Допрос с пристрастием

Получить информацию любыми путями, выбить любыми способами. В этом ему не было равных, но данный малец… не реагировал ни на угрозы, ни на крики, ни даже на избиение. Ещё немного и Миша опустится до пыток. До пыток своего обожаемого Шурочки. Напротив него на стуле сидел юноша со связанными за спиной рукам. Его правая щека слегка покраснела от недавней пощёчины, которой наградил его стойкий блюститель закона. — Молчишь. — слово раскатисто пронеслось ветром по комнате, прогоняя по полу осевшие пыль и песок. Как в ночной пустыне, всё выжжено, пусто, холодно и промозгло. А юноша не боялся. Он гордо находился среди песков, погружаясь с каждой минутой всё глубже. Сам погружался в свою же могилу. — Попробую вытащить из тебя информацию по-другому, — рука схватила тонкую рубашку юноши и потянула на себя. Звякнули наручники о дерево стула. — Ты у меня всё выложишь! Шура… Миша небрежно расцепил ладонь, и Шура плюхнулся обратно на стул. Михаил обошёл его по дуге, мерно выстукивая шаг. Специально медленно, чтобы каждый шаг ударял молотком по оголённым нервам. Какое же удовольствие испытывал зверь внутри, когда видел, как от каждого стука плечи поднимались, тело вздрагивало. Страх пропитывал воздух, и зверь с превеликим удовольствием слизывал его с похолодевших рук, с впалых щек, со спины, покрытой холодным потом. — Боишься меня, — наклонился Миша к самому уху. Его шёпот прошёлся волной по чужому телу, заставляя его заметно вздрогнуть, — Шу-роч-ка. Шура отшатнулся, как от огня. Слово растянутое по слогам, со свистящими гласными, ударили по нервам не хуже отбойного молотка. Всего одного его имя, а он уже растаял и растёкся под агрессивным выжигающим Солнцем. Как непотребно… стыд поднимался необратимой волной от того, насколько ему было приятно слышать угрожающий, ласковый шёпот чужого баритона. Шура наклонился вперёд насколько ему позволяли связанные руки и свёл ноги вместе от накатившего возбуждения. Зверь внутри Миши истекал слюной от подобного вида. — Вставай! — Московский схватил Шуру за шиворот и поднял небрежно, как мешок с картошкой. Воротник врезался под подбородком, отчего из горла вырвался хрип. Насколько легко его мог задушить Московский? Да ему даже особой силы приложить не нужно было. Шура не справился бы с чужой силой. На задворках его сознания появилось бы неоспоримое самое яркое желание жить, однако оно бы столь же быстро погасло как и появилось, удавленное жёсткими, как висельная верёвка, пальцами. Сейчас, когда Шура проходил свидетелем по делу издательства, в котором работал, Московский был особенно взвинчен и взрывоопасен. А Шура, считай, сам облил себя керосином и прыгнул на амбразуру, чтобы уж точно попасть под огонь чужого гнева. Защитил, блин, издательство. И теперь он там, где он есть — в тёмном помещении, освещённым одной только настольной лампой, со скованными железом руками и с ублюдком Московским. Миша бросил его на стол и с силой прижал чужую грудь, что даже вздохнуть было тяжело. Шура прикрыл глаза. Как хорошо… — Ты мне всё выложишь, Шурочка, — Миша наклонился ближе к уху, — будь хорошим мальчиком. Но Шура упрямо молчал, хоть и был слаб, падок до низости, перед бархатным баритоном, опустившемся до чарующего шёпота. — Хм-м… — пронеслось по комнате, — из тебя придётся добывать информацию другими методами. Рука поднялась в воздух, и прошла, как плеть, только без характерного свистящего звука. Но удар нанесла не хуже упомянутого предмета. Шуру подбросило и выгнуло. В горле застряли вскрик и откровенный стон. — Особый метод… — прошелестел голос сверху. А Шура ничего не слышал, все слова заглушила кипящая кровь, что стала циркулировать по телу со скоростью локомотива. Тело могло лишь прислонился щекой к холодной поверхности, чтобы хоть как-то прояснить сознание владельца. А сам владелец и не хотел прояснений. Ему уже всё было кристально ясно — ему нравилось быть в таком положении: скованным, контролируемым, с железом на своих руках, что своими зубами оставляли красные следы. Шуре нравилась власть, которую Московский оказывал на него. Тело уже сигнализировало об этом. Возбуждение упиралось в дерево, создавая трение, не способное разрешить томящегося возбуждения. Шура всем своим нутром чувствовал воздух, что сгущался над ним. Как кислород вокруг приобретал электрический заряд, и воздух приобретал знакомый через горький опыт запах грозы. Но он упрямо молчал. Его стихийное бедствие звали Московским. Михаилом. Своим появлением он не оставлял в Шуре ни построек, ни деревьев, ни полей — он сметал всё. Оставалась лишь голая земля. Парадоксально, но она готова была в себя принимать. И принимать дары от того же стихийного бедствия, что её разрушило. Через дожди. Шлепок. Шура уже не сдержал крика, окрашенного развратным стоном. Как долго он сможет продержаться? — Метод «Шурочка», — голос раздался совсем рядом, ливнем обрушаясь на воспалённое сознание. Свиста плети и правда не хватало. Тогда Шура бы ощутил то самое сладкое предвкушение, от которого сводит органы и замирает сердце. Но он мог представить насколько опасным это могло оказаться в руках Московского. — Разработанный специально для тебя и названный в твою честь. Шура уже не сдерживал себя. Его тело подбрасывало каждый раз, когда тяжёлая рука ударяла его по бёдрам, ягодицам. Шура рефлекторно дёргал руками, но холодный металл лишь тихонько звякал и сильнее кусал запястья, оставляя красные отметины. И тут Миша остановился. Шура попытался разобрать выражение его лица, сквозь съехавшие очки. Чужая рука вцепилась в волосы, заставляя выгнуть шею. — Заговоришь теперь? — обманчиво доброжелательно прошептал Михаил. Даже губы растеклись в подобие улыбки. — Нет… — голос дрогнул, лишённый былой уверенности. Пальцы разжались, Шура ударился о стол. — Самоуверенный подпольщик, — Михаил усмехнулся, — а знаешь, так даже интереснее. Шура вздрогнул, когда почувствовал на своём позвоночнике чужую ладонь. В нём всё поднялось, всё перевернулось. Всего одно движение — а он уже был готов выложить, что угодно, лишь бы это желанное чувство не исчезало. Рука повела вниз, словно считая каждый позвонок. Шура зажмурился, от зуда, что мелкими искрами бегал по его внутренностям. — Интересно посмотреть, когда ты сломаешься, — на этих словах ладонь схватилась за пояс брюк и стянула их вниз. Шура застыл в предвкушении. Доигрался. Это было животно, грубо и до безумия сладко. Шура не мог сдержать своего голоса, когда в его в очередной раз с силой вбивались. На бледной коже образовались синяки. Запястья покраснели. Но Шуре было очень хорошо, очень хорошо… — И теперь ничего не скажешь? — движения замедлились и то самое желаемое удовольствие стало ускользать, как песок сквозь пальцы. — Н-нет, — Шура сам не понял, почему продолжал гнуть свою линию. Он проиграл. Он с самого начала знал, что не одолеет Московского. Но… он так хотел… посмотреть, как далеко Михаил может зайти… Это был явно не тот ответ, который Михаил хотел получить. Он сменил стратегию. Он полностью остановил процесс. До безобразия сложно для него было выйти из тёмлого нутра, что так истекало по нему. Это было особенно тяжело, смотря, как Шурочка стал извиваться и приподнимать бёдра в попытке вернуть удовольствие. Однако Шурочка сам это начал, пусть получает за своё упрямство. Теперь Михаил только дразнил, слегка прикасаясь к растянутому нутру. Шура промычал и попытался качнуть бёдрами, чтобы вернуть то головокружительное ощущение. Но Михаил только и продолжал тереться своим блядским органом о растраханный вход. Шура смыкал губы, хотел молчать, однако огонь сжигал его, рвался наружу. Невыносимо. Его тело стремилось к возвращению жаркого чувства. Остановка отдавалась физической болью, тело желало былой сладости, оно уже знало вкус порока и искушение. Шура хотел ещё. Пора сдаваться. Пора снова признать насколько ему это нравится. Встретив песчаную бурю, умрёшь в её вихре и силе, ибо ты в её власти, а не она в твоей. — Хорошо… — Что ты сказал? — Михаил надавил кончиком о вход. — Да! Я всё вам расскажу! Михаилу и не нужно было больше. Он одним движением заполнил его собой. Из груди Шуры вырвался надтреснутый громкий стон. По телу побежала болезненная дрожь, что, как столпы фейерверка, рассыпалась искрами по органам. Это была усиленная стимуляция, каждое движение ощущалось острее после паузы. Слёзы подступили к глазам и омыли щёки. Слёзы неприкрытого наслаждения. — Знали бы твои сообщники за что ты их продал, — Михаил наклонился к уху и обжёг его своим дыханием, — рассказывай мне всё, иначе я остановлюсь. — Н-нет, прошу… только не останавливайтесь, — в бреду возбуждения шептал Шура. Его тело не переживёт второй подобной остановки. — Хороший мальчик, — прошептал Михаил, — за каждый верный ответ, я буду награждать тебя. И Михаил стал задавать вопросы: — Сколько заговорщиков? Шура едва мог переводить дыхание от резких толчков, что стали нещадно разрывать его изнутри. — Т...Трое-е-А! — голос взял на последней букве особенно высокую ноту. Московский знал на какие точки стоить давить, чтобы Шура заговорил. Тяжёлая ладонь опустилась на бедро, разнося столпы искр по всему телу. Шуру подбросило и выгнуло дугой. — Вот видишь, Шурочка, — раздалось где-то совсем рядом, — так просто быть хорошим. Московский занимал собой всё свободное пространство, Шура не мог точно сказать с какой стороны говорил голос, он чувствовал его волны везде, каждым членом своего тела, каждым волоском на голове, каждой частичкой истерзанной души. — Фамилии. Шура хотел было ответить на вопрос, как очередной удар обрушился на его бледную кожу. Он крикнул, рассыпаясь в удовольствии. Однако замедляющиеся движения вернули его к действительности. Надо придумать… вспомнить… — Шигалев-Лямшин-Виргинский… — пролепетал на одном дыхании. Московский усмехнулся. — Как интересно. Он толкнулся в податливое нутро, вызывая дрожь и стон под собой. — Когда вы собирались распространять напечатанное? Дата. Шура сомкнул губы и промычал. — Двадцать четвертого октября, — едва смог выговорить он. Мозг плавился, Шура едва мог собрать свои мысли воедино. И снова удар. Вопрос-ответ-удар-стон. Вопрос-ответ-удар-стон. Шура уже не мог выдержать той сладости, что пропитала его тело, она становилась избыточной, тяжёлой. И вот Михаил сжалился. — Давай, Шурочка, не сдерживай себя, — прошептал он. И Шура перестал сдерживать. Удовольствие накрыло его. В тумане сознания он почувствовал, как сбитое дыхание Московского опаляет его затылок.

***

— Да, следы еще неделю будут. Наручники не для неженок сделаны, — Миша заматывал запястья бинтами, с предварительно нанесёным Вишневским. Шура сидел на диване и всем своим видом показывал, что очень недоволен Вишневским. Очень ему не нравился этот сырный запах. — Что это были за фамилии? Сам придумал? Шура закатил глаза. — Достоевский. «Бесы». Да простит его достопочтенный Фёдор Михайлович. — А. Значит не показалось. — Она не запрещена. — Но нежелательна. Шура цокнул языком и вырвал руку, когда Миша закончил с бинтованием. — Ну-ну, — он опустил руки на талию и притянул его к себе, — Не мне ли полагается награда за мою работу? — Какую это работу? Миша провёл кончиком носа по чужой шее, оттягивая момент ответа. — За игру. Ты заставил меня отыгрывать мою же собственную работу, — Миша поднялся выше, — я тебе это припомню, Шурочка. Сквозь табун мурашек, пробежавших по спине, Шура ощутил укол совести. В своих больных идеях он совсем забыл, что для Миши это жизнь, а не игра. Никогда не знаешь, что произойдёт завтра. Кому и когда придётся Шуру допрашивать… — Я понял. Я перегнул. Повисло молчание, прерываемое лишь тяжёлым дыханием в шею Шуры, которое вскоре перешло в тихий смех. — А может мне понравилось, — произнёс Миша, поднимая взгляд. Шура с недоумением на него уставился. Тогда к чему был тот разговор? — Как будешь отрабатывать? — в чужих глазах был явный ответ на этот вопрос. — Как вы прикажете, так и будет, Михаил Юрьевич, — Шура наклонил голову, подставляя шею для конкретных целей. — Тогда приготовь борщеца. Наваристого. Я голоден, как зверь. Шура нахмурился и уставился взглядом, который, если описывать мягко, то очень недовольный. — А после… — Михаил выдержал паузу, — только, если будешь хорошим мальчиком. И тут Шура понял: он будет.