Между формулой и словом

Сатору торопливо перебирал длинными ногами, пытаясь прорваться сквозь толпу туристов, которые решили именно сегодня в таком невероятном обилии посмотреть на знаменитую статую собаки – Хатико. И, будучи коренным японцем, Сатору нисколько не раздражал ни наплыв туристов, ни их трогательная одержимость бронзовой фигурой. Его раздражало совсем другое: он опаздывал. Безбожно, нагло опаздывал. В этот раз он обещал Сёко не задерживаться и быть вовремя. Но Сёко, разумеется, ему не поверила. И была права. — Сатору, ты трепло, — сказала она утром и, указав на него пальцами, что зажимали горящую сигарету, вынесла вердикт: — Твоим словам веры нет. И он не обиделся. Это ведь было не оскорбление, а просто факт. Дело было не в том, что он намеренно врал или был человеком крайне безответственным, наоборот – договоренности он уважал больше всего. Просто его хаотичный ум, за который его так сильно обожали профессоры в университете, не был приспособлен к обычной, нормальной жизни. Он работал скачками, вспышками, перескакивая с одной мысли на другую, и времени для него не существовало, ведь оно относительно. Сатору в общем понимании был гениальным чудиком. И если бы не его спонтанные и слишком глубокие увлечения фундаментальными науками, он, вполне вероятно, был бы самым желанным омегой для большей части альф с факультета. Но его избегали, потому что обычные вещи его интересовали мало, а жалкие подкаты и попытки пригласить посмотреть фильм игнорировались с такой холодной вежливостью, что после неё хотелось не просто обидеться – хотелось ненавидеть. Сатору резко свернул с с широкой площади в узкий переулок и толкнул тяжелую дверь кофейни, где они с Сёко договорились встретиться. Колокольчик над входом приветственно звякнул, уведомляя сотрудников о прибытии ещё одного посетителя. Помещение было маленьким, почти тесным, но от этого оно не становилось менее уютным. По периметру были расставлены деревянные круглые столики, рассчитанные на две персоны. Однако маленькими они не казались, наоборот отлично подходили для того, чтобы с комфортном можно было заниматься. — Опять опоздал. Сёко сидела у окна, закинув ногу на ногу. Перед ней стоял уже во всю работающий ноутбук и большая чашка латте. Она даже не стала поднимать взгляд, когда говорила, а только сделала мелкий глоток и облизала верхнюю губу, стирая остатки молочной пены. — С точки зрения фотона, движущегося со скоростью света, — выдохнул Сатору, снимая с себя тяжёлый шерстяной пиджак-пальто, — я уже давно тебя жду. — Со скоростью света ты только трепаться умеешь, — закатила глаза она, заправляя выбившуюся прядь из хвоста за ухо. Сатору попытался аккуратно усесться на стул и при этом комфортно уместить свои длиннющие ноги, но у него ничего не вышло – колени с грохотом ударились об столещницу и кружка на столе жалобно звякнула. Сёко, наконец, подняла взгляд и с недовольством посмотрела на Сатору. Затем поверх его плеча, куда-то за спину, и, скрестив руки на груди, с ухмылкой сказала: — Тебе пиздец. Сатору, чудоковатая, невинная душа, ничего не подозревая, обернулся, в попытке понять, что происходит. Запах он почувствовал раньше, чем увидел. Горечь жженой полыни, тёплый, плотный мускус и едва уловимый жасмин. Он, сам того не замечая, подался в сторону – к стойке, где стоял обладатель невероятной смеси феромонов, от которых у Сатору зашевелились волосы на загривке. И только тогда, сквозь прикрытые глаза, он разглядел. Это был альфа. Он стоял за стойкой, оборачивая вокруг талии фартук. Из-под закатанных рукавов черной рубашки выглядывали татуировки. Выражение его лица было спокойным и бесстрастным, однако взгляд был направлен прямо на их столик. Точнее, прямо на него. Когда Сатору это осознал, его уши моментально вспыхнули. — Сёко, какого хрена… — простонал он, тут же стыдливо отворачиваясь, пряча краснеющее лицо за ладонью. — А я-то что? — хмыкнула она, явно чересчур довольная сложившейся ситуацией. — Я здесь тоже в первый раз. Если что, это ты меня сюда позвал. И это сто процентное попадание! Сатору промолчал в ответ. Сёко, знавшая о его типаже, конечно, не могла не сдержать злорадства, поэтому с кривой ухмылкой наблюдала за тем, как скрючившись на деревянном стуле, он пытался угомонить сердце, что в волнении подлетало к горлу и стремилось сбежать прочь из кофейни. — Эй, гений, — шикнула она. — Ты кофе заказать не хочешь? Когда у тебя сахар падает, ты совсем невыносимым становишься. — Я… не могу, — сдавленно прошептал Сатору, прикладывая холодные ладони к горячим щекам. — Ты только посмотри на него. Сёко вновь кинула взгляд ему за плечо и равнодушно пожала плечами, мол, «ну да, и что?». — Не можешь? Сатору украдкой бросил взгляд на стойку. Альфа уже не смотрел на него, а с невозмутимом видом протирал питчер, однако его присутствие в кофейне было таким сильным, что Сатору, обычно сохраняющий хладнокровие даже если встречает кого-то, кто подходит под типаж, сейчас ощущал пугающую, не похожую на него смесь чувств. В голове, которую всегда заполняли лишь формулы, отпечаталось невероятно красивое лицо бариста – раскосые глаза без двойного века, тонкие губы и острый нос. Чем-то он напоминал изящную, хитрую лису, но было в его внешности и что-то хаотичное, грубое, что перечёркивало в голове ранее всплывшее сравнение с животным. Для Сатору, что долгие годы испытывал лишь симпатию, которую и симпатией можно было назвать только с натяжкой, скорее это были чувства похожие на «не неприятен» и «более-менее», стало потрясением насколько сильно этот незнакомец заставил все его органы чувств обостриться. — Эй! — Сёко подалась вперёд, отставляя от себя чашку. — Вундеркинд, который может часами спорить о природе чёрных дыр не может сделать десять шагов и сказать: «Мне латте макиато на банановом молоке с тремя полными нажимами сиропа со вкусом соленой карамели. Пить буду здесь, оплата картой?», — едко заметила она. — Ты серьезно сейчас? Сатору вздрогнул, признавая поражение. Ему нечего было ответить, ведь он всегда жил в своеобразном эмоциональном вакууме, где симпатии к людям места не было, поэтому ему, что никогда не стеснялся себя, было совсем непонятно почему он не может заставить себя встать и сделать заказ. — Как я могу сказать ему такое?— Сатору бросил ещё один взгляд в сторону стойки, окончательно убеждаясь в своих догадках. Альфа пил черный, как гуталин, кофе из высокого стеклянного стакана. Казалось, что он просто вылил десять шотов эспрессо. — Он же очевидно из тех, кто презирает всё сладкое. Сёко нахмурилась. Её обычно спокойное лицо вдруг дёрнулось в пугающей судороге, не предвещающей ничего хорошего. — Мы сегодня начнём или нет? — прохрипела она, подаваясь ещё ближе вперёд. Казалось, будто она сейчас схватит Сатору за грудки и встряхнёт его как следует, чтобы скинуть с него несвойственный ему морок. — Ладно-ладно, — капитулировал он, и с видом человека, идущего на плаху, поднялся. Его длинные ноги в свободных брюках будто одеревенели. Каждый шаг к стойке отдавался непривычным гулом в ушах. Пространство между столиками и стойкой искривилось. Оно растянулось по краям, становясь бесконечным коридором, где единственным неизменным пятном оставался бариста. Когда его бесконечно короткий путь закончился, Сатору впервые в своей жизни настолько сильно приблизился к своему идеалу. Альфа был очень высокий, но не чересчур, лишь чуть выше самого Сатору. Телосложение было прекрасным – широкий размах плеч и внушительные предплечья, но благодаря стройности и узкой талии, он не выглядел массивно. — Добрый день, — поздоровался альфа. Его взгляд без опаски и какого-то смущения заскользил по лицу Сатору. Это был не тот будничный, любопытный взгляд, с которым все знакомы. Это был взгляд, которому совершенно безразлично, что потом о наблюдателе скажут и как чувствует себя объект наблюдения под столь пристальным вниманием. — Добрый, — выдавил Сатору. Голос его зазвенел, как колокольчики, что висели над входом в кофейню – настолько ему было не по себе. Он не был дикарём или интровертом, даже никогда не робел перед новыми знакомствами, но сейчас его словно подменили. И в замутнённом, очарованном сознании, Сатору тихо, словно разговаривал сам с собой, но всё ещё слышимо для окружающих, пробормотал: — Впервые вижу олицетворение тождества Эйлера… — Простите? Тождество… Эйлера? — переспросил альфа и чуть подался вперёд, окутывая своими феромонами Сатору. Уголок его губы едва заметно дрогнул. Это не было похоже на улыбку, скорее тень удивления или интереса, скользнувшая по лицу. — Это что-то из физики? Я не силён в фундаментальных науках, но звучало красиво. Объясните? Сатору, удивленный сам собой и своей невероятной способностью разбрасывать невпопад чудаковатые фразы, с каждой секундой лишь сильнее покрывался красными пятнами стыда. Его рот то открывался, то закрывался не в состоянии выдать ни звука. — Я… — начал он, решаясь вновь встретиться с бариста взглядом. И в этот самый миг, его охватила новая волна волнения от осознания происходящего. Мужчина напротив продолжал рассматривать его своими очаровательными лисьими глазами, не торопя и не подгоняя. — Это математика. Это самая красивая формула в мире. Она связывает воедино пять фундаментальных констант: основание натурального логарифма, мнимую единицу, число пи, единицу и ноль. e в степени iπ плюс один равно нулю. Он умолк, осознав, что только что набросился с лекцией на абсолютно незнакомого человека, который просто хотел принять его заказ и, скорее всего, спросил просто из вежливости. Однако Сугуру (так гласил бейдж, прикрепленный к чёрной рубашке на груди) слушал внимательно и не перебивал. В его глазах скользнуло смутное понимание, но озарения так и не произошло. Людям, что были не связаны с математикой, было не понять насколько идеальным являлось Тождество Эйлера. Сатору уже к этому привык. — Вот оно как, — Сугуру аккуратно похлопал по стойке ладонью, словно и вправду задумался. Кольца, что украшали пальцы, звякнули, привлекая к себе внимание. Сатору невольно перевёл на руку взгляд и всё его нутро сжалось. Кожа была без единого шрама, идеального слегка бронзового оттенка, а сами пальцы, пропорционально росту, были ровными и длинными. Идеальными. — Очень познавательно, — тонкие губы тронула мелкая, озабоченная улыбка. — Что будете? Вопрос вернул Сатору в реальность. Он снова посмотрел на невозмутимого альфу, на его стакан с чёрным, как ночь, кофе, на его спокойные, сильные руки. В голове чётко и ясно звучал голос Сёко: «Мне латте макиато на банановом молоке с тремя полными нажимами сиропа со вкусом соленой карамели». Он открыл рот. Язык уже приготовился выдать заученную фразу, которую он произносил миллионы раз до этого дня. — Мне… — начал он. Но тут же замолк. Его взгляд вновь скользнул по чужому лицу. Лицо Сугуру – собранное, сдержанное, с тонкими губами, которые, казалось, были рождены презирать сладкое и не касаться ничего слаще зеленого чая. Всё в этом альфе от позы до выражения лица кричало о любви к минимализму, о присущей хозяину силе воли и ненависти к излишествам. Слова Сёко в голове рассыпались как карточный домик. — Мне… двойной американо, — неожиданно для самого себя выпалил Сатору. Он даже не подозревал, что слова-то такие знает, ведь в жизни не пил горький кофе. Даже глотка не сделал. — Большой. Без всего. Позабористей. Он произнёс это с такой вымученной решимостью, будто объявлял о том, что уходит в монастырь. Сугуру медленно кивнул. Его внимательный взгляд скользнул по лицу Сатору, по дрожащим рукам на стойке, а затем вновь вернулся к глазам. — Предстоит тяжёлая ночка? — спросил он, взглянув на время. Сатору криво, почти страдальчески, улыбнулся. Если бы он сделал свой обычный заказ, то через пару часов уже лежал бы в своей кровати с закрытыми глазами. Сейчас, после той адской смеси, что этот альфа сварит ему, казалось, ночь его ожидала действительно тяжёлая. — М-м-м, — положительно промычал Сатору. — Скоро экзамены. Сугуру снова кивнул, но больше ничего не спрашивал, просто молча повернулся к кофемашине. Он взял портафильтр и сделал не два шота эспрессо, а три, для верности. Залил всё это не горячей водой, а почти кипятком, получив напиток настолько тёмный и густой, что в нём, казалось, можно было увидеть отражение собственных ошибок. — Ваш американо, — сказал Сугуру, ставя перед ним кружку с жижой, больше напоминавший расплавленный гудрон. — Крепкий. Как вы и просили. «Как я и просил», — жалобно проскулил в голове Сатору, с тоской рассматривая содержимое своей кружки. Только один лишь запах вызывал у него спазмы в животе и горле. — Спасибо…— просипел он с такой благородной мукой, будто готовился принять яд во имя высшей цели. — На здоровье, — губы Сугуру едва заметно дрогнули в улыбке. — Надеюсь, он поможет вам сдать экзамены на отлично. Сатору медленно кивнул, больше не пытаясь заговорить. Голос то и дело выдавал его волнение с потрохами: то сипел, то давал петуха, поэтому предпочёл в этот раз промолчать. Сатору обхватил кружку обеими руками, словно подталкивая самого себя к действию, и осторожно поднёс к губам. Запах был убийственный. Он сделал крохотный глоток, хотя это и глотком было назвать сложно – просто промочил губы и слегка дотронулся до жижи языком. Но и этого хватило, чтобы пожалеть о собственном выборе. Горечь, ударила с такой силой, что Сатору, который никогда не пробовал ничего подобного, едва ли смог изобразить удовольствие на своём лице. Скорее, его выражение и застывшая мимика напоминала реакцию собаки на вкус лимона. Сатору с громким вдохом зажмурился, мужественно сдерживая рвотный позыв. — Ну как? — поинтересовался Сугуру, наблюдая за реакцией. Этот вопрос был искренним, без доли насмешки. Ему, как профессионалу, наверняка была интересна оценка его работы. От этого Сатору замутило ещё больше. — Ужасно, — выпалил он, не подумав. А потом, спохватившись тут же добавил: — В хорошем смысле. То, что нужно. Сугуру удовлетворено кивнул. — Рад, что понравилось, — мягко улыбнулся он и отвернулся , чтобы принять следующий заказ. Омега, стоявшая позади в очереди, просила запаковать с собой огромный кусок торта с массивным слоем клубничного крема. И в этот момент Сатору почувствовал раздирающую нутро зависть. Он ведь весь день мечтал о сахарной дозе, а вместо этого получил горькую смесь из его ошибки и отчаянной симпатии. Чтобы и дальше не наступать себе же на больную ногу, Сатору, в расстроенных чувствах, вернулся за столик. Сёко, наблюдавшая за этим театром абсурда, сложила руки на груди. — Ну что? — с довольной ухмылкой сказала она. — Жив же? — А? — рефлекторно переспросил Сатору и поставил на стол огромную кружку с самой смертью внутри. — Нет. Сёко, вглядываясь в озадаченное лицо с мучительным, почти страдающим выражением, осознала всю тяжесть ситуации и с виноватым видом поправила себя: — Если он тебе что-то сказал, я его за эти длиннющие волосы оттаскаю. Сатору нахмурился и ответил невпопад, опуская взгляд на содержимое в кружке: — Если я умру, — прошептал он с такой интонацией, будто в самом деле решил умереть, — скажи всем, что это было ради науки. Он оторвал взгляд от чёрной бездны и перевёл его на широкую спину Сугуру. В этот самый момент он решил – это точно не последний его визит сюда. Он очарует этого альфу, даже если придётся пить эту отвратительную жижу до конца жизни. *** Прошло три недели. Сатору стал живым воплощением парадокса: его мозг работал на запредельных скоростях, подстёгиваемый убойными дозами кофеина и сахара, которым он заправлялся уже дома, но сердце при виде Сугуру входило в состояние квантовой неопределённости. Когда Сатору в очередной раз переступил порог тесной кофейни, колокольчики над дверью уже по особому издевательски звякнули над головой. Сугуру уже стоял за стойкой. И сегодня он был воплощением всех тайных фантазий Сатору, потому что выглядел он как божество: чёрная водолазка, подчеркивающая линию плеч, в тон хорошие, плотные брюки с толстым кожаным ремнем, подчеркивающие талию, и волосы, собранные в пучок. На стойке, рядом с кассовым аппаратом, лежала коричневая записная книжка, которая из-за всевозможных вклеек и материалов распухла вдвое, что почти не закрывался. И весь этот образ, напоминающий интеллектуального профессора литературы, заставлял внутри Сатору всё сжиматься и дрожать в агонии и жадности, что так была не свойственна ему. Выпрямив спину и стараясь не выдать дрожи в коленях, Сатору подошёл к стойке. В нос тут же ударил знакомый запах жженой полыни и мускуса. — Снова самый крепкий кофе, который только можно сварить? — Сугуру приподнял бровь, и в его глазах промелькнула игривая искра, которую Сатору бы заметил, если бы не был так безумно влюблен. — Именно, — Сатору облокотился на стойку, стараясь выглядеть максимально непринуждённо. — Знаешь, Сугуру, в физике есть такое понятие, как «отрицательная масса» – гипотетическая материя с отрицательной плотностью энергии. Так вот, в моём организме сейчас образовалась пустота с такими же свойствами. Она антигравитирует, искажает пространство и может быть стабилизирована только вливом твоего кофе. Это единственный известный мне уравновешивающий фактор. Сугуру на миг замер, а затем отвернулся, скрывая улыбку. Казалось, будто он едва сдерживал подступивший к горлу смех. — Изящно, — всё-таки ответил он, кивая. — Но будь аккуратнее с терминологией. Я ведь ни слова не понял, а я лингвист. Сугуру взял самый большой холдер. По всей видимости, решаясь превзойти самого себя. Он выставил температуру выше нормы, тем самым добиваясь терпкости, которая заставила бы самого прожжённого кофемана сморщиться. Пока вода под давлением проходила сквозь кофейную таблетку, Сатору рассматривал Сугуру. Тот двигался с природной грацией и уверенностью профессионала. Всё в нём было идеально. От кончиков пальцев ног (которые он пока не видел, но очень хотел бы) до макушки. И в мире Сатору, который был построен на сплошных уравнениях, бариста в тесной кофейне был лучше их всех. В первую встречу, он имел глупость сравнить Сугуру с тождеством Эйлера, которое тоже было по-своему прекрасно, но явно не дотягивало. — Твой кофе, — Сугуру поставил кружку. Глуповатая улыбка сползла с лица Сатору, когда он увидел содержимое. Привычная чёрная жижа стала ещё темнее и теперь поглощала свет. — В этот раз я сделал покрепче. Редко встретишь таких гурманов. Что скажешь? Сатору почувствовал, как его собственный аромат – лаванда и ваниль – усилился в волнении, выдавая настрой. Он взял кружку. Пальцы Сугуру на мгновение коснулись его руки. Это было их первое прикосновение и от него у Сатору встали все волоски на теле. Лёгкого, почти незаметного касания оказалось чересчур много и чересчур мало. Хотелось податься вперёд, схватить за красивую руку и прижать к себе, но вместо этого Сатору выдохнул и сказал: — Спасибо, — улыбнулся он так, будто в самом деле безмерно благодарен. — Ты всегда отлично попадаешь в настроение. Он сделал глоток. Горло обожгло и свело судорогой так, будто он пил раскалённый свинец. Внутри всё протестующе завопило, желая как можно скорее выплюнуть обратно в кружку чёрную жижу. Весь кофе, что Сатору пил раньше и близко не стоял рядом с этим «нечто». Сугуру в самом деле постарался на славу. — Безупречно, как и всегда, — протянул он, прикрывая слезящиеся от горечи глаза. — Очень глубокий, насыщенный вкус. Сугуру широко улыбнулся, горделиво закидывая на плечо маленькое полотенце, которым натирал кружки. — Очень рад, что тебе понравилось. Мне, если честно, казалось, что люди с таким мягким запахом обычно предпочитают что-то более сложное и сладкое… — Сугуру в задумчивости барабанил пальцами по губам, будто пытался нащупать правильное слово. — Десертное, — наконец сказал он. — Ну, я другой, — соврал Сатору, чувствуя, как его глаз начал дёргаться от переизбытка кофеина. — Я люблю горький кофе. Сугуру мягко кивнул, провожая его взглядом до столика, где он разложил учебники и конспекты. *** Кофейня стала для Сатору чем-то вроде личного орбитального модуля — местом, где законы притяжения работали иначе, а время текло в приятном, замедленном темпе. Сначала он приходил только по вторникам и четвергам, а потом он, неожиданно для самого себя, оказывался в кофейне каждый день. Сатору даже стал прогуливать свои любимые пары, лишь бы застать своего любимого бариста на рабочем месте, потому что не мог сосредоточиться на формулах. Все его мысли были о высоком, длинноволосом брюнете с лисьими глазами и красивыми кольцами на пальцах. Кофейня стала для него и местом силы, и местом пыток одновременно. Его вкусовые рецепторы, казалось, уже давно атрофировались. Каждый день Сатору вливал в себя двойной, иногда и тройной американо, который Сугуру готовил с таким усердием и старанием, будто то было приворотным зельем как минимум. И в каком-то смысле так оно и было. Каждый день Сатору обещал себе, что признается во всём и закажет себе самый сладкий кофе, который только имелся в меню, но стоило ему увидеть широкую спину за стойкой, все его обещания рассыпались. Но его страдания окупались сполна. Когда поток посетителей стихал, Сугуру снимал фартук и, с негласного позволения владельца, присаживался напротив него. Тогда они долго говорили. Говорили часами напролёт. Точнее, сначала говорил Сатору. Сбивчиво, с горящими глазами он объяснял теорию струн, рисуя пальцами на запотевшем стекле для наглядности. Сложные слова и термины вырывались с его губ, но он пытался рассказать легче, понятнее. Сугуру слушал, подпирая подбородок ладонью. Его обычно спокойное и умиротворенное выражение лица менялось на живое и заинтересованное. Он часто просил повторить и задавал кучу вопросов. Не поверхностных, а глубоких, показывая, что он не просто вежливо кивал, а в самом деле пытался понять. А потом начал говорить и он. О том, как красота древней хираганы завораживает его своей логикой, о том, как строчка классической танки может звучать как математическое уравнение, где каждое слово – переменная, а смысл – решение. Сатору слушал, заворожённый, и понимал, что нашёл родственную душу – человека, который видел гармонию и структуру в, казалось бы, абстрактных вещах. В эти минуты они существовали в своём собственном пузыре, где пахло кофе, полынью, ванилью и взаимопониманием. — Знаешь, — Сугуру задумчиво вертел свою пустую кружку, — лингвистика и физика чем-то похожи. Мы ведь оба пытаемся понять окружающий нас мир. Только ты используешь числа, а я – морфемы. — Ну-у, — неопределенно протянул Сатору, подпирая щеку рукой, — числа как-то почестнее будут. В уравнении один плюс один всегда равно два, это аксиома. Но в языке… одно слово может означать разное в зависимости от контекста. — В этом весь смысл, Сатору. Наша жизнь тоже не может быть вырвана из контекста, — мягко улыбнулся Сугуру. В такие моменты он обычно пододвигал поближе к Сатору маленькое блюдце с миндальным печеньем или шоколадом с морской солью, чтобы сбить горечь кофе. — На, съешь. Ты столько думаешь, что твоему мозгу просто необходима глюкоза. Сатору жевал сухое печенье или шоколад, запивая его отвратительно горькой жижей, от которой у него мурашки по телу бежали, и думал, что готов вечно слушать лекции о праиндоевропейских корнях, лишь бы Сугуру продолжал смотреть на него этим своим особенным, «лисьим» взглядом. В эти минуты запах Сатору усиливался. Его феромоны тянулись к феромонам альфы, что тёплым облаком парили вокруг них. Иногда Сугуру едва заметно принюхивался и замирал, прикрывая глаза, но никогда ничего не говорил. Всё изменилось в ничем не примечательный четверг. Это был точно такой же четверг, как и в прошлом месяце, и на прошлой неделе. Сатору дописывал работу по излюбленной теории струн, когда дверь со звоном колокольчиков отворилась и в кофейню не вошёл, а вплыл омега, будто был хозяином заведения. А он не был. Сатору хозяина знал и даже сумел подружиться. Высокий, ухоженный, с аккуратной прической, где волосинка к волосинке, а запах приторно-сладкий, напоминающий хлебобулочный комбинат. Сатору, наблюдая из-за экрана ноутбука, как незнакомец выгибаясь, наклоняется через стойку, сокращая дистанцию с Сугуру до неприличной. Сугуру же вёл себя как обычно: вежливая полуулыбка, спокойные движения. Как правило такие «охотники» уходили ни с чем. Сатору ни раз видел, как салфетки с номерами отправлялись в мусорку сразу после закрытия двери. Но в этот раз… Омега что-то прошептал, черкнул на визитке пару слов и придвинул её к Сугуру. Сугуру взглянул на карточку, затем на парня. И вместо того, чтобы как обычно отправить её сначала на полку под стойкой, а потом и в мусорку, он взял бумажку и убрал в карман своих чёрных брюк. В груди Сатору что-то с грохотом оборвалось. Это было чувство, знакомое каждому математику, когда в многонедельных вычислениях доказательства обнаруживается в основе одна-единственная ошибка. Вся конструкция из надежд, намёков и совместных бесед рассыпались в пыль. И, когда вильнув пухлыми бёдрами, омега выпорхнул из кофейни, Сатору резко поднялся. Его колени ударились об столешницу, а ступни запутались в ножках стула, но он сцепив зубы, с гордостью проигнорировал свою неуклюжесть и, должно быть, позорную сцену. Он в несколько шагов преодолел расстояние между столиком и стойкой, которое только недавно казалось бесконечным. Сатору остановился прямо напротив Сугуру, чувствуя, как его феромоны взвихрились в воздухе, становясь резкими и колючими. — Выкинь, — выдохнул он. Его голос был на октаву ниже, чем обычно. — Что? — удивлённо переспросил Сугуру, хмуря брови. — Бумажку с номером. Выкинь, — повторил Сатору, изо всех сил пытаясь при этом не выглядеть слишком глупо. Но ему, человеку только познавшему первую любовь, совсем не нравилось это болезненное, душащее чувство в груди. И Сатору был бы дерьмовым математиком, если бы не попытался исправить ошибку и перерешать уравнение. — Ты в порядке? Твой запах… — Сугуру наклонился поближе, чувствуя как приятная, сладковатая лаванда начинала горчить на языке. — Выкинь, — требовательно попросил Сатору ещё раз, уже пытаясь сдержать хотя бы слёзы. Сугуру непонимающе огляделся, а затем его лицо приобрело оттенки понимания, однако он не полез в карман брюк. Вместо этого он упёрся ладонями в столешницу и с улыбкой спросил: — Ну и зачем мне это? — Потому что…! — начал Сатору, сглатывая ком в горле и смаргивая непрошеные слёзы. — Да потому что это я пью твой отвратительный американо каждый день, хотя я его ненавижу! Я люблю латте макиато с тремя полными нажимами сиропа со вкусом солёной карамели на банановом молоке! И чтобы сливки были до потолка! И маршмеллоу! Но я три месяца пил твой кофе со вкусом гудрона, только потому, что ты выглядишь как человек, который не выносит сладости. Я хотел... я хотел соответствовать. Чтобы ты не подумал, что я какой-то легкомысленный, избалованный омега. Он, глотая слёзы и задыхаясь, кричал. А он не плакал даже когда… — Погоди-погоди, — начал Сугуру, но Сатору было уже не остановить. — Да все мои профессора думают, что я сошёл с ума, потому что я пропускаю лекции, чтобы прийти сюда и сидеть в этой идиотской кофейне! И я... я... Он умолк, дрожа всем телом. Никогда раньше ему не приходилось говорить о своих чувствах, потому что их до встречи с Сугуру почти что не было… Сатору ощущал себя лишённым этой части, а сейчас, абсолютно неопытный, точно новорождённый олененок, он пытался сделать свои первые шаги. — И я рассчитал сотни вероятностей, но ни в одной из них ты не уходишь с кем-то другим, Сугуру, — Сатору ненадолго замолк, неуклюже вытирая горячие слёзы ладонями. — Я влюблён в тебя с такой силой, что это уже граничит с физической аномалией. Если тебе нужен кто-то, кто пьёт гудрон и презирает сладкое, то я уйду прямо сейчас. Но если вдруг… если вдруг тебе нужен тот, кто знает как устроена эта Вселенная, и кто ради тебя травился американо три месяца подряд, то самое время сказать об этом. Сатору замолчал, тяжело дыша и шмыгая раскрасневшимся носом. Наступила тишина, прерываемая только тиканьем больших деревянных часов, что висели на стене. Сугуру смотрел на него удивлёнными глазами, а затем медленно, очень медленно, засунул руку в карман. Он вытащил визитку и положил её на стойку между ними. — Сатору, это визитка сервисного центра, — тихо сказал Сугуру, пододвигая бумажку. — Кофемашина вчера стала издавать подозрительный звук… и это был мой знакомый. Сатору застыл. — О, — коротко выдохнул он, чувствуя, как кожа на щеках, шее и ушах начинает гореть от стыда. — Эм… я, пожалуй, пойду? Сугуру вышел из-за стойки, сокращая расстояние до минимума. Он был всего на несколько сантиметров выше, но его мощная и в то же время успокаивающая аура альфы накрыла Сатору целиком. — Я варил тебе самый крепкий кофе в Сибуе, потому что думал, что он тебе нравится, — Сугуру протянул руку и аккуратно коснулся кончиками пальцев щеки Сатору. — Я тоже хотел тебе понравиться. И я тоже... не очень люблю черный кофе. Я, если честно, предпочитаю чай с жасмином. На смену словам пришла красноречивая, неловкая тишина, намекающая на необходимость продолжения разговора. Однако мозг Сатору, обычно работающий со скоростью квантового процессора, сейчас выдавал ошибку. Сугуру, несмотря на нелепую тишину, не засмущался, давая переварить услышанное. Он мягко очертил бледную скулу, стирая влажную дорожку, оставленную слезами. Запах жженой полыни и мускуса стал глубже, окутывая Сатору успокаивающим коконом. — То есть…— наконец заговорил он, шмыгая носом, — ты всё это время тоже притворялся? И ради меня пил кофе? — Скажем так, — Сугуру тихо засмеялся, осознавая всю глупость ситуации. — В лингвистике есть понятие «ложные друзья переводчика». Это когда слова кажутся знакомыми, но значат совсем другое. Ты… производишь впечатление интеллектуального человека, который не будет распыляться на что-то очень сложносочиненное, понимаешь? Я думал, что если предложу тебе что-то сладкое, то ты подумаешь, будто я сумасшедший. Услышав пояснение, непонимание стерлось с лица Сатору, уступая игривости. Он издал хлюпающий странный звук, средний между всхлипом и смешком. — То есть мы оба пили то, что нам не нравится, чтобы понравится друг другу? Сугуру рассмеялся и мягко потянул Сатору на себя за запястья, заставляя того сделать шаг. Длинные ноги, что обычно его не слушались и только мешались, в этот раз, словно по колдовству, покорно последовали за натяжением. — Сатору, — прошептал Сугуру, склоняясь к самому уху. Его дыхание обожгло кожу. — Ты сказал про сотни вероятностей. Но ты наверняка забыл про одну — ту, где я не просто «не ухожу с другим», а где я ждал каждого твоего прихода как самого важного события за день. Сугуру медленно, давая возможность отстраниться, коснулся губами виска Сатору. — Иди за свой столик. Собери вещи. — Зачем это? — выдохнул он, чувствуя, как вдоль позвоночника пробежались мурашки. — Моя смена закончилась тридцать минут назад, — Сугуру отстранился. В его лисьих глазах сверкали хитрые, веселые искры. — Я приготовлю тебе тот самый «латте макиато с тремя полными нажимами сиропа со вкусом солёной карамели на банановом молоке с маршмеллоу до потолка». А потом... потом мы обсудим твою теорию физических аномалий более подробно. В приватной обстановке. Сатору не был дураком. Точнее, может совсем немного. Это касалось понимания намеков или общения с людьми, но эту фразу он понял моментально. Его сердце предательски часто забилось, а уши покраснели. — Сугуру, — робко позвал Сатору и шумно сглотнул, поджимая пухлые губы. — М? — отозвался он, снимая фартук. — Сделай, пожалуйста, четыре нажатия сиропа. Раз уж мы решили быть совсем честными. Сугуру громко рассмеялся, обнажая хищные клыки. В этот момент, Сатору не имеющий ничего общего с искусством, вдруг захотел написать картину или поэму, посвященные этой широкой, искренней улыбке. Через десять минут за прилавком появился щуплый парень. Сатору и раньше видел его, но особо внимания не обращал. Тот имел довольно обычную, ничем не примечательную внешность среднестатистического японца. Однако от него веяло таким невероятно большим потоком позитивной энергии, что он напоминал собаку. Сугуру пожал ему с улыбкой руку, хлопнул пару раз по-дружески по плечу, взял огромный, литровый бумажный стакан навынос со стойки и двинулся к Сатору, который уже смиренно ожидал его, делая вид, что не пялился всё это время. Сугуру поставил стакан с пластиковой дугообразной крышкой, под которой виднелась густая шапочка из взбитых сливок и россыпи разноцветных маленьких зефирок, перед Сатору. Но сам напротив не сел – встал позади, положив тяжёлые, украшенные кольцами руки ему на плечи. — Ну что, гений, — Сугуру наклонился, вдыхая аромат его шеи. — Начнём лингвистический анализ... или сразу перейдём к практике? Сатору, поглощенный напитком, казалось, вопрос не расслышал. Всё его внимание было сосредоточено на сахарной коме в стакане, которая только маскировалась кофе. Не томя себя в ожидании, Сатору сделал первый глоток и это было похоже на оргазм. Это был момент истинного катарсиса. Для мозга который находился последние несколько месяцев в состоянии жесточайшей энергетической депрессии и голодовки, этот глоток стал сродни запуску адронного коллайдера после долгого простоя. Глюкоза моментально хлынула в кровь, разнося по телу приятные, колющие мурашки. Если бы Сатору сейчас попросили описать это состояние, он бы не стал использовать обычные, сухие слова вроде «вкусно» и «великолепно». И не потому, что он набрался мудреных метафор от Сугуру. А потому, что это был энтропийный взрыв, упорядочивающий хаос в его голове. Рецепторы, измученные горьким, крепким американо, наконец-то дорвались до того, что им полагалось по праву рождения – чистую энергию. — Святой Эйлер… — выдохнул он, облизывая губы, стирая остатки сладости. Его взгляд ненадолго помутнел от полученного удовольствия и он прикрыл глаза, но спустя всего секунду Сатору развернулся и посмотрел на автора этого божественного напитка. — Это лучше, чем доказательство гипотезы Римана, — вынес вердикт он с серьёзным выражением лица и ещё раз облизал губы. Сугуру со смущающим вниманием проследил за движением языка, а затем, словно пересиливая сам себя, он посмотрел Сатору в глаза. Взгляд его был тяжёлым, но была в нём и привычная лисья хитрость хищника, который обдумывал с какой стороны подступиться, чтобы загнать свою жертву. — Очень рад, что моя работа удостоилась такой высокой оценки, но… — голос Сугуру стал на полтона ниже. Его взгляд ещё раз опустился на блестящие от слюны губы и поднялся обратно наверх, — но если ты продолжишь в том же духе, я разложу тебя прямо на этом столе. К ужасу для клиентов и бедного Хайбары. Сугуру сжал его плечи, мягко направляя в сторону выхода. Тепло от его ладоней прожигало ткань рубашки. Сатору, пребывая ещё в сахарное истоме, послушно зашагал к двери, прижимая к себе высокий стакан так, будто тот был священным граалем. Сугуру внимательно посмотрел на него, на отсутствующий взгляд и тихо рассмеялся, заправляя лохматые волосы Сатору ему за уши. — Одевайся, — с улыбкой произнёс он и мягко ущипнул румяную щеку. Сугуру взял своё тяжёлое, чёрное пальто со стойки, но перед этим все же помог Сатору одеться. Он хоть и пришёл в себя, но от волнения его неуклюжесть лишь возросла. Чтобы избежать травм, Сугуру решил помочь. Он застегнул пуговицы на плаще, взял тяжёлую сумку с ноутбуком, оделся сам и только после этого они, наконец, покинули кофейню. На улице было прохладно. Дождь, смешивался с мокрым снегом и лужами оседал на чёрном асфальте, превращаясь в мерцающую, склизкую плёнку. Сатору, ощутив неприятный порыв мокрого ветра, сжался. Мурашки моментально окутали его тело, напоминая впредь одеваться по сезону, раз красивый бариста теперь тоже признался в симпатии. — Как же отвратительно слякотит, — выплюнул Сатору, поднимая голову к серому, затянутому тучами небу. — У нас есть зонт? Сугуру, застёгивая молнию на сумке с ноутбуком, на мгновение замер. Его лицо исказилось в лингвистически обусловленном недоумении. Он поднял голову и посмотрел на Сатору. — Сляко… — начал он на автомате, будто не расслышал. — Что, прости? — Слякотит, — как ни в чем не бывало кивнул Сатору, переводя с серого неба на Сугуру взгляд. Его интонация как бы говорила: «лингвист, а не знает?». Сугуру прикусил нижнюю губу, явно борясь с улыбкой. Он шагнул ближе, отгораживая Сатору спиной от косого дождя, смешанного со снегом. — Сатору, дорогой, — начал он мягко, с той самой педагогической интонацией, от которой у Сатору каждый раз замирало сердце, словно он находил решение для сложного уравнения, которое не мог решить неделями. — «Слякоть» — это существительное. Оно не спрягается и не «тит». Можно сказать «на улице слякотно», «стоит слякоть», или, в крайнем случае, «идёт дождь». Но твоё это «слякотит», — он покачал головой, тихо посмеиваясь, в его взгляде стоял азарт исследователя, который столкнулся впервые за долгое время с чем-то необычным. — Это твоя деривация… очаровательная, надо заметить, хоть и нарушает все нормы. Сатору фыркнул, прикрывая стаканом своё красноречивое смущение на лице. Ему нравилось, когда Сугуру так мягко поправлял его и учил чему-то новому. Казалось, что в такие моменты они путешествуют по волшебному миру, который Сатору совсем не знаком. От этого было легко и приятно. — Одно слово вместо трёх. Какая-никакая экономия языковых ресурсов. Тем более, ты лингвист, должен ценить эффективность, разве нет? — Я ценю красоту и порядок, — парировал с улыбкой Сугуру. Он снял с себя длинный шерстяной шарф и с неуверенной робостью повязал вокруг его шеи. Сатору в нос тут же ударил насыщенный, а от этого ещё более приятный, запах полыни и мускуса. — Зонта нет, но я живу совсем рядом. Пошли.