Путевые заметки

В конце декабря в нашем музыкальном театре отгремела премьера "Есенина", вызвав естественный всплеск интереса к творчеству поэта. И у меня мелькали мысли перечитать его стихи. Обещала себе: после премьеры (и фрагментарного просмотра номеров спектакля по соцсетям) - обязательно! Но неожиданно вектор интереса качнулся в совершенно другую сторону. Айседора Дункан. Не знаю, что здесь сработало больше: любовь с первой ноты к номеру "Язык иностранный", отличающейся воодушевлением, страстностью, любовью и чем-то по-настоящему тёплым; фрагмент сценического воплощения этого номера, поразившего меня именно танцем и эмоциональностью и очень эффектным появлением самой Дункан в спектакле; или тот факт, что роль Дункан исполняют те артистки, которым ранее удалось глубже других добраться до моего сердца. Так или иначе, я задумалась, что толком ничего не знаю об этой самой Дункан и приплясывала в нетерпении, ожидая прихода автобиографической книги "Моя жизнь". Книга читается интересно, но, как и вся жизнь Айседоры, написана хаотично и порывисто. И потому этой серией постов я пытаюсь хоть как-то систематизировать прочитанное. Предупреждаю сразу: я пишу именно о личности человека, которая раскрывается в книге, и не даю оценку ее творчеству.

Заметка первая. Танцевальное искусство Дункан

Нет ничего интереснее в плане познания другой личности, чем честный разговор, просмотр интервью или книга, в которой автор оставляет всегда чуточку больше, чем задумывал. Особенно если эта книга автобиографична. Да и вряд ли у нас сейчас есть более доступная возможность прикоснуться к самой Айседоре Дункан. Кинохроника в те времена существовала, да только сама Айседора была категорически против съемок. Не знаю, осталось ли что-то сейчас в формате видео от ее творчества… А вот мемуары остались. После прочтения автобиографической “Моей жизни” у меня сложилось впечатление, что вся судьба Айседоры была непрерывным танцем огня. Ее кружило от одной идеи к другой, и во все то, что она делала, особенно авантюры, кидалась недальновидно, часто без расчета и корысти, отдавая целиком себя. Менялись ветра - и она забывала об обещаниях, данных когда-то себе, и снова и снова с головой и сердцем уходила в новое и важное. Жизнь будто бесконечное совмещение противоречий. Она успела побывать и в крайней нищете, и в роскоши, причем эти периоды хаотично тасовались, как колода карт. Она была ярой противницей балета, но была восхищена трудом и искусством Павловой. Дункан исколесила по несколько раз Европу и Америку, но так и не обрела свой дом, хотя попытки приобрести его или создать были. Она умела любить искренне и с заботой, но при этом ценить себя и отстаивать свои права. И ей настолько не везло с мужчинами, что и словами не передать. Она хотела стать матерью, но потеряла троих детей (!!!) и удочерила нескольких. Она ценила и стремилась к свободе и спонтанности, но была тверда в своих убеждениях и принципиальна. Как артистке ей удалось прожить множество жизней, самая сложная и драматичная из которых была ее собственной. “Если меня спрашивали, когда я начала танцевать, я отвечаю: “В чреве матери, вероятно”, - писала Дункан. Действительно, было невозможно не увлечься танцем, если мама музыкант, а все детство ты видишь море, слышишь его ритм и наблюдаешь за волнами. Казалось, что у самой природы Айседора училась танцевать и уже в пять (!) лет пыталась научить этому других. А в десять занялась этим всерьез и стала на этом зарабатывать. Одной из красных нитей судьбы танцовщицы проходило преподавание и создание собственной школы. Об этом части пути, пожалуй, позже будет отдельная заметка. Как педагог не могу пройти мимо этого направления, разгорающегося каждый раз все сильнее в жизни Дункан. Что меня восхищает в этом человеке - так это редчайшая смелость, вера в себя и свои способности. А еще грандиозное умение чувствовать себя, нащупывать путь не только разумом, но и интуицией. И эта черта была в Айседоре с юности. После одного из первых показов своих способностей, еще в детстве, Айседору попытались познакомить с балетом. И отклик и самоуверенность человека просто поражают. Дункан описывает следующие впечатления об этом событии: “Когда преподаватель велел мне встать на пальцы ног, я спросила его, к чему это. После его ответа («Так как это красиво») я заявила, что это безобразно и противно природе, а после третьего урока я покинула его класс, чтобы никогда туда не возвращаться. Чопорная и пошлая гимнастика, которую он называл танцем, лишь смущала мою мечту. Я мечтала об ином танце. Я не знала точно, каким он будет, но я стремилась к неведомому миру, в который, я предчувствовала, смогу попасть, если найду к нему ключ. Мое искусство уже заключалось во мне, когда я была маленькой девочкой...” Следующая попытка прибить мисс Дункан к берегам норм и канонов состоялась в юности, когда восемнадцатилетняя Айседора уехала на гастроли с театром, в который еле-еле напросилась. Но жизнь показала, что это все было безумно чуждо танцовщице. Для нее было правильно быть вне системы, если она противоречит собственным убеждениям и установкам, но оставаться собой. И она начинала танцевать индивидуально, знакомиться с людьми и постепенно обретать небольшую известность. При этом показательным является отношение Дункан к танцу. Оно было более, чем серьезным и вдумчивым, по-настоящему исследовательским. “Долгие дни и ночи я проводила в студии, стараясь создать такой танец, который передавал бы движениями тела различные эмоции человека. В течение целых часов я простаивала совершенно безмолвно, скрестив руки на груди. Мою мать часто охватывала тревога при виде моей полной неподвижности в течение долгих часов, словно я была в трансе, но я старалась найти и наконец нашла первоначало всякого движения, источник движущей силы, единство, из которого рождены все разновидности движений, созидающие танец,— из этого открытия родилась теория, на которой я основала свою школу. Балетная школа учила своих учеников, что это первоначало находится в центре спины у основания позвоночного столба. Вокруг этой оси, говорит балетный учитель, руки, ноги и туловище должны свободно двигаться, создавая впечатление движущейся марионетки. Этот метод порождает искусственное механическое движение, недостойное подлинного танца. Я же, напротив, искала такой источник танцевального движения, который проникал бы во все поры тела. По прошествии многих месяцев, научившись сосредоточивать всю свою силу в этом единствен ном центре, я обнаружила, что, когда я слушаю музыку, вибрации ее устремляются потоком к этому единственному источнику танца, находящемуся как бы внутри меня. Вслушиваясь в эти вибрации, я могла претворять их в танце”. Постепенно Айседора обрела небольшую известность, однако на материальном положении это особенно не сказывалось. И вновь она следовала зову сердца, отрекаясь от того, что ей было чуждо. “Однажды, когда я вот так стояла, нас посетил какой-то господин цветущего вида, в шубе с дорогим меховым воротником и с бриллиантовым кольцом. Он сказал: — Я приехал из Берлина. Мы слышали о ваших танцах босиком. (Как вы можете себе представить, это определение моего искусства меня ужасно возмутило!) Я представитель самого крупного мюзик-холла и приехал, чтобы немедленно предложить вам ангажемент. Он потирал руки и сиял, словно принес мне удивительное счастье, но я сухо ответила: — О, благодарю вас. Я никогда не соглашусь ввести свое искусство в мюзик-холл. — Но вы не понимаете,— воскликнул он. — Величайшие артисты появляются в нашем холле и получают много денег. Я предлагаю вам пятьсот марок за вечер. Впоследствии гонорар увеличится. Вы будете великолепно преподнесены как «первая босая танцовщица в мире». Разумеется, вы согласны. — Конечно, нет. Конечно, нет, — твердила я гневно. — Ни на каких условиях. <...> И когда он уходил, я добавила: — Когда-нибудь я приеду в Берлин. Я буду танцевать перед соотечественниками Гете и Вагнера, но в театре, который будет их достоин, и, вероятно, больше чем за тысячу марок. Мое пророчество исполнилось: три года спустя тот же самый импресарио учтиво принес мне цветы в Оперный театр Кроля, где для меня играл оркестр Берлинской филармонии, а спектакль был продан больше чем за двадцать пять тысяч марок. Он признал свою ошибку с дружескими словами: — Вы были правы, милостивая фрау. Целую вашу руку!” Действительно, Дункан в итоге добилась и известности, и славы, и распространила многое из того, что успела осознать и придумать, дальше. Удивительно и, наверное, больнее всего воспринималось самой Айседорой непонимание и холодность американской публики. При этом родину Дункан больше, чем любила. “В Вашингтоне меня встретили настоящей бурей. Некоторые из министров в яростных выражениях протестовали против моих танцев. Но внезапно в середине одного из утренних спектаклей появился в литерной ложе, к всеобщему изумлению, не кто иной, как сам президент Рузвельт. Он, казалось, наслаждался представлением и первым аплодировал после каждого номера программы. Он написал потом одному из своих друзей: «Какой вред находят министры в танцах Айседоры? Она кажется мне такой же невинной, как дитя, танцующее в саду в утреннем сиянии солнца и собирающее прекрасные цветы своей фантазии»”. Сама же Айседора отзывалась о своих танцах менее поэтично: “С самого начала я отражала в танце только свою жизнь. В детстве я танцевала непроизвольную радость растущего существа. Когда я немного подросла, я танцевала с радостью, переходя затем к предчувствию первых трагедий, скрытых от нас завесой времени, - предчувствию безжалостной жестокости и сокрушительных ударов жизни”. Когда я пыталась понять, что же такого особенного было в том, что делала Дункан, то довольно часто встречала фразу о создании собственной системы танца на основе греческого. И снова частично мимо. “Когда мои танцы называют греческими, это часто вызывает у меня улыбку, причем улыбку иронии, ибо я знаю, что они возникли из рассказов моей бабушки-ирландки, которые мы не раз от нее слыхали, о том, как она вместе с дедом в 1849 году в крытом фургоне в тот день, когда происходила знаменитая битва с краснокожими, и бабушка рассказывала, как дед просунул голову в дверь крытого фургона, когда наконец краснокожие были разбиты, и, держа дымящееся ружье в руке, приветствовал рождение своего ребенка. Когда они добрались до Сан-Франциско, мой дед выстроил одним из первых деревянный дом. Помню, как маленькой девочкой я приходила в этот дом, и моя бабушка, вспоминая об Ирландии, часто пела мне ирландские песни и танцевала ирландскую джигу. Но мне думается, что в ее ирландскую джигу успело прокрасться нечто от героического духа пионеров и от битвы с краснокожими, вероятно, даже некоторые из жестов краснокожих, а также чуточку от “Янки Дудля”, той эпохи, когда дед, полковник Томас Грей, маршируя, вернулся с Гражданской войны. Все это бабушка отражала в своей ирландской джиге, а от нее научилась тому же и я, вложив в танец свое собственное восприятие молодой Америки. Таково происхождение так называемого греческого танца, которым я “затопила” весь мир. Это было начало, корень, а впоследствии, очутившись в Европе, я приобрела трех великих учителей, трех великих предвестников театра нашего века - Бетховена, Ницше и Рихарда Вагнера. Бетховен создал могучий ритм танца, Вагнер - скульптурную форму, а Ницше - танец духа”. И все же, главное, наверное, было то, каким видела и чувствовала этот мир Айседора. “Мое искусство уже заключалось во мне…”. Жаль, что нам доподлинно не удастся познакомиться с ним.