Формы любви

      С самого начала это было форменным безумием. Вся эта авантюра была безумием, и Сфорзац иногда до сих пор ловил себя на том, а правда ли всё это происходит в действительности и с ним? Или может, он попал в какую-то иллюзию, из которой теперь не может выбраться? Ведь скажи ему кто-то ещё пару десятилетий назад, что он станет ренегатом и отступником, из-за и ради совсем юной аазимарки, случайно замеченной в шеренге рабов на Рынке плоти, он рассмеялся бы в лицо такому шутнику.       Это и вправду было смешно. Столетиями, если не тысячелетиями, он нёс зло и хаос, как и все сородичи. Издевался над слабыми, упиваясь болью и страданиями, осквернял веру в богов, неся в чёрном сердце ненавистную безоговорочную преданность создателям. Всё его существование было искажённым, насмешкой над порядком, как и полагается, и он исправно исполнял свой долг. Исполнял роль жестокого манипулятора, мастера интриг и обмана — сколько разумов он отравил скверной богохульства, сколько сердец совратил сладким святотатством. О-о, пусть он и был представителем низшей касты демодандского общества, он был талантлив, умён и упорен для того чтобы добиться выдающихся высот. Стать в конце концов не последней фигурой в демодандском подполье Алушинирры, готовящем масштабный заговор против её правителей.       И разрушить всё в одночасье почти буквально от одного взгляда на тонкую хрупкую шестнадцатилетнюю девчонку, стоящую в одной линии с другими аазимарскими рабынями на прилавке под похотливым взглядом Дюнка.       Сфорзац до сих пор не мог себе ответить, почему. Почему это произошло с ним, почему он позволил этому произойти с ним. Но Кассия стала словно глотком свежего воздуха, яркой вспышкой света, осветившей вечную тьму, утраченной надеждой, которой он, вообще-то, никогда не знал. Она перечеркнула всё, что было привычно презренному исчадию, и Сфорзац оказался совершенно обезоружен и обескуражен. Пытался злиться, пытался быть грубым и жестоким, пытался растоптать и унизить чистоту и непорочность юной девушки — но каждая попытка разбивалась в зачатке, и он даже банально не мог поднять руку, чтобы ударить или сделать больно. Словно девица околдовала его, но едва ли она была способна на такое.       Она просто умудрилась пробудить что-то, о существовании чего Сфорзац и не подозревал. И в конце концов он сам добровольно ступил на зыбкий неизвестный путь, бросая вызов самому себе и законам мироздания. Выбирая не хаос и зло, а что-то другое; выбирая не ненависть и преданность, за которой скрывалась не верность, а ещё большая ненависть, а свободу. Как будто пробуждаясь от долгого глубокого кошмара, и пусть впереди всё казалось неизведанным и пустым, он был готов рисковать и познавать что-то новое.       Это было непросто, но Кассия приняла его. Разделила с ним этот путь, и ради неё он в итоге рискнул всем. Изменения стало невозможно скрывать от чувствительных стервятников; верность былым идеалам и нормам оказалась предана. В Бездне стало опасно, тем более что Кассия уже была беременна. И впервые за всю бесконечность существования Сфорзац думал не о себе, а о ком-то другом.       Он впервые мечтал. Он впервые чего-то хотел. Не шёл за бездумным жестоким зовом природы и происхождения, но делал сознательный выбор. Это было страшно, непонятно и неизведанно; старые привычки и сама сущность противились изменениям, пытаясь поработить обратно и задушить уверенно пробивающийся росток чего-то... отличающегося. Но Сфорзац был упорен, и воля его была крепка. Он делал свой выбор и следовал за ним. Он хотел быть с Кассией, меняться ради неё, стать кем-то лучшим и обновлённым, познавая жизнь с совершенно новой, интригующей и приятной стороны. Наверно, он даже хотел растить с ней потомка, с интересом и непознанной ранее робостью наблюдая и соприкасаясь с растущим под её сердцем ребёнком.       Всё рядом с этой хрупкой женщиной было совсем другим — даже размножение. Его сородичи откладывали яйца, из которых вылуплялись малые особи, воплощаясь абсолютно хаотичным и непредсказуемым образом. С первых мгновений вступающие в жестокую борьбу, в которой выживут лишь сильнейшие и хитрейшие — насилие и убийства, к которым они прикасаются с самого раннего возраста. У смертных же всё было совсем не так, и если раньше это вызывало презрение и отвращение, то теперь...       Он смотрел на мир другими глазами, и он хотел соприкоснуться с этим миром. Не разрушить его и не осквернить, но стать его частью. Сохранить хотя бы малый фрагмент, единственно важный для него, воплощающийся в доверчиво жмущейся к нему женщине, разделяющей с ним все тяготы побега и борьбы. Искренне верящей в него и заботящейся о нём, желающей рождения потомка и ждущей момента, когда она сможет взять его на руки. И Сфорзац даже не испытывал эгоистичной ревности и тёмной зависти, продолжая сражаться с самим собой, почти побеждая в этой борьбе.       Однако его предательство не может остаться безнаказанным, и жаждущие мести яростные псы следуют за беглецом по пятам. Они найдут его, и на Материальном плане ему не затеряться, а оттого всё, что он может, укрыть и защитить Кассию. Ведь если её схватят вместе с ним, ублюдки разорвут её и ещё не родившегося ребёнка на части, предадут самой жестокой и мучительной смерти, прежде безжалостно осквернив тело и душу так, что ни один светлый бог не сможет очистить и исцелить их. — Найди убежище при добром храме, — слова даются тяжело, но Сфорзац чувствует смрадное дыхание разъярённых сородичей. — Они не откажут тебе, потомку Небес, носящей ребёнка. Охота идёт за мной, и я отвлеку их от тебя. Пусть это будет моим последним искуплением на недолгом пути отступничества, — он так почти и не научился проявлять чувства по-смертному, но тем не менее неловко обхватил лицо девушки, мазнув губами по её лбу. Она отчаянно вцепилась в его запястья, прошептав ломающимся дрожащим голосом: — Не говори так... Мы... мы обязательно встретимся снова! — её красивые серебряные глаза наполнились слезами, и Сфорзац усмехнулся, ощущая горькую иронию ситуации.       Эта добрая, сохранившая свою чистоту женщина отдала безвозмездно свою искренность чудовищу из Бедны. Исчадию, сотворившему так много зла, принесшему так много горя, но попытавшемуся встать на путь искупления из-за и ради неё. Другие смертные точно обзовут её еретичкой и сектанткой, но для Сфорзаца она навсегда останется бесценным сокровищем, которого он не заслужил, но по чьей-то неведомой милости получил, познав лучшие стороны существования и испытав на себе тёплое чувство любви. — Пообещай мне, что позаботишься о себе и будешь осторожна, — он даже не смог привычно солгать ей, обмануть ожидания и предать надежды, хотя и был в этом мастером. Но язык просто не поворачивался разбить ей сердце ещё больше, и лучшим, что он мог сделать, заставить себя уйти, скрывшись в угольной саже магии перемещения.       Вот так просто — не дав больше Кассии ничего сказать, не позволив остановить себя. Они и без того убегали и скрывались довольно долго, но теперь танцевать на лезвии ножа стало опасно. Кассия подарила ему два удивительных года, за которые, кажется, он жил ярче и полноценнее, чем за все века ранее, и бесстрашно выходя на бойню перед настигшими его собратьями, он ни о чём не жалеет.