Осколки Катерины

Сильных высот я никогда не хотела. Быть королевой, императрицей, сидеть на троне и повелевать королевствами — нет. Это было не для меня. Мне и вампирской жизни хватало. К тому же всё это слишком хлопотно: быть у всех на виду, постоянно улыбаться, врать, притворяться, следить за каждым шагом. Нет. Привлекать к себе столько внимания — плохая идея. Особенно когда за тобой охотится Клаус Майклсон. Времени и возможности на такую роскошь у меня не было. Я выбрала другое. Я была обычной дворянской дамой — той, что любит путешествовать, менять города и лица, исчезать раньше, чем кто-то успеет задать лишний вопрос. Мне нравилась моя жизнь здесь и сейчас. Я меняла любовников, как перчатки — легко, без сожалений, чаще всего на одну ночь. Были и безумцы. Те, кто терял голову. Те, кто начинал верить, что я — их судьба, их любовь, их проклятие. Они гонялись за мной, писали письма, искали встреч, клялись в вечности. Я не обещала им ничего. Никогда. Теперь я была невосприимчива к вербене. Это было моё главное преимущество. Огромное. Среди вампиров — почти невозможное. Для меня вербена стала обычной травой. Ни боли. Ни жжения. Ни слабости. Я могла пить её, держать в руках, вдыхать запах — и ничего. Я выиграла ещё одну партию. Я учила языки. Все, какие только могла. У меня была вечность — и я собиралась прожить её не в бегстве и страхе, а с пользой. Я ненавидела скуку. Она была опаснее охоты Майклсонов. Иногда, когда дни становились слишком тихими, я садилась за стол и брала в руки инструменты. Музыка была моей медитацией. Моим способом не сойти с ума. Я училась играть, училась слышать себя. Хотела петь. Хотела писать песни. Они выходили странными. Тихими. Похожими на колыбельные. Больше всего я любила скрипку. В её звучании было всё: боль, тоска, надежда, злость. Иногда — даже прощение. Когда я играла, мир будто замирал. Я начала замечать одну странную вещь: служанки засыпали. Не сразу. Не резко. Просто — медленно. Садились, прислонялись к стене, закрывали глаза. Мой голос, музыка — словно убаюкивали их. Я не придавала этому значения. Думала — устали. Работа. Дорога. Жизнь. Но иногда, когда последняя нота затихала, я ловила себя на мысли, что тишина вокруг слишком глубока. И что даже во сне они продолжают слушать меня. Я улыбалась и откладывала скрипку в сторону. В конце концов, что плохого может быть в музыке?

***

Был семнадцатый век. Я уже два столетия бегала от Клауса. А Клаус, в свою очередь, бегал от отца. Забавная получалась игра. Мне не было трудно ускользать от них. Я научилась этому идеально. Я оставляла им ловушки, подставляла под ноги камни, рушила всё, к чему они пытались прикоснуться. Где бы они ни останавливались после меня — там всегда оставался хаос. Это было… весело. Иногда я видела их издалека. Я видела усталость — в движениях, в паузах, в том, как они задерживались дольше обычного в одном месте. Через связь я чувствовала их ненависть — тяжёлую, жгучую, направленную прямо на меня. Я не давала им жить спокойно. Не давала выдохнуть. Не давала забыть. И от этого мне становилось хорошо. Как будто день за днём я достигала своей цели. Как будто каждая их сорванная ночь была моей маленькой победой. Пока я развлекалась, среди моих подчинённых, они страдали. Я не позволяла им расслабляться. Не позволяла забываться. Я держала их в тонусе — так же, как жизнь держала меня. Между мной и Клаусом пролегла пропасть ненависти. Она росла с каждым годом — как река, как сама жизнь. Обида и злость были огромными, но со временем притуплялись. Время действительно лечит. Почти всё. Но бесить его… Это стало привычкой. И я честно признавалась себе: я не хотела, чтобы он умерал. Не потому, что тогда умру и я. Нет. Просто без него моя жизнь стала бы скучной. А скуку я ненавидела. Поэтому иногда я намеренно вводила Майкла в заблуждение. Давала ему неточную информацию. Пусть охота продолжается. Пусть круг не замыкается слишком быстро. В Англии их не было — и, признаться, здесь мне нравилось. Было весело. Я даже почти закрутила роман с королём. Хорошо, что после первой же ночи я исчезла из его жизни. Внушение в таких делах творило чудеса. Как же приятно было играть с чувствами людей. Но, что забавно, чаще всего я им даже не внушала. Они тянулись ко мне сами. Как к магниту. Их не пугало, что я пью кровь. Не пугало, что я не человек. Наоборот — это сводило их с ума. Моя красота. Мои тихие мелодии, которых я играла по вечерами. Этого было достаточно. Кола я больше не видела. С того самого дня. Но иногда мне снился наш последний поцелуй — тот, что «убил» его. И каждый раз я просыпалась с чётким пониманием: он вспоминает меня. Как и я — его. Этого психа.

***

Конец XVII века. Рим встретил меня шумом, камнем и запахом старых тайн. Я приехала сюда не только за новыми знакомствами — мне нужны были ведьмы, сильные, жадные до знаний и власти. Такие всегда чувствуют друг друга. А ещё… я хотела сменить оболочку. Быть другой. Стереть следы, запутать тех, кто слишком долго пытался идти по моему следу. Я почти забыла о нём. И именно поэтому он нашёл меня. Тёмный переулок, узкий, влажный от ночного воздуха. Я почувствовала его раньше, чем увидела. Кол Майклсон. Он вышел из тени, медленно, уверенно. В руке — деревянный кол. Его голос был низким, сорванным злостью, которая копилась слишком долго. — Из-за тебя, сучка, я был заколот. На век. Я потерял время. Годы. Жизнь. Он сделал шаг ближе. — Теперь я убью тебя. Но сначала ты будешь страдать. Я улыбнулась. Спокойно. Почти ласково. — Значит, мой маленький трюк действительно отправил тебя в спячку? — сказала я. — Не думала, что окажусь настолько талантливой. Теперь буду гордиться собой: не каждая может «убить» первородного на век. Его улыбка была острой, как лезвие. — Радуйся в последний раз, дорогая Катерина. Я позволяю тебе эту роскошь. Я повернулась к нему лицом полностью. Не отступая. Не убегая. Он заметил это — и это его задело. Кол не двигался, но был собран, как хищник перед прыжком. Он ждал. Ему было интересно, как я попытаюсь выбраться. Или сломаюсь. Я медленно достала из кармана флакон духов с вербеной. И, не отводя от него взгляда, брызнула себе на шею. Запах был резким, горьким. — Дай мне хотя бы умереть прекрасной, — тихо сказала я. — Я не хочу идти в ад вонючкай. Он рассмеялся. Коротко. — Ты даже сейчас играешь. Я сделала шаг ближе. — Тогда исполни моё последнее желание, — прошептала я. — Подари мне прощальный поцелуй. Он посмотрел на меня долго. Слишком долго. В его глазах мелькнуло что-то опасное — не только ярость. Но он согласился. — Раз уж так, — сказал он тихо. — Без шуток, милая. Он наклонился ко мне медленно, почти нежно. Я положила руку ему на волосы, притянула ближе — ровно настолько, чтобы он оказался у моей шеи. И в следующую секунду он закашлялся. Вербена ударила мгновенно. Его рука с колом дрогнула, тело потеряло равновесие. Я не дала ему опомниться — резко, со всей силы, ударила его коленом по носу. — До свидания, герой моих снов, — сказала я спокойно, отступая. — Надеюсь, ты больше никогда не вдохнёшь мой запах так близко. И исчезла. Растворилась в ночи Рима, оставив его в переулке — злого, униженного, захлёбывающегося безумным смехом и ненавистью. А я бежала дальше. Потому что игра ещё не закончилась.

***

Я сидела у подножия гор, там, где ветер тянул запах камня и сухой травы. Я пришла сюда именно за этим — тишиной. Без свиты. Без шума. Без чужих глаз. Но Колу Майклсону, как всегда, было плевать. Он сел рядом так, будто имел на это полное право. Я почувствовала его ещё до того, как он заговорил — это раздражало больше всего. Я уже собиралась встать и уйти, когда его пальцы сомкнулись на моём запястье. Не больно. Предупреждающе. — Ты не убежала из города, — сказал он спокойно. — Почему? Я повернулась к нему медленно и посмотрела прямо в глаза. — Ты ведь знала, — продолжил он тем же ровным тоном, — что если я тебя найду, ты больше не уйдешь живой. Я усмехнулась. — Мой любимый питомец, — сказала я лениво. — Что ты там гавкаешь? Я, по-моему, и так уделяю тебе достаточно внимания. Уголок его губ дёрнулся. Не улыбка — тень. — Забавно, — произнёс он. — Моя «хозяйка» так настойчиво лезет в пасть хищника. Ты правда хочешь умереть или просто проверяешь, насколько я терпелив? Я закатила глаза. — Кол, — сказала я устало, — почему бы тебе не отстать от моей персоны и не заняться своей жизнью? Я предупреждала тебя не раз. Оставь меня в покое. Забудь, что я существую. От твоей ауры психопата меня тошнит. Когда ты рядом, я начинаю сходить с ума — а это мне не идёт. Он замолчал. Долго. Слишком долго. Я усмехнулась, не выдержав: — Что, — протянула я, — акула уже на крючке? Как это мило. Он медленно повернул ко мне голову. — Хватит дразнить меня, Катерина, — сказал он тихо. — Такими темпами акула не укусит. Она утащит тебя в своё логово и съест. Медленно. — У акулы зубы тупые, — отрезала я. — Не прокусит. Я встала, стряхивая пыль с платья, и посмотрела на него сверху вниз. — Кол, не вынуждай меня портить тебе жизнь. Поверь, ты этого не хочешь. Он улыбнулся — уже открыто. — Зато скучно не будет, — ответил он. — Меня всегда тянуло к тем, кто достаточно безумен, чтобы бросать мне вызов. А ты… — его взгляд скользнул по мне, — умная. Безумная. И совершенно непредсказуемая. Я развернулась и пошла прочь, не отвечая. Через секунду его руки сомкнулись вокруг меня — резко, уверенно. Не как у влюблённого. Как у того, кто проверяет границы. Я не дёрнулась. — Отпусти, — сказала я спокойно. — Или я взорву тебе голову, Кол Майклсон. Он наклонился ближе, почти к уху. — Мы с тобой несовместимы, — продолжила я. — Твоя безумность не сочетается с моей. И я не собираюсь это проверять. Я выскользнула из его объятий так же легко, как исчезаю всегда.

***

Ночь окутывала мой двор, и свечи одна за другой догорали, исчезая, но всё ещё даря свет — тёплый, живой, колеблющийся. Я лежала в постели не одна. Мужчина рядом был местным графом — красивым, пустым, удобным. Он не знал обо мне ничего. И не должен был. Мы оба были честны: только ночь, только тела, без обещаний. Когда его дыхание стало ровным, я тихо поднялась. Накинула ночнушку, позволив ткани коснуться кожи, и вышла на террасу. Мне нужен был воздух. Пространство. Тишина. И я почти получила её. Кол стоял у перил, будто всегда был там. Тень, вписанная в ночь. Он смотрел на меня с лёгкой, ленивой усмешкой — той самой, за которой всегда скрывалось слишком много мыслей. Я сделала вид, что не заметила его. Подошла к краю террасы, положила ладони на холодный камень, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Ночь была прохладной, пахла землёй и цветами. Несколько секунд — или минут — я была одна. — Катерина, — произнёс он тихо. Я улыбнулась. Повернулась к нему медленно, игриво, с тем выражением лица, которое давно стало моей маской. Настроение было странно хорошим — или опасным. Я резко шагнула к нему и обняла, уткнувшись лбом в его грудь. Он напрягся мгновенно. Я чувствовала это — каждую мышцу, каждое сомнение. Он ожидал подвоха. Всегда ожидал. Я отстранилась и посмотрела на него снизу вверх — так, как смотрят люди. С надеждой. С наивностью. С той самой ложью, что когда-то была правдой. — Ты опять мне снишься, Кол, — прошептала я. — Я так долго тебя ждала… думала, ты больше не придёшь. Я видела, как он замер. Как его взгляд стал внимательнее. Осторожнее. И всё же он не отступил. Я поцеловала его первой — смело, уверенно, не давая времени подумать. Он мог бы остановить меня. Мог бы исчезнуть. Но не сделал ни того, ни другого. Он ответил. Его руки были горячими, уверенными, будто он знал моё тело лучше, чем должен был. Холод ночи и жар между нами переплелись, и на мгновение я забыла, что это игра. Забыла, зачем начала. Звёзды висели слишком близко. Камень под ногами был ледяным. А между нами было слишком живо, слишком реально. Я знала — эту ночь он запомнит. Не потому что я хотела его сломать. А потому что он позволил себе почувствовать. А это для первородного — куда опаснее боли.

***

Я проснулась от тяжести — знакомой, тёплой, слишком уверенной. Его рука лежала у меня на талии так, будто это было её законное место. Дыхание у шеи — ровное, ленивое. — Ты всегда так просыпаешься? — спросил он тихо. — Или это мне повезло? — Ты слишком самоуверен для человека, которого я могу «убить» до завтрака, — ответила я, не открывая глаз. — Но не «убила», — тут же парировал Кол. — Значит, что-то пошло не по плану. Я открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он был слишком близко. Слишком внимателен. Не насмешлив — изучающий. — Это было великолепно, — сказал он спокойно, будто делился наблюдением. — Теперь я понимаю, почему мои братья сходили по тебе с ума. Я фыркнула и повернулась к нему лицом. — О нет, — протянула я. — Я была уверена, что это сон. В реальности я бы не опустилась до Майклсона. — Лжёшь, — усмехнулся он. — Если бы это был сон, ты бы не выглядела так довольной. — Самодовольство заразно, да? — я улыбнулась. — Видимо, подцепила от тебя. Он рассмеялся — коротко, хрипло. — Ты хоть понимаешь, что большинство женщин сейчас либо строили бы планы, либо требовали имена будущих детей, которых к сожаление или к счастью у нас не бывать? — А ты понимаешь, — ответила я, — что я не «большинство» и не «женщина из твоего списка»? Он наклонился ближе. — Вот именно поэтому ты мне и интересна. — Не путай интерес с контролем, Кол. — Я и не пытаюсь, — сказал он мягко. — Контроль — это скучно. Ты — нет. Между нами повисла пауза. Опасная. Он поцеловал меня — быстро, дерзко, без обещаний. Я ответила ровно настолько, чтобы не оставить сомнений. Позже, когда всё снова закончилось, я уже спокойно надевала платье. Без спешки. Без неловкости. — Ты уходишь, — сказал он за моей спиной. — Всегда, — ответила я, застёгивая корсет. — Даже не спросишь, как долго я тебя искал? — Если спрошу, ты начнёшь рассказывать. А мне не хочется слушать сказки. Я повернулась к нему. — Кол Майклсон, — сказала я ровно. — Надеюсь, ты понимаешь: это был просто секс. Никаких обещаний. Никаких «мы». Никаких иллюзий. Он приподнялся на локте, разглядывая меня так, будто я была задачей, которую он ещё не решил. — О, я всё понял, — ухмыльнулся он. — Ты просто не хочешь признавать, что тебе понравилось. — Мне понравилось молчание после, — парировала я. — А ты его испортил. — Жестоко, — усмехнулся он. — Но честно. Я наклонилась ближе и сказала тихо: — Вонючий, гордый мальчик из семейства Майклсонов. Не этого я хотела от жизни. И, пожалуйста, не веди себя как подросток с гормонами. — А ты всегда уходишь, когда становится интересно? — спросил он. — Только когда становится опасно, — ответила я. Я не стала слушать, что он сказал вслед. Просто вышла. Из комнаты. Из дома. Из Рима. Испания. Жди меня.

***

Испания стала ошибкой не потому, что там было плохо. А потому что там стало слишком по-настоящему. Кол догнал меня — не сразу, не театрально. Просто однажды я почувствовала его рядом, как чувствуют бурю ещё до грома. Он не требовал объяснений, не задавал вопросов. Он просто был. И я позволила. Потому что устала быть одна. Потому что впервые за века рядом был не охотник, не палач, не отражение моей ненависти — а кто-то, кто смотрел на меня не как на цель. И именно это сделало всё опасным. Ночи в Испании были тише, чем должны. Мы почти не говорили о братьях, о Клаусе, о погоне. Мы жили «сейчас», как будто времени у нас действительно много. Кол был резким, нестабильным, временами пугающе живым — и именно поэтому он цеплял. Я видела, как он привязывается, даже когда сам себе в этом не признаётся. Видела, как в его взгляде появляется ожидание. Не требования — надежда. А я знала, чем это заканчивается. Я была слишком близко к ним всем. Слишком близко к Клаусу. Слишком близко к Элайдже. И главное — слишком близко к Колу, чтобы продолжать эту игру без последствий. Решение я приняла не в истерике. Не в ярости. А в тишине — самой страшной из всех. Я ушла молча. Без прощаний. Без сцен. Без объяснений. Следы остались — потому что я знала: Кол будет искать не слова, а доказательства. Пустой дом. Разорванное пространство. Ощущение, будто что-то вырвали с корнем. Я исчезла так, как исчезают те, кто не хочет быть найденным, но хочет, чтобы их отсутствие било. Он не услышал моего голоса. Он услышал пустоту. Мне было плохо. Не потому, что жалела его — я не жалела. Мне было плохо из-за пустоты, которая образовалась внутри, от того, что я действительно способна причинять такую боль тому, кто дал мне этот странный и короткий сон тепла. Но я знала, зачем делаю это: чтобы месть стала точнее; чтобы охота получила нужный ей масштаб. И, возможно, чтобы убедиться, что они — двое — наконец начнут играть по-настоящему. И да — я страдала. Не красиво, не героически. А мерзко и тихо. Потому что оставить Кола в таком состоянии — зная, насколько он нестабилен, насколько он ненавидит одиночество и скуку, — было самым тяжёлым, что я делала за долгое время. Я знала, что он сорвётся. Что без меня его безумие станет громче. И именно это ломало сильнее всего. Но я не могла иначе. Связь. Та самая односторонняя магическая связь, которую я держала годами. Если бы умерла я — умерли бы Клаус и Элайджа. Мой последний рычаг. Моя страховка. Я разорвала её. Не потому что они заслужили свободу. А потому что я не имела права держать её, когда всё зашло так далеко. Теперь Клаус мог искать меня без страха за себя и за брата. Теперь охота снова была честной. Теперь игра стала опаснее — для всех. И да, я знала, что делаю Кола ещё более нестабильным. Но именно поэтому я ушла. Потому что если бы осталась — я бы его уничтожила окончательно. Перед уходом я оставила одно письмо. Не Колу. Клаусу. Короткое. Ядовитое. Спокойное. Клаус. Два века я тебя не видела. Странно — но иногда скучала. Связи больше нет. Ты и Элайджа свободны от моей смерти. Теперь можешь искать меня без оглядки — с тем рвением, которое ты так любишь. Твой брат был… временным утешением. И я оставила его не из жалости, а потому что иначе было бы хуже. Кстати, Майкл сейчас в Испании. Я решила, что вам будет полезно снова встретиться. Догонялки продолжаются. — К. Я хотела, чтобы хаос вернулся на своё место. И поэтому я ушла первой. Без сцен. Без слов. С любовью, которую нельзя было оставить.

***

Хорошо. Делаю глубже, тише и больнее, без пошлости — через тело, память и отсутствие. Париж был слишком красивым, чтобы быть честным со мной. Утро начиналось с мягкого света, который скользил по шторам, ложился на кожу, будто лаская. Обычно я любила такие утра. Обычно — да. Но теперь каждый раз, открывая глаза, я чувствовала одно и то же: нехватку. Не пустую сторону кровати — я спала одна веками. А отсутствие присутствия. Я ловила себя на том, что лежу неподвижно, прислушиваясь. К тишине. И тишина была неправильной. Она не дышала рядом, не давила, не вторгалась в пространство. Она была слишком вежливой. Я встала, накинула халат и подошла к окну. Париж жил своей жизнью, и это почему-то злило. Люди внизу смеялись, спорили, целовались. Мир не остановился, потому что я кого-то оставила. А внутри меня — что-то надломилось. Я пыталась отвлечься. Музыка. Вино. Чужие голоса. Чужие руки. Но всё было не тем. Кто-то однажды коснулся моей талии — осторожно, будто спрашивая разрешения. И меня передёрнуло. Не от страха. От того, что он касался не так. Не уверенно. Не нагло. Не так, будто я уже принадлежу этому моменту, даже если завтра исчезну. Я ушла, не объясняясь. По ночам было хуже. Я закрывала глаза — и тело помнило раньше, чем разум успевал остановить это. Память всплывала не образами, а ощущениями: тепло за спиной, тяжесть чужого присутствия, низкий голос где-то слишком близко. Не слова — интонация. Не прикосновения — их обещание. Я злилась на себя за это. — Ты сделала выбор, — шептала я в темноту. — Ты всегда делаешь выбор. Но выбор не отменял боли. Иногда мне казалось, что если я обернусь резко, он будет стоять в комнате — лениво, насмешливо, слишком живой для моего спокойствия. И каждый раз я встречала только тени от свечей. Тогда я садилась на пол, прижимаясь спиной к кровати, и позволяла себе одну-единственную слабость: не оправдываться, не анализировать, не играть. Просто чувствовать. Я не жалела, что ушла. Я жалела, что он остался с этим. С тем безумием, которое я в нём разбудила и не стала укрощать. С привязанностью, которую не просили, но которая всё равно выросла. С тишиной, которая для него — пытка. И от этого становилось ещё больнее. Париж был красив. Я — свободна. Решение — правильным. Но иногда, в редкие минуты честности с самой собой, я признавала: что скучала по Колу Майклсону. Я скучала по тому, кем я была рядом с ним. И это было опаснее любой погони.