Останься, пока я помню

      Этот мужчина мне не нравится. Урокодаки постоянно причинял боль моей сестре. Бил какой-то палкой, что называл бокэном, заставлял как-то по-особенному дышать из-за чего сестре становилось плохо, постоянно требовал взбираться и спускаться с горы, где были расставлены ловушки. Мне было обидно за неё. Я сердился.       Каждый день она возвращалась пахнущей болью. На коже появлялись маленькие трещины, сосуды под ней становились крепче. Первую неделю её после и во время каждой тренировки рвало. Она шла криво, дышала тяжело, но молчала. Я не понимал: если больно — почему она не кричит? Почему не прячется? И почему теперь её руки почти не касаются меня? Это злило сильнее всего.       Однажды после очередной такой тренировки, когда сестра вновь пришла побитой, я промычал, что могу помочь и убить этого старика. Сестра почему-то не согласилась. Я не понимал этих замашек к страданиям, но больше не возражал. Это ведь её решение. Мне было грустно только из-за того, что она меньше стала проводить со мной времени. Её хватало только на это бессмыслицу, а гладить и говорить со мной почти перестала.       Из-за этого большую часть времени, мне приходилось проводить дома, в компании её мучителя. Старик каждый раз оставаясь со мной наедине, повторял мне одно и тоже: «Люди — семья. Не трогай людей. Спасай людей». Каждый раз я отрицательно кивал. Семья — это Незуко, а не люди.       Все люди, что встречались нам, были злыми. Они делали ей больно. От них не пахло страхом, злостью или чем-то ещё. Но они делали ей больно. Никто из них не пах как семья, как они могут быть ей? Я не понимал, и этим самым вызывал неоднозначную реакцию, которую не мог понять.       Ко всему прочему, мне всё больше хотелось есть. Кажется, прошёл уже месяц, с того времени как мы сюда прибыли. Моя голова постоянно раскалывалась от боли, и никакие отвары, что готовил мне старикан, не помогали.       Два голоса говорили в противовес себе же, один твердил терпеть, второй твердил поесть. Незуко на второй день сказала мне, что я ни при каких обстоятельствах, не должен съесть человека. Поэтому я терпел. Но было больно. Кролик, которого я однажды поймал ночью, никак не помог. Меня вырвало там же, а желудок ещё несколько дней сводило судорогой.       Я пытался обмануть себя, поэтому жевал что попало: дерево, камни, траву, ткань, всё что угодно. Результата никакого не было… пока я не съел свой палец. Было больно, но он приятно хрустел на зубах, и ненадолго избавил меня от чувства пустоты внутри. Потом стало хуже. Гораздо хуже. Будто кто-то внутри забрал силы обратно. Все мышцы дрожали, глаза жгло, а в животе опять стало пусто.       Не понимал почему. Только позже старик сказал, что так должно быть. Восстановление у таких как я, отбирает силы. Я не совсем понял его слова. Просто понял, что есть себя не стоит..       Но хуже всего была скука. Длинная. Тягучая. Злая скука. Она грызла меня сильнее, чем голод. Мне было невыносимо скучно целый день слушать нотации старика. Я пробовал читать книги, но они были ещё скучнее чем ничего не делать. Я пробовал бесить масочника, но тут лишь хмуро хмыкал. Он даже злиться скучно. Лишь те редкие минуты, что Незуко удавалось уделить мне, скрашивали мой досуг.       Как-то раз, когда был уже вечер и солнце село, старик вновь тренировал сестру. Она что-то сделала не так, как он хотел, после чего последовал удар по кисти. Внутри что-то щёлкнуло. Её тихий вскрик разорвал терпение, как нитку. То же чувство, что в храме: горячее, шумное, хищное. Я и не заметил, как оказался рядом — когти уже тянулись к его груди…       Но через миг мир перевернулся. Хруст — это моя рука. Лицом оказываюсь в снегу — это его рука. Я даже не понял, когда он меня остановил. А выглядит слабым. А оказался сильным.       Он сказал мне тогда:       — Если бы я хотел причинить вред, — сказал он тихо, — ты был бы уже не двигался.       Я не понял его слов. Но в запахе не было страха или гнева. Это было странно. Очень странно. После этого мне было немного стыдно, ведь сестра в тот же день отчитала меня, лишив запланированного вечера вместе.       Сегодня всё было как обычно. Незуко занималась на заднем дворе под лучами солнца, а Урокодаки поправлял её стойку. Я скучающе слушал всё это за стеной, полностью изолированный. Проводя когтями по стене, в голове пролетали мысли о том, что случилось до моего пробуждения в снегу. Мы были в какой-то глуши леса, но ведь мы не жили там? У нас должна была быть мама и папа, может братья и сёстры. Хочу познакомиться. Они наверняка будут гладить меня, пока Незуко не может.       Но в голове было пусто. Совсем никак не получалось вспомнить. Вот бы можно было заставить мозг работать… Урокодаки говорил сестре: «через боль тело запоминает». Если так — может, и голова тоже может вспомнить через боль? Может, если очень-очень постараться?       Я опёрся руками о стол, и приняв удобное положение, с размаху ударился головой об его край. Больно. Плохо. Но… ничего. Может сильнее надо? Я попробовал ещё раз. И ещё. Но ничего не помогало. Только мысли помутились, а запахи… А где запахи?       Виски отдавали пульсирующей болью, нарастая всё сильнее. Больно-больно-больно. Коготь прорезал кожу на виске — боль ударила так резко, что я завыл в бамбук. Боль разлилась огнём по голове. И в этот момент появился запах. Резкий. Сладкий. Чужой. Мир треснул. Он ударил так резко, что воздух стал колоть кожу, будто снова был мороз. Снег. Холод. Треск костей. И вдруг всё исчезло. Я провалился обратно. Мир ударил мне в голову, как чья-то нога — резко, хрустко, без предупреждения.       Картинки прошлого резали сознание, из глаз хлынули слёзы. Я увидел тёплый дом. Там был я. И какая-то женщина. Она что-то говорила мне так мягко… Мама? Рядом на полу лежали кто-то поменьше. Они молчали. На моих коленях сидел совсем ещё малыш, что плакал мне в плечо. Братик?       На пороге кто-то стоял. Человек в костюме. Он одним движением вырвал сердце женщине, сжав его у себя в ладони. Я хотел встать, но нога меня не слушалась и была перемотанной. Он рывком оторвал от меня брата, после чего швырнул того об стену. Был треск. А потом он упал вниз.       — Какой же ты живучий… — сказал он мне, дотронувшись до моих ушей.       Он потянул за серьги, вырвав одну из них вместе с ухом. После чего вогнал свои когти мне в шею. Мне было страшно. Очень-очень-очень страшно. Я словно видел всё со стороны, но ощущения были такими яркими…       Мне хотелось закричать. Не мог. Но кто-то кричал.       Кто-то бил меня по щекам.       — …иро!.. — раздалось эхом.       Я обернулся. Никого нет. Но щека стала красной. Ничего не понимаю…       — ТАНДЖИРО! — кто-то кричал мне на ухо.       Я открыл глаза. Я был в той комнате. Рука инстинктивно потянулась к единственной серьге. Надо мной стояла Незуко. Она плакала. Я тоже плакал. Моя голова была у неё на коленях, а за её спиной стоял Урокодаки, хмуро смотря на меня. Он пах холодом. Мне захотелось спрятаться от него.       — Что случилось? — спрашивает он, осматривая комнату.       — Ты так кричал… — сестра всхлипнула.       Я заставил сестру плакать. Грудь сжалась. Стало горячо и больно внутри. Я плохой. Очень плохой.       — Хмх…       — Ты хотел вспомнить маму? — переспрашивает она. — За…зачем?       — Мхф…       — Тебе было грустно? — она сжимает меня сильнее. — Прости свою сестру за всё это, я очень виновата…       Это неправда! Это ты плачешь из-за меня! Я плохой брат! Плохой!       Я плачу ей в грудь. Она успокаивает меня поглаживаниями по голове. Постепенно дрожь уходит. Только плечи и мои рваные вздохи напоминали о произошедшем. Было так тепло. Так приятно. Я наверно впервые посплю за этот месяц…       Когда проснулся, была уже ночь. Я был на кровати, сестра лежала рядом, обнимая меня за спину. Было тепло и приятно. Может почаще так делать? Я расстроил сестру, но она почему-то в этот раз не ругала.       Желудок свёл болью. Резкой. Нестерпимой. Мне было страшно. Внутри было слишком пусто. А я очень хотел есть. Очень-очень-очень.       Тело само нежно убирает прижимающие меня руки. Само встаёт и тихо крадётся к двери. Я хочу остановиться, ведь сестра говорила никуда не уходить, и тело замирает. Но через секунду снова идёт дальше.       Двери тихо скрипнули, и я оказался на улице. Приятный холодный воздух окутал лёгкие, где-то пахло едой. Сладкой, чуть горьковатой, но так невероятно пахнущей едой. Слюна сама стекала сквозь бамбук, и я уже не сильно хотел остаться. Живот приятно заурчал, предвкушая пищу.       Тело сорвалось на бег, ветки деревьев хлестали по щекам, оставляя красные следы. Я широко улыбался, а картинка была неестественно чёткой. Через пару минут я оказался на холме, снизу горели огни домов. Чуть ниже меня, была моя цель.       Мужчина с рогом на голове, смотрел на меня такими же голодными глазами. Он рычит. Глаза красные. Он ведь не человек? Сестра не расстроится если я съем его? Что-то внутри повернуло моё тело, как руку куклы. Я уже не думал, а просто хотел.       Руки вырывают бамбук, челюсть несколько раз приятно хрустит. Свобода…       В следующее мгновение я уже в воздухе, когти направлены в грудь. Он пытается защититься, но я перегрызаю его запястья первыми. Слабак. А я сильный.       Его руки такие… мерзкие на вкус. Я словно ем кости в перемешку с грязью и пеплом. Но желудок уже урчит слабее. Продолжаю. Он вопит от боли, пытается дотянуться своими зубами до меня. Достал.       Левая рука сжимает его челюсть до хруста, а правая вырывает язык. Он на удивление оказался вкусным. Скорее безвкусным, но в этом случае это было хорошо. Уж слишком всё остальное было мерзким.       Когда я насытился — мир стал тихим. Слишком тихим. Как будто звук умер вместе с ним. Снег мягко оседал мне на плечи. Подо мной было тёплое и липкое пятно крови, что осталось после него. Я дышал тяжело, но был горд собой. Челюсть ныла от пережевывания, а руки дрожали от необходимости держать его.       Не знаю, сколько прошло времени. Пару секунд. Минут. А может часов. Не следил.       Я поднял голову, чуть выше меня стоял человек. Урокодаки. Не подходил. Не отступал. Он смотрел так, словно я был дикими зверем, что хотел причинить кому-то вред.       — Полегчало? — спрашивает он тихо.       От голоса дрогнули мышцы на спине, волосы стали дыбом.       — Д…да, — выдавил я.       Он шагнул ближе. Я — назад. Снег под ногами хрустнул, и я упал. Маска наклонилась ко мне.       — Правда? — он смотрел словно в душу. — Ты правда насытился плотью демона?       — Да…       — И… не чувствуешь отвращения?       Я моргнул. Странный вопрос.       — Он… еда.       Запах его тревоги стал явным. Он наклонился ещё ниже. Его голос стал грубее:       — А я? — я видел, как его мышцы напряглись. — Я тоже еда?       Внутри что-то дёрнулось. Не голод. Не страх. Что-то… новое. Тяжёлое. Непонятное. Я покачал голову.       — Н-нет. Ты не он. Ты пахнешь как сладость, а не еда. Мне нельзя сладкое.       Он замолчал. Долго. Смотрит на меня так, что хочется спрятаться под снег. А потом протянул руку.       — Вставай. Пока ты ещё можешь идти сам.       Я взял его ладонь. Она была тёплая. Твёрдая. Совсем не как у Незуко. Но… не неприятная. Не знаю, нравится мне это или пугает. Тело не отдёрнуло ладонь и это было самым странным.              Дома он молча протянул мне чистое кимоно. Без объяснений. Без слов. Пообещал постирать мою позже. После он отправился спать, ничего не сказав. Я лёг рядом с сестрой, устроив её руки на моей груди и шее.       Хороший момент. Запомню. Тепло и уютно. В животе не пусто. Сознание теперь ясное. Вот бы так всегда было…       Утро встретило нас с сестрой разговором. Старик предательски выдал о моей ночной вылазке, упомянув и про мой ужин. А я только поверил ему…       — Почему ты убежал, Танджиро? — спрашивает он. — Рядом с тобой ведь была твоя сестра и я, которые пахли вкуснее. Ведь так?       Я киваю.       — Так почему?       — Не еда, — я ткнул в грудь сестры. — Семья.       Перевёл палец на Урокодаки.       — Не еда. Просто… старик.       Незуко непонимающе разводит руками, а Урокодаки подходит ближе. Теперь мне не хотелось прятаться.       — Но совсем недалеко была деревня полная людей, кто они для тебя? — он подходит ещё ближе, маска почти касается моего носа.       — Люди не еда, — пожимаю я плечами. — Люди… пахнут сладко. Слишком сладко. Сестра сказала нельзя. Я не буду.       Масочник кивает, после чего разворачивается спиной.       — Это я и хотел услышать, — сказал он тихо, почти неслышно. — Пока я верю тебе. Пока.       Мы остались наедине с сестрой. Я непонимающе поднял голову на неё, в надежде на объяснения. Сестра мягко улыбается, трогает меня за волосы.       — Ты молодец, — шепчет она. — Но ты убежал без моего разрешения.       Она стукнула по носу кончиком пальца — быстро и строго. Не играючи. Я фыркнул от боли, не понимая за что. Незуко улыбнулась только после того, как убедилась, что я не сержусь.       — В следующий раз, если захочешь есть — скажи. Если нужно будет — разбуди.       Киваю. Незуко ещё несколько секунд гладит меня, после чего в спешке выходит из комнаты.       — Мне пора на гору, не скучай!       Легко сказать, сестрица…       Следующие недели прошли спокойно. Желудок вскоре начал ныть, но раз в пару дней Урокодаки приносил куски мяса. Пахло оно не очень, на вкус тоже было не очень, но голод утоляло. Интересно, откуда он его берёт?       Незуко улыбалась чаще, и проводила больше времени со мной. Старик начал поручать мне работу по дому: уборку, стирку, готовку и много всего другого. У меня хорошо получалось, будто я уже делал так раньше. Из-за этого пришлось занавесить все окна чёрной тканью, чтобы днём я тоже мог работать.       Несколько раз он снова спрашивал, кто для меня люди, ответ не менялся. Не понятно, что он хотел услышать. Я несколько раз видел, как он что-то писал и прикреплял к лапе ворона. Красивая птица. Хочу такую.       Мне стало комфортнее. Теперь старик не вызывал той тревоги, что раньше. Я привык. И к дому. И к запаху дерева. И к тому, как он ходит — тяжело, как будто земля под ним чуть проседает. Мне больше не было страшно.       Иногда я ловил себя на том, что слушаю его дыхание. Медленное. Гладкое. Иногда мне это нравилось.       Сегодня он сидел спиной ко мне, почти не двигаясь. Я подошёл ближе — очень тихо. Запах маски был странным. Смолистым. Тёплым. Рука сама поднялась, не просто из-за любопытства. Хотелось понять. Текстуру. Тепло. Запах.       Пальцы почти коснулись дерева, но его рука обхватила мои запястья. Жёстко. Без боли. Просто остановила.       — Что ты делаешь, Танджиро?       Голос без злости. Но сухой. Несколько секунд вспоминаю слова:       — …пахнет… интересно.       Он молчал. Долго. Потом отпустил.       — Не трогай маску.       — Почему?       — Просто нельзя.       Он отвернулся. Снова дышал ровно. Сердце билось тихо. Я сел рядом. Так, чтобы не напрягая слух слышать стук в его груди.       Потом рука сама потянулась к его волосам. Не просто чтобы играть. Ещё потому что они были странными. Неровные. Сухие. Белые. Как трава на ветру. Пальцы коснулись затылка. Он вздрогнул едва заметно.       — Что теперь? — спросил тихо.       — …скучно.       Он выдохнул. Тяжело. Как будто это слово ударило его чем-то тяжелым.       — Ладно. Если… осторожно.       Я продолжил. Мне было интересно изучать что-то новое. Медленно перебирая пряди, я ощущал как его кожа слегка смещается из-за моих движений. Он не оттолкнул. И не расслабился. Но молчал. Этого было достаточно.       Уже был вечер, но сестра так и не вернулась. Кажется, сегодня она впервые должна была взойти на гору с мечом. Мне становилось тревожно. Я не мог почувствовать её запах, ведь вся округа теперь был заставлен каким-то пахнущими растениями, что сбивали запах. Урокодаки сказал, что это какой-то слабый сорт глицинии.       Старик совсем не волновался, и спокойно сидел пил чай. Я же ёрзал на месте, мне было тревожно. Сестра должна была вернуться до заката, а сейчас уже несколько часов как темно.       — Волнуешься? — отпивая напиток спрашивает он.       Я скучающе киваю. Было непривычно не знать где она. Ощущал себя слепым, без знания, где она и как она.       — Это хорошо.       Непонимающе наклоняю голову, пытаясь уловить смысл. Что может быть хорошего?       — Если волнуешься, значит она и правда дорога тебе, — он вновь отпивает чай. — Тебе стоит относиться так ко всем людям.       Снова его нравоучения. Лучше бы сказал, как он так пьёт, что его маска почти не двигается. Ничего под ней увидеть не смог.       Раздаётся грохот — дверь открывается резко, в неё вваливается раненая сестра. Кровь стекает по её лбу и рукам, в нос врывается запах её запах боли. Инстинкты вопят о необходимости защиты, я сверкая глазами поворачиваюсь на старика.       — Нельзя, — говорит он.       С чего бы мне его слушать? Я слушаюсь только сестру. Но… почему-то успокаиваюсь. Когти втягиваются обратно, а висках прекращает бить кровь.       — Ты не готов защищать людей. Даже себя не готов.       О чём он говорит? Я уже защищал Незуко и себя!       — Иди в комнату, я обработаю твои раны, — он кивает сестре головой. — А ты сиди тут.       В обиде отворачиваю голову, складывая руки на груди. Приказывать он мне вздумал. Вот как стану старше, обязательно припомню ему за всё. Из комнаты доносятся тихое шипение сестры, и её тихий рассказ, как всё прошло. Оказывается, она упала в яму с шипами, из-за чего так сильно задержалась.       Пару минут спустя, из комнаты выходит масочник, что смотрит на меня хмуро. Почему-то сейчас вновь стало тревожно. Он снова пугает меня.       — За мной, — строго говорит он, выходя на улицу.       Я следую за ним, к тому месту, где сестра взмахивала катаной тысячи раз на день. Старик бросает мне деревянный меч, я без труда ловлю его. Не уверен, как нужно держать, но рука почему инстинктивно разворачивает остриё назад.       — Впервые взяв бокэн в руки, ты держишь его словно зверь, — сухо говорит Урокодаки. — Тебе нельзя обучаться мечу. Я лично запрещаю тебе.       Ну и ладно. Не очень-то и хотелось чему-то учится.       — Я не умею обучать демонов, и вряд ли кто-то заставит тебя стать сильнее, кроме тебя самого, — продолжает он, подходя ближе. — Поэтому пообещай мне, что защитишь свою сестру любой ценой. Даже если потребуется отдать жизнь. Пока ты дышишь, ты не имеешь права допустить её смерть. Ты понял?       Он говорит мне то, что я и сам уже решил давным-давно. Я киваю. Его рука ложится мне на плечо мягко, приятные мурашки пробегают по всему телу.       — Ты уже понял главное, — шумно выдыхает он. — Ты защищаешь сестру не потому, что хочешь. А потому что должен.       Старик наклонился ниже:       — Это единственное, что остановит тебя, когда голод сожрёт голову. Это не должен быть чей-то меч. Не должны быть чьи-то правила. Только ты сам.       Я кивнул, даже не думая. ---       Зима.       Урокодаки приказал голодать до конца зимы. Держаться. Даже не пытаться забить желудок чем-то. Просто терпеть. Сегодня он специально извёл сестру сильнее обычного. Её запах крови дурманил, мне хотелось попробовать всего чуть-чуть…       Я испугался себя. Масочник говорил, чтобы я специально прислушался к её дыханию и сердцебиению. Я так и сделал. Её сердце билось спокойно. Дыхание было ровным. На руке открылась ранка, и я слышал текущую стройки крови…       Когти вжались в край ладони с такой силой, что сломались. Мне было больно. Больнее было от осознания, что я посмел так думать. На миг я увидел — мои клыки в её горле. Не я. Это был не я, а кто-то другой внутри меня. И от этого стало ещё страшнее.       Я вжимался в снег, пока кожа не треснула от холода. Хотелось орать, но я боялся услышать собственный голос — вдруг это буду не я.       Весна.       Я вышел ночью. Сел на крышу дома, вдохнул глубже. Запах ледяной почвы, коры деревьев, реки, что текла неподалёку. Людей. Далеко. Урокодаки узнав про мой нюх, сказал прислушаться к запаху людей внимательнее.       Я попробовал. Один пахнет горько, чем-то опечален. Другой пахнет горелым, значит злиться. Много людей, и каждый пахнет по-разному. А через несколько минут некоторые из запахов поменялись. Тот, кто пах злобой, теперь смеётся. Так странно. Они пахнут разнообразно. Уникально. Сложно. Но интересно. Они сложнее, чем казались раньше.       Люди не еда. И люди не пахли сладко. Они пахли по своему.       Лето.       Я хотел показать старику, как я убрался. Я как обычно легко потянул его за рукав, ткань порвалась до половины локтя. Он молча смотрит на меня. Голова виновато вжимается в плечи, и мне становится по-настоящему стыдно. Впервые перед кем-то кроме Незуко.       Я молча ушёл искать иголку, чтобы исправить свою ошибку. Пока я зашивал его рукав, я мельком поглядывал на него. Он не поменялся в движениях, ничего не говорил. Но запах изменился, он… гордился? Не понимаю.       Мои руки дрожали, хотя вчера я ел. Я не понимал, почему так боюсь. Даже смерть не пугала так. Только мысль, что он может смотреть на меня иначе.       Осень.       Урокодаки снова морил меня голодом почти два месяца. Я не понимал зачем. Сегодня он принёс ко мне плоть демона. Он отвёл меня глубоко в лес, посадил в глубине окруженным той самой глицинией, что не пропускала запахи.       Он сказал ждать. Неделю. Сидеть перед куском мяса и не есть. Я не мог отвлечься на какой-либо запах из-за этих растений, в ноздрях постоянно стояло плохо пахнущая, но так манящая плоть.       Я бормотал куску мяса, будто он мог ответить. Иногда шипел на него. Иногда смеялся. Иногда ловил себя на том, что извиняюсь перед ним. Это было неправильно. Но остановиться я не мог.       Урокодаки соврал и пришёл на восьмой день. Когда старик нашёл меня, я всё ещё говорил с куском. Его взгляд скользнул по моим губам, и он на секунду задержал дыхание. Он думал, что я не замечу. Я заметил.       Я выдержал. Он сказал, что это тоже была проверка и я справился. Он погладил меня по волосам, позволив съесть мясо. Не знаю почему, но теперь и я гордился собой.       Так прошли долгие два года. Сестра теперь двигалась с мечом уверенно. Она гордо показывала мне все освоенные каты, а я завороженно наблюдал. Она выглядела так… красиво. Я улыбался. И она улыбалась.       Я всё это время учился сдерживать себя. Голод не ушёл, и мне не стало проще, я просто привык. Как мы со стариком выяснили, через две недели без еды, моя регенерация становилось медленной и грубой. Моё тело постоянно болело и сводило судорогами, а голова работала хуже. Несколько месяцев же, доводила до края. Мне становилось сложно реагировать на что-либо. Он отметил, что моё лицо становилось «пустым», но я не понял его. Несколько раз я даже забывал последние часы жизни, и по рассказам становился куда агрессивнее.       Сестра ушла на финальный отбор, а я помогал закончить Урокодаки с ящиком, в котором мне предстояло отправиться в путь. Я подкрашивал его, а старик закреплял лямки. Мне было плохо. Уже два дня я не видел и не слышал Незуко. Но я не волновался. Я был уверен в ней.       — Когда вы отправитесь в путь, её жизнь станет в несколько раз тяжелее, — внезапно нарушил молчания старик. — А твоя стократ сложнее. Ты впервые встретишь других людей кроме нас.       Я лениво кивнул. Хотел показать, что готов к этому. Но мне было страшно. Я уже привык к этому дому. Привык к нему. Не хотелось уходить. Мне было до дрожи в суставах страшно потерять безопасное место. Мне было страшно, что Урокодаки не сможет меня удержать в случае чего. Меня ведь никто не остановит, если я буду на грани.       — Помни всему чему ты научился. Тебе наверняка придётся иногда помогать твоей сестре в сражениях, и тогда контролировать свой голод станет сложнее, — он говорил тихо, но каждое из слов проникало глубоко внутрь меня. — Ты обязан выдержать всё, Танджиро. Если ты когда-нибудь сорвёшься, именно твоей сестре придётся остановить тебя. Даже ценой жизни.       Я перевёл взгляд на него. Мне показалось, что его плечи едва дрогнули. Показалось, что его сердце забилось чаще всего на мгновение. Показалось, что он волнуется за меня.       Показалось. Наверняка показалось.       В животе что-то сжалось, будто туда сунули раскалённый камень. Теперь я даже не понял, чьей смерти он боится — моей или её.