посуда вымыта и убрана сразу. Дорога на тренировку. Мотоцикл — черный, мощный ретро, тоже подарок федерации, чистый до блеска. Он ездил только по правилам и никогда не превышал, всегда включал поворотник, пропускал пешеходов даже там, где это не было предусмотрено. В кейсе под сиденьем лежал паспорт, права, медицинская страховка и небольшая аптечка. Он был готов ко всему, он же герой, он же добропорядочный победитель. В отличие от… Всей русской эстрады, что правила в его спорте годами. Тренировка. Лёд. Белый, бездушный, его единственная законная территория. Тренер, новый молодой и амбициозный турок, строил новые программы, говорил о четверном акселе, о призрачной Олимпиаде, о наследии. Отабек кивал. Он работал с фанатичной, молчаливой отдачей. Мышцы горели, легкие рвались, так было прекрасно истязать себя тренировками, зная, что однажды это дало свои плоды. После льда — тренажерный зал. Поднятие весов, статика, кардио. Он выжимал из тела все соки, чтобы вечером то было пустым, как вычищенная раковина. Общественная жизнь — отдельная часть бытия героя. Алтын посол спорта изредка, зато как давал интервью с немногосложными, правильными фразами: «Горжусь страной», «Благодарен тренеру», «Будем стараться», «Не подведу». Посещал детские дома и спортивные школы. Улыбался скромно на камеру, пожимал маленьким сироткам руки. Делал селфи с фанатами — всегда один и тот же, чуть отстраненный, но добрый взгляд, без улыбки, но глаза чуть прищурены, что добавляло ему какую-то особенную харизму. Его называли «настоящим мужчиной», «человеком чести». Контраст с истеричным, скандальным Плисецким был разителен. Отабек стал тихим укором всему миру фигурного катания, его коммерциализации и падению нравов. Вечером возвращался домой в новую, дорогую, чистую, почти пустую квартиру. Мебель минималистичная, стены белые, на полу паркет, отливающий холодным блеском. Никаких лишних вещей, никаких фотографий. Готовил ужин по схеме. Отвечал на деловые письма. Ложился спать в 22:00. Идеальная жизнь. Жизнь робота-чемпиона. Но была в этой жизни отдельная боль, почти морочное наваждение. Великий спортсмен везде, в каждом случайном человеке искал непонятно даже для себя, но определенно точно, он искал его. Он видел лицо Юры везде: на рекламном щите в аэропорту китая, в спортивных журналах, в рекламе спорттоваров. В модном каталоге брендовой одежды, что ему вынесли, когда он оказался в бутике Калининграда. Часто читал спортивные новости и натыкался на короткие заметки из мира искусства: «Перформанс «Я люблю Европу, Европа любит меня» Плисецкого-Джакоменти признан главным культурным событием сезона в Базеле». Или: «Бывший фигурист Юрий Плисецкий стал лицом новой кампании швейцарских часов», еще пока не «Ролекс», но и те уже дышат ему в спину. К каждой такой заметке прилагалась фотография. Юра в безупречном черном пиджаке, с взглядом, устремленным куда-то мимо глаз смотрящего. Холодный, недосягаемый, каким был всегда. Отабек ловил себя на том, что в середине сложного прыжка, в момент максимального напряжения, в голове проносилась обрывчатая, навязчивая мысль: «А что он чувствует сейчас? Боль? Или уже ничего?» И тут же, приземлялся с сухим стуком лезвия о лед, он глушил эту мысль новой порцией физической боли — делал прыжок снова и снова, пока ноги не начинали дрожать от перенапряжения. Он стал одержим порядком. Если кружка на полке стояла не под тем углом, он чувствовал приступ немой ярости. Если на мотоцикле после дождя оставалось пятно, он тратил час на то, чтобы довести блеск до совершенства. Контроль над мелочами был плотиной, сдерживающей внутренний хаос. Однажды, после визита в детский онкологический центр, где Алтын спокойно раздавал подарки и терпеливо выслушивал благодарности, он сел на мотоцикл и не поехал домой. Он ехал куда-то за город, пока бетон не сменился голой весенней степью. Отабек заглушил двигатель, впитывая в себя пустую тишину, разбиваемую только ветром, гуляющим по старой траве, да где-то вдали голосами кричащих птиц. И в этой тишине его настигло осознание: он не лучше зазвездившегося Плисецкого. Победа, золото, уважение, идеальная жизнь — всё это было тонкой, блестящей фольгой, натянутой над пропастью. Он только притворялся хорошим чемпионом, будь его воля, он бы накурился шмали в кальяне и перетрахал всех славянок из столицы. Но ему положено было быть хорошим фигуристом, в отличие от тех русских. В холоде еще больного вечера мая руки действовали сами, полезли по кожаным карманам, выискивая телефон. Лицом разблокировал экран, опаляя его паром своего дыхания, полез в «Инстаграм», где не был уже месяц, просто пролистать сторис друзей, может, выложит что-то свое. И наткнулся на свежее интервью из Швейцарии. Короткий ролик. Юра в светлой, дорогой рубашке сидит на террасе с видом на Альпы. Ведет беседу на французском. Голос ровный, низкий, но с глуповатым акцентом и всякими завитушками. Внизу субтитры на английском, видео непростое, стоит внимания. — Сейчас я в подвешенном состоянии: меня еще не отпустила Россия, но и швейцарская сборная не оформила до конца документы. Я пропускаю будущий сезон из-за смены флага. До марта следующего года стартов не будет. — Вы физически не можете быть заявлены ни на один турнир. — Я переживаю последствие травмы, постараюсь вернуться к тренировкам, чтобы не растерять форму. — У вас была конкретная травма или это комплекс травм? Медицинских заключений никто так и не увидел. — А зачем вам мои заключения? Я прохожу лечение в Германии. Все равно мне придется заново восстанавливать все прыжки… Ужасное зрелище, но первые старты за Швейцарию ждут в идеале через полтора года. Отмечайте в календарях. Отабек выключил видео ошеломленно. До него не сразу дошли слова Юры о флаге и травмах, и лишь глядя в собственное отражение в зеркале заднего вида, он понял, что Юры не будет в этом сезоне. Он сидел на мотоцикле посреди степи, а в ушах грохотал смысл: сезон без Плисецкого, серия травм и «восстанавливать все прыжки». Золото мира — будет снова его. Уважение нации — тоже его. Чистая совесть перед правилами — его. Но Юра Плисецкий точно не его, он даже фигурному катанию не принадлежал, не то что стране, не то что людям. Принудительный академический отпуск. Видно, Юра важен для Швейцарии, что они готовы оставить его даже без стартов и побед, только бы он был у них в стране. Каждый день в ленте новые истории от фигуристов и их тренеров, недели ползли в тренировках. А мысли все только и были что о красных губах на запотевшем стекле. Сначала Отабек не заметил. Потом счел удачей. Потом начал искать. Сначала машинально, скроля ленту в перерыве между подходами в зале. Потом целенаправленно, глубокой ночью, когда просыпался в легком поту и бреду о Плисецком. Новости из мира искусства: новый перформанс японской художницы, аукцион старых мастеров. Фамилия Кристофа и Никифорова всплывает почаще, но он в тишине. Спорт: слухи о новых вундеркиндах, расписание следующего сезона. Ни намека на гений Плисецкого. Даже в желтых пабликах, которые он презирал, но изредка проверял, — пустота. Ни скандальных твитов, ни фотографий с закрытых вечеринок, ни промо к новому проекту. Юрий Плисецкий исчез. Не просто уехал в Швейцарию — растворился. Будто его и не было. Будто вся эта история с домом в горе, льдом за десять миллионов и уроках французского — всего лишь коллективная галлюцинация уставшего от себя мира. И именно эта тишина своевременно свела Отабека с ума. Он лежал на кровати, тело ломило после двойной тренировки, но сон не приходил. В потолке не было ни трещинки. И в голове — тоже. Только навязчивый, раскаленный вопрос, вертящийся как пропеллер. Где Юра? — Где он? — голос прозвучал в тишине комнаты хрипло, незнакомо. Отабек вздрогнул. Он не планировал говорить вслух, но а с кем ему разговаривать об этом наваждении, было даже стыдно думать. Отабек повернулся на бок, уткнувшись лицом в прохладную подушку. «Сломался. Наверное. Должен был сломаться. После всего». — Должен был, — прошептал он в ткань. — Не железный. Кости ломаются, у него артрит с 16, болел, но всегда катал. Сломал его. — Вслух не сказал, только подумал, что тогда своим жадным желанием обладать он сломал Плисецкого. И от этой мысли по спине пробежала ледяная мурашка, а в низу живота зажглась тупая, неуместная волна желания. «Хочу видеть. Хочу видеть это». — мысль пронеслась, голая и животная. — Хочу видеть, — выдавил он сквозь зубы, вцепившись в край простыни. — Хочу… проверить. — Он хотел не просто увидеть. Он хотел убедиться. Убедиться, что его последний жестокий поступок оставил шрам на бледном теле. «Это безумие. Чистое безумие». — рациональная часть мозга пыталась кричать. — Я сошел с ума, — согласился он вслух, поднимаясь и садясь на кровать. Лунный свет через жалюзи рисовал на его торсе полосы, как на шкуре зверя. — Он шлюха Криса, мне должно быть все равно. «Но не все равно. Именно потому, что сломанная только тобой», — настаивал другой голос, низкий, утробный. — Моя работа, — пробормотал, глядя на свои руки. Руки, которые держали золото мира. Руки, которые держали Юру. — Я его сделал. Я закончил. Я имею право… увидеть результат. Он встал и прошелся по комнате. Босые ноги шлепали по холодному паркету. Он зверь в слишком чистой, слишком просторной клетке. «Позвони Крису. Узнай», — шептало безумие. — Нет, — ответил он сам себе резко. — Ни за что. Он будет… наслаждаться. Он все превратит в спектакль. «Виктору. Позвони Виктору. Он знает, он нормальный». — Виктор меня ненавидит, — Отабек хрипло рассмеялся, звук был страшным в тишине. — После Вены… Он никогда не скажет. Он его бережет. Отчаяние накатывало, липкое и жаркое. Он подошел к зеркалу в прихожей. В темноте его отражение было призрачным, лишь смутные очертания широких плеч, коротких волос. «Ты чемпион мира. У тебя есть всё. Забудь», — сказало отражение. — Есть всё, — пробормотал Отабек, прикасаясь пальцами к холодному стеклу. — Что такое это всё? Он закрыл глаза, и под веками вспыхнуло воспоминание тепла другого тела под его руками, затем звук прерывистого, захлебывающегося дыхания. В конце принятие чистого животного факта его существования. Тело отозвалось на память нервной дрожью. Желание встало ребром таким острым, что аж тошнило. Оно не имело ничего общего с нежностью или даже с привычной яростью. Голод одинокого хищника, который вдруг осознал, что его добыча не просто сбежала — она испарилась, лишив сам процесс охоты смысла. «Он просто выдохся. Устал, и так будет даже лучше. Сезон пройдет, и они снова придумают, как на нем заработать», — пытался успокоить себя внутренний циник. — Заработать? — Отабек открыл глаза. В темноте пространства горел только странный, нездоровый блеск глаз. — Значит, он стоит? — Алтын вернулся в спальню, упал на кровать. Потолок снова был безупречно белым. «Что, если он не сломался? Что, если он… просто отдыхает? Наслаждается жизнью на вилле в Швейцарии? Забыл, он теперь миллионер?» — невыносимая мысль кусала его больше получаса, ворочаясь в кровати, представляя шикарный отдых победителя на каникулах. Отабек резко сел как ужаленный, хмуря брови. — Не может, — прошипел он в темноту. — Не может забыть, он не может так поступить, я не позволю. Он снова заговорил, уже тише, устало, будто признаваясь последнему, самому беспощадному собеседнику — самому себе:

Я хочу его видеть. Не на экране. Не на фотографии. Не говорящего по-французски с этим смешным акцентом. Настоящего, живого. Чтобы знать… чтобы знать, что это было на самом деле. Что я был. Не «четвертое место».

Он замолчал. Тишина в комнате сгустилась, наполнившись жаром его безумия и холодом его одиночества. За окном, в алматинской ночи, ничто не шептало о степи. В центре всех мыслей навязчивый, неутолимый голод по тому самому ядовитому, гниющему солнцу, которое он когда-то пытался погасить, а теперь отчаянно жаждал увидеть хоть один луч, хоть отсвет — лишь бы доказать, что оно горело на самом деле, а не в бреду его воспаленного разума.

***

— Плисецкого, конечно, в расчет не берем. Швейцария подала заявку на его допуск, но ФИС отклонила — не прошло достаточно времени после смены спортивного гражданства. Минимальный карантин — два сезона. Так что он выпадает минимум до следующей Олимпиады, если вообще захочет возвращаться. — Отабек кивнул тренеру, словно речь шла о погоде. Внутри же все замерло, а потом сжалось в тугой, тяжелый шар. «Выпадает. На два сезона, в интервью говорил, что только год… Все изменилось. Он в подвешенном состоянии», — пронеслось в голове четко и ясно. Внешне ничего не изменилось. Тренировки стали еще интенсивнее, еще безумнее. Он отрабатывал четверной лутц до тех пор, пока не начинало двоиться в глазах от усталости. Каждое движение, каждый толчок, каждое приземление он мысленно посвящал своему воспоминанию. Он готовился к сезону, в котором не будет Юрия Плисецкого. Готовился к триумфу, который никто не омрачит своим скандальным присутствием, своим острым языком и перформансом, своей скинутой на помост бронзой и брошенной на пьедестале ветровкой. Раньше он думал, что Юра сломался. Теперь он начал думать, что Юра… простаивает. Как его собственный мотоцикл в гараже, если не заводить его неделями. Механизм тонкий, сложный, но без дела — ржавеющий. И рядом с ним Крис, который, наверное, уже придумывает, как использовать эту вынужденную паузу. Новый перформанс? «Год без льда»? «Молчание чемпиона»? Отабек и сам получше многих придумывал в голове творческие идеи его проявления: Юру в снегу или на лезвии огромного конька. Отабек ненавидел эту неизвестность. Его собственная жизнь кристально ясна: подъем, лед, зал, лед, сон. Цель: двукратный чемпион мира. Путь: через победы на этапах Гран-При и в финале. Враги: конкретные имена и фамилии фигуристов, с измеримыми баллами и техникой. А Юра царил в каком-то ином измерении. Вне правил. Вне графика. Вне его спортивной иерархии. Он может материализоваться где угодно и когда угодно — на страницах глянца, на экране арт-канала, в соцсетях с промо постом о часах, — но не на ледовой дорожке, где Отабек сегодня был королем. «Он не сломан. Он ждет», — эта мысль начала преследовать Отабека. — Может, ждет, что его позовут обратно? Что Россия передумает? — он фыркал, завязывая шнурки на коньках так туго, что пальцы немели. — Слишком гордый. Или уже слишком проданный, чтобы унижаться. — Тогда чего ждет-то? — этот вопрос висел в воздухе после изнурительных многочасовых тренировок, когда он сидел в пустой раздевалке, обхватив голову руками. — Чего ты хочешь, сука? Чего тебе не хватает, когда у тебя есть всё, что можно купить? И самый страшный, самый тихий ответ приходил ночью: «Может, он ждет, чтобы его снова остановили?» Отабек вскакивал с кровати, весь в холодном поту. Это было абсурдно. Алтын пробовал его остановить не раз и не два, всё кончалось его унижением. То почему сейчас всё не лучше? Плисецкий — болезнь, гнойная корка на незаживающей ране. Убежал, уехал, оставил и всё равно манил к себе. Манил, вплетался в его тренировки. Теперь, отрабатывая программу, он не просто катался. Он представлял, что Юра наблюдает. Сидит где-то там, за бортом, в темноте, молчаливый и холодный. И он, Отабек, должен кататься так безупречно, так мощно, чтобы это молчание взорвалось. Чтобы в этих пустых глазах что-то дрогнуло. Зажглась зависть? Злость? Признание? Прощение? Алтын с июня стал одержим идеей доказательства. Доказать миру, кто теперь лучший. Он победил Юру единожды, а тот был двукратным золотым чемпионом мира, нужно было его побороть. В сердцах зрителей стать единственным возможным победителем, триумфатором Отабеком Алтыном, и весть о нем уничтожит даже эхо скандалов Плисецкого. — Я выиграю всё, — говорил он своему отражению в полированном бортике катка. — Все этапы. Финал. Чемпионат мира. И ты будешь это видеть.

Мужчины — слабые создания, когда дело касается подобного наваждения, они превращаются в бессильных детей, яростных и жадных. А потому страдающих, просящих внимания и желания всё сломать, только бы она или он не доставались вообще никому.

Иногда, в моменты крайней усталости, в голове проносился другой, тихий и от этого еще более чудовищный диалог: — А что, если… он просто счастлив? — робко звучал внутренний голос, похожий на того мальчика, каким Отабек был до всей этой истории. — Счастлив? — отвечал ему привычный, огрубевший голос чемпиона. — С котом на вилле? — И Отабек стискивал зубы до хруста. Нет. Не может он быть счастлив. Не имеет права. После всего. После того, как он оставил в Отабеке эту зияющую дыру ненависти. Он должен страдать. Должен тосковать. Хотя бы по льду и их соревнованиям. Хотя бы по адреналину падения и взлета. Именно поэтому Отабек теперь истязал себя на тренировках с особым рвением. Каждый прыжок был посланием в никуда: «Вот что ты потерял. Вот где я сейчас. А ты? Ты где?» Он готовился к сезону, которого так ждал, — к сезону без Юрия Плисецкого. И с ужасом осознавал, что это будет самый трудный сезон в его жизни. Потому что его главный соперник, единственный, кто действительно имел значение, блистал в самой великолепной оправе и даже не думал о нем. Это знание стало для Отабека последней каплей, тем самым фактом, который превратил хаотичную одержимость в холодный, неумолимый план. Его новый тренер, энергичный Даурен, в начале лета разложил перед ним на столе в кафе листы с музыкой и концепциями. Барокко для короткой — сложные пассажи, вычурность, контроль. Современная эпичная электроника для произвольной — нарастание, взрыв, триумф. — Посмотри, Бек, что думаешь? — Даурен постучал пальцем по обложкам. — Можно поиграть с образами. Для короткой — что-то вроде королевича, строгого, но с достоинством. Для произвольной — воина, покоряющего стихии. — Нет. — Отабек медленно допил свой стакан воды без льда. Поставил его на стол с тихим, но отчетливым стуком. — Нет… чему именно? — Даурен замер, почувствовав ледяной ветер, дующий от чемпиона. — Всему. Это всё… — Отабек поискал слово, — уже было: принцы и воины проклятые, стихии. Это для тех, кому нужно что-то доказать зрителям. Мне не нужно. — Но образ, концепция… это важно для судей, для… — Важны прыжки, — перебил Отабек, глядя на тренера прямым, пустым взглядом. — Важны базовые оценки. Важна чистота. Всё остальное — мишура. — Даурен попытался возразить, заговорил о повествовании, о связи с публикой. Отабек слушал молча, глядя в окно, где белое казахстанское солнце выжигало тротуар досуха. Потом повернулся. — Я сведу музыку сам, просто контролируй мои четверные. — Даурен открыл рот, но слова застряли. Он далеко не главный в этом тандеме. — А как же тема? — тихо спросил он. Отабек замолчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе. Широкие, с выступающими костяшками пальцев, с едва заметным шрамом на тыльной стороне левой ладони — память о давней, еще юношеской стычке у бортика. — Не будет темы, просто фигурное катание. — Судьи могут не понять. Публика хочет катарсиса, подъема… — Публика получит шесть четверных, — отрезал Отабек. — Получит выносливость и железные нервы. Они будут аплодировать сложности. Компоненты тоже за 4-й уровень поставят. Хореограф, приглашенная из Москвы — молодая, амбициозная, с головой, полной идей — попыталась было вступить в диалог на первой же встрече. — Отабек, я слышала твои пожелания. Это интересно, но давай добавим истории! В начале произвольной ты можешь быть словно замерзший, в коконе, а потом, с музыкой, пробуждаться, вспыхивать… — Она говорила, размахиваясь руками, ее глаза горели. Отабек сидел неподвижно. — Нет истории, — сказал он, когда она закончила. — Есть состояние. Одно состояние меня от начала до конца. Я буду просто катать. — Но так нельзя! Зритель не… — Я не работаю на зрителя, — его голос не повысился, но в нем зазвенела сталь, от которой хореограф невольно откинулась в кресле. — Я работаю на лед. И на себя. Ваша задача — упаковать мои прыжки и шаги в эту музыку так, чтобы это было незаметно. Работа пошла со скрипом, но пошла. Отабек отвергал любые «красивые» движения, любые намеки на страсть, тоску, надежду. Он требовал экономии сил, времени и определенно денег на музыку, на костюмы. Каждое движение должно было служить только одной цели — подготовить следующий элемент, выйти из него, сохранить скорость. Он сам работал в музыкальном редакторе, вырезая малейшие пафосные нарастания, оставляя только гул, шелест, резкие, сухие удары — как треск ломающейся на морозе ветки. Даурен и хореограф иногда переглядывались. Они видели, что создают нечто уникальное, мощное и пугающее. Но они также видели, что их чемпион не собирается их даже слушать, выбирает и принимает решения самостоятельно. Эстетика? Это всё о Юре, он не картинка с глянца, чтобы его под лупой разглядывать. Где-то в это время Алтын и начал ненавидеть свой спорт, был бы он пловцом, где победитель тот, кто быстрее проплывет дистанцию, или хоккеистом, где чем сильнее пизданешь, тем быстрее соберете нужный гол, всё было бы проще. В фигурке все, сука, постоянно пялятся, вплоть до секущихся концов волос разглядывают. Противно. — Здесь, после четверного сальхова, мне нужно три секунды полного замирания, — говорил он, стоя у бортика с планшетом. — Не для образа Ника. Чтобы восстановить дыхание и сместить центр тяжести для дорожки. Убери этот лишний поворот. — Но это будет выглядеть как сбой! Как будто музыка играет, а ты… — А я считаю про себя, — не оставлял места для возражений Отабек. — Этот поворот лишний. — Бек… а для кого это всё? Эта… холодная ярость? — Отабек, снимая наколенники, не поднял головы. Опять они со своими чувствами пристали. — Для медали. — Он посмотрел на тренера, и в его взгляде не было ни вызова, ни желания быть понятым. — Это спорт. Я не буду ничего изображать, Даурен. Судьи оценят сложность исполнения. Остальное… — он махнул рукой, — не имеет значения. И когда он выезжал на лед отрабатывать свой «сканер» под монотонную, гипнотизирующую виолончель, все вокруг понимали — что новый мировой чемпион снимал с этого спорта всё то, что было игрой, искусством, страстью.