Путевые заметки

Наверное, самое интересное на любой творческой встрече или в биографии творца, - это разного рода истории из профессии - забавные, трагические, поучительные или просто запоминающиеся. То, что в народе называют байками. Охват баек обычно широк - от неслучайных случайностей до решительных поворотов, от мотивации до разочарований, от восторга до боли. То, в чем наиболее широко (кроме своих произведений), раскрывается личность. Для меня важны еще и истории создания различных произведений, что же давало толчок к ним. Айседора Дункан находила вдохновение у моря (море вообще всегда действовало на нее целебно) и в искусстве. Она была неравнодушна к содержательным книгам, наполненным картинам, прекрасной музыке. Так, на танцовщицу произвела сильное впечатление “Примавера” Боттичелли и Италия в целом. “Я никогда не забуду изумительных впечатлений от переезда через Тироль и спуска по солнечной стороне гор на Умбрийскую равнину, - вспоминает Дункан. - Мы вышли из поезда во Флоренции и провели несколько недель, блуждая по галереям, садам, оливковым 75 рощам. На этот раз мое воображение пленил Боттичелли. Я просидела несколько дней перед знаменитой картиной Боттичелли «Примавера». Вдохновившись ею, я создала танец, в который старалась воплотить нежные побуждения, внушаемые ею. Я думала: «Протанцую эту картину и пошлю всем весть о любви, о весне, о рождении жизни, с которыми я познакомилась в таких страданиях». Таковы были мои размышления перед «Примаверой» Боттичелли, которую я впоследствии пыталась претворить в танец, названный мной «Танцем будущего». Во Флоренции, в залах старого дворца, я танцевала его перед артистическим обществом города под музыку Монтеверди и некоторые мотивы ранних неизвестных мастеров”. Но, конечно, как и у любой женщины, наиболее сильные эмоции и впечатления, которые хочется передать, в Айседоре вызывала любовь. “Пим был красив - белокурый и голубоглазый, но без какого-либо интеллектуального комплекса. Его любовь подтверждала мне афоризм Оскара Уайльда: “Лучше радость, которая длится минуту, чем скорбь, которая длится вечно”. Пим давал радость, которая длится минуту. До встречи с ним любовь приносила мне одни лишь идеалы, романтику и страдания. Пим принес мне радость, и только, но настоящую, восхитительную радость, как раз в ту минуту, когда я больше всего в ней нуждалась, потому что без Пима я погрузилась бы в безнадежную неврастению. Присутствие Пима вдохнуло в меня новую жизнь, придало новые силы. Может быть, впервые я познала наслаждение просто легкомысленной молодости. Он смеялся при каждом слове, прыгал и танцевал. Я позабыла свои огорчения, жила одной минутой и была беззаботна и счастлива. Как следствие, жизнь и радость, возродившись, били ключом через край в моих концертах. Именно тогда я сочинила “Музыкальное мгновение”, которое имело такой успех у русских, что мне приходилось повторять его каждый вечер по пять или шесть раз. “Музыкальное мгновение” было танцем Пима: радость на миг”. Но сердце способно чувствовать не только радость, но и предвидеть боль. Это зачастую приходит спонтанно, будто бы случайно, готовя к чудовищному будущему. Чтобы потом было возможно дышать… Об одном своем танце Айседора вспоминала: “Программа состояла из музыки Шопена. В конце концерта я вдруг сказала Скене [пианисту]: - Сыграй Траурный марш Шопена. - Но зачем? - спросил он. - Ведь ты его никогда не танцевала. - Не знаю, сыграй его. Я настаивала так серьезно, что он согласился с моим желанием, и я протанцевала под звуки марша. В своем танце я изображала, как человеческое существо на руках несет своего мертвого ребенка медленными, запинающимися шагами к месту последнего успокоения. Когда я закончила и упал занавес, наступила удивительная тишина. Я взглянула на Скене. Он был смертельно бледен и дрожал. Он взял мои руки в свои. Они были холодны, как лед. Никогда не проси меня больше играть этот марш, - умолял он. - Я почувствовал саму смерть. Я даже вдыхал запах белых цветов… похоронных цветов… И я видел детей, лежащих в гробах…” Трагедия всей жизни Дункан, разделившая жизнь на до и после. Какое-то время ее спасала школа, но постоянные финансовые проблемы (о школах я буду писать подробнее в следующих заметках) привели артистку на Кубу. “О Гаване у меня сохранилось интересное воспоминание. Как-то в праздничную ночь, когда все кабаре и кафе кипели жизнью, мы, после нашей обычной прогулки у моря и в пампасах, заехали около трех часов утра в типичное гаванское кафе. Здесь мы застали обычное сборище морфинистов, кокаинистов, курильщиков опиума, алкоголиков и прочего отребья. Мы заняли место за столом в дымном, тускло освещенном помещении с низким потолком. Мое внимание привлек к себе бедный человек с помертвелыми щеками и свирепым взглядом, который, казалось, галлюцинировал. Своими длинными тонкими пальцами он давил на клавиши пианино, и я услышала, к своему удивлению, прелюдии Шопена, исполняемые с удивительным проникновением и талантом. Я слушала несколько минут, а затем подошла к нему. Однако он мог произнести лишь несколько бессвязных слов. Мои действия привлекли внимание посетителей кафе. Сообразив, что меня тут совсем никто не знает, я почувствовала эксцентричное желание протанцевать перед этой странной публикой. Закутавшись в накидку и дав указание пианисту, я протанцевала под музыку несколько прелюдий. Постепенно пьяницы в кафе погрузились в молчание, а я, продолжая танцевать, не только завладела их вниманием, но и заставила многих плакать. Пианист тоже очнулся от транса, вызванного морфием, и заиграл с вдохновением. Я, не переставая, танцевала до утра. Когда мы уходили, все обнимали меня, и я чувствовала здесь больше гордости, нежели после любого концерта, ибо здесь я видела истинное доказательство своего таланта, полученное без помощи импресарио и предварительной обработки публики”. Любовь Дункан к импровизации перед неожиданной или незапланированной публикой не раз сыграла с танцовщицей злую шутку. Наиболее печальная история произошла в Аргентине. “Студенты узнали меня и, окружив толпой, объяснили, что сегодня празднуется годовщина освобождения Аргентины, попросив протанцевать их гимн. Я согласилась, так как всегда любила доставлять студентам удовольствие. Выслушав перевод слов аргентинского гимна, я закуталась в аргентинский флаг и постаралась изобразить страдания некогда порабощенной колонии, освободившейся наконец от тирана. Успех был потрясающий. Студенты, никогда не видевшие подобных танцев, разразились восторженными криками и еще и еще просили меня его повторять, все время подпевая мне. Я вернулась в гостиницу, гордясь своим успехом и восхищаясь Буэнос-Айресом. Но увы! Я торжествовала слишком рано. На следующее утро мой менеджер с яростью прочел в газете сенсационный отчет о моем концерте и заявил мне, что, согласно закону, он считает мой контракт расторгнутым. Все лучшие фамилии Буэнос-Айреса, намереваясь бойкотировать мои концерты, отказались от билетов, и, таким образом, вечер, который доставил мне столько радости, оказался гибельным для моих гастролей в Буэнос-Айресе”. А одна из самых удивительно-мистических танцевальных историй Дункан случилась в СССР. Об этом я прочитала уже из книги подруги Айседоры Мэри Дести “Нерассказанная история”: “Как-то вечером, во время ее [Айседоры] выступления, в середине танца погасли все огни и она осталась на сцене с одной красной керосиновой лампой. Театр был полон простых людей, которые простояли на улице под падающим снегом много часов, чтобы попасть внутрь, а когда театр погрузился в темноту, Айседора испугалась, что может произойти что-то нехорошее, ведь русские - народ очень импульсивный и легко возбудимый. И схватив красную лампу, она подняла ее над головой, превратившись в символическую красную фигуру. Публика восторженно закричала и с большим энтузиазмом зааплодировала. Но Айседора понимала, что долго это продолжаться не может. С вдохновением она попросила зрителей спеть русские песни. Все тут же загорелись и начались петь одну за другой свои зажигательные революционные песни. Почти все русские хорошо поют, и это помогло им пережить многие тяжелейшие моменты. Так продолжалось более часа. Рука Айседоры, державшая над головой лампу, так заболела, что Айседора еле выдерживала, но она знала, что в тот момент, когда она ее опустит, очарование развеется. Она рассказывала мне, что чувствовала: публика видит не ее, а надежду на свое будущее. Боль становилась все сильнее, и Айседоре стало слышно беспокойное движение в зале. Она сказала: “По-моему, есть еще одна песня, которую вы не спели, что-то про рассвет новой жизни”. Зал мощно запел и эту песню, и вдруг очень медленно один за другим стали зажигаться огни. Дело было в том, что дирекция ремонтировала электропроводку, но люди считали, что огни зажглись в ответ на их песню и что для них народился новый день”. Жаль, что после СССР танцевальная карьера Дункан медленно покатилась под откос, как и вся жизнь. Напрасно Есенин пытался уязвить Айседору: “Ты просто танцовщица! Люди могут приходить и восхищаться тобой, даже плакать. Но когда ты умрешь, никто о тебе не вспомнит”. А обиженная таким пренебрежением к творчеству Дункан отвечала: “Я дала людям красоту. Я отдавала им душу, когда танцевала. И эта красота не умирает. Она где-то существует”. В этом вопросе я на стороне танцовщицы. Энергия искренности невыразимо сохраняется и передается дальше, как эстафетная палочка. Настоящее в искусстве вечно.