Звёзды останутся здесь

Саша душераздирающе зевнул и смачно щёлкнул челюстями. На него никто не обернулся. Все напряжённо всматривались в темноту полигона, и по лицам, наполовину скрытым чёрными очками-консервами, нельзя было решительно ничего прочитать.      В рыжеватую бороду Кирилла Александровича намело снега, а мохнатый капюшон истрепанной парки уже весь свалялся и застыл неровными сосульками. Завитые локоны, сейчас казавшиеся медными, намертво прилипли к модной меховой шапке Жанны Терентьевны, силуэт приталенного пальто торчал ровным треугольником над такими же чёткими пирамидами-штанинами.      Светлая шевелюра Меркулова сверкала инеем в изгибах кудрей, контрастируя с тёмной шубой, конец которой терялся где-то в снегу. «Меня-то как бабу закутал, а сам стоит, красуется» — недовольно подумал Саша.      Запуск назначили на восемь утра, но Меркулов растолкал его ни свет ни  заря, — Саша тогда посмотрел на часы и по-дурацки моргал пару секунд — оказалось, он никогда не видел, чтобы стрелки на циферблате задирались так высоко — днём было как-то не до того, ну а ночью.. ночью он спал, как все порядочные люди! — заставил умять тарелку подгоревшей каши, — ему видите ли жаль было будить Лизочку ради такого пустяка, поэтому готовил сам. — велел одеться как следует, — Саша думал, что Меркулов бредит с недосыпа, когда услышал: «Трое подштанников, две сорочки с длинными рукавами, и трусов лучше тоже двое. Носки шерстяные! Две пары!» — уже в прихожей наскоро завернул его в несколько своих шарфов, нахлобучил на голову ужасно колючую меховую шапку, — Саша смолчал и только порадовался про себя, что Меркулов в спешке не насунул на него дамскую шляпу — попытался даже всучить такую же плотную шубу — тут уже Саша воспротестовал — и чуть ли не пинками выгнал из квартиры.      Вышезаровский водитель в длинном чёрном ЗИМ-е лениво позёвывал и тёр заспанные глаза. Временами он крутил руль одной рукой, другой придерживая тяжелеющую голову, и Саше мучительно хотелось перелезть через перегородку и повести самому: смотрелась такая езда крайне небезопасно. Они заехали за Кириллом Александровичем и Жанной Терентьевной и ещё какими-то людьми, которых он не знал, и которые, очевидно, плохо знали остальных.      Кирилл Александрович пылал тем же горячечным энтузиазмом, что и Меркулов, посему, только забравшись в машину, принялся взахлёб обсуждать с ним предстоящий запуск. Они тараторили и перебивали друг друга, едва успевая дышать, и постоянно пытались втянуть в это обсуждение Сашу, все силы которого уходили на то, чтобы держать открытыми предательски слипающиеся глаза, поэтому он облегчённо выдохнул, когда к ним подсела Жанна Терентьевна.      Она, против обыкновения, медленно и спокойно разместилась на заднем сиденье рядом с Кириллом Александровичем, закурила и, стряхивая пепел в приоткрытое окно, тихо попросила «мальчиков» быть потише и «брать пример с умницы-Сашеньки». «Умница-Сашенька», благодарный за спасение от двух гениальных умов космической промышленности, решил пропустить фамильярное обращение мимо ушей.      Кирилл Александрович, уже чуть не перелезший через спинку Меркуловского сиденья, смущённо кашлянул и сел обратно, Меркулов закатил глаза и тоже достал своё «Золотое Руно» из кармана. Дальше ехали молча, только поздоровались с подсевшими товарищами, быстро обменявшись рукопожатиями.      В салоне медовый аромат «Руна» смешивался с чем-то восточным, и Саша сам не заметил, как уснул. Кажется, секунды не прошло, а затянутые в перчатки руки уже сильно трясли его за плечо. Он вышел из салона и тут же застучал зубами: трое! Трое трусов, двадцать перчаток и сорок сорочек надевать надо было!      Мёртвой хваткой сжимая рукава своего ватника и с трудом переставляя валенки по толстому снегу, он мечтал только об одном: скорей бы это всё кончилось! Из головы исчезли вчерашние переживания по поводу важности их миссии, её значимости для всего человечества, хотелось горячего чая с сахаром, обратно в тёплый ЗИМ и спать-спать-спать, пока бока не заноют.      Они наконец притащились в Центр, и у него тут же закапало из носа. Стараясь незаметно вытереться рукавом, он наблюдал, как к ним по большой мраморной лестнице спускается мрачного вида пожилой мужчина. Похожий на ястреба, он сурово хмурил брови и, буркнув только:      — Приветствую.      Быстро пожал руки Кириллу Александровичу с Меркуловым, и тут же развернулся обратно, по-военному ровным шагом удаляясь на верхний этаж. Они побежали за ним — ну, как побежали — Меркулов с Кириллом Александровичем, немного остудившие свой пыл долгой поездкой, двинулись умеренной рысцой, Саша потащился, едва переставляя ноги, совместно с Жанной Терентьевной, которая неторопливо шла, стуча каблуками высоких сапог.      В диспетчерской стоял мерный гул, какой возникает при усиленной, но выверенной и осмысленной работе. Что-то без перерыва пищало, пиликало и мигало сотней лампочек сразу, ходили туда-сюда люди в наушниках и показывали друг другу длинные, как папирусы, листы бумаги, тыкали во что-то пальцами, мотали головами и шли обратно. Полсотни лиц, освещённые голубоватым отблеском большого экрана, напряжённо всматривались в бегущие строки данных и что-то быстро печатали на тонких клавиатурах.      Кирилл Александрович уже стоял у большого монитора в центре диспетчерской и о чём-то говорил с парой молодых ребят в наушниках, то и дело тыча пальцем в экран. Жанна Терентьевна куда-то делась, а Меркулов, с достоинством кивнув старику-ястребу, крепко пожал протянутую руку и направился к Саше.      — Мы им сейчас не нужны, только под ногами путаемся. Не будем мешать людям работать, пойдём посидим где-нибудь. До запуска ещё два часа.      В пустой столовой Центра уборщица протирала холодные столы, и чем-то глухо грохотала кухня. Очевидно, межпланетники уже позавтракали, — если завтракали сегодня вообще, Саша не мог вспомнить, что по этому поводу говорилось в Инструкции — а сотрудникам сейчас хватало времени только на крепкий чай с бутербродами, — Саша успел заметить по грязной чашке с парой тарелок на некоторых столах,— поэтому, когда Меркулов коротко махнул уборщице, та подскочила и, так и бросив ведро с тряпкой, торопливо убежала в кухню.      Им разогрели по тарелке каши и быстро нарезали бутербродов с колбасой к обжигающе-горячему чаю. На кашу Саша даже смотреть не мог, а бутерброды слопал, давясь, в одно мгновение. Сразу стало жарко, и он наконец стянул колючую шапку, быстро проходясь ладонью по влажным волосам, и чуть расстегнул ватник, разматывая самый плотный шарф, складывая его вместе с шапкой на холодный стол.        Сыто отклонившись на спинку стула и снова начиная задрёмывать, Саша заметил, что Меркулов даже не притронулся к скромному завтраку. Быстро отбивая ногой одному ему известный ритм, — если это и был ритм, то какой-то заполошно-визгливый джаз, так любимый Вышезаровским чадом, иначе его сумасшедшую скорость нечем было объяснить — тот до белизны сжал пальцы, сцепив их под подбородком, и напряжённо смотрел на часы.      Саша попытался было втянуть его в какой-то пустяшный разговор, но, не получив внятного — или хотя бы вежливого — ответа, пожал плечами и с трудом поднялся, надеясь найти себе занятие где-нибудь неподалёку от диспетчерской. Было ясно, что сейчас Меркулову ничем не поможешь — как известно, хуже всего ждать и догонять, и Меркулов сам себя мучил, напряжённо отсчитывая минуты до запуска в своём мозгу, — вчера за ужином он сказал, внезапно прерывая цветистый монолог о преимуществах их улучшений: «До запуска тринадцать часов и двадцать минут», и Саша понял, как тяжек для него каждый миг — он перебирал в своей светлой голове все ошибки и обнаруженные недочёты, скрытые и небрежно залатанные бреши прошлых попыток. Снова и снова препарировал структуру решений, вытаскивая по очереди из её нутра всё сделанное и всё забытое в пылу свежей идеи и критиковал, осуждал, был недоволен им и собой, ел сам себя заживо. Одним словом, переживал.      Помочь решительно ничем было нельзя, и Саша принялся бродить по первому этажу, читая попадавшиеся на глаза таблички. Вокруг никого не было, поэтому он, чтобы как-то развеять такое неуютное теперь одиночество, — за окнами протяжно выл ветер, потоки снега носились туда-сюда, заслоняя небо, и казалось, что он один в этой цементной коробке, и нет ни Кирилла Александровича этажом выше, ни старика-ястреба в полосатом костюме, ни быстрых притопываний Меркулова в холодной столовой — только вьюга и белые сугробы-великаны на много километров вокруг — стал читать вслух. «Тех. Комплекс», «Склад», «Отдел Консультаций». Когда от сочетания синего с чёрным в глазах начало рябить, он вышел в главный коридор и ещё раз глянул на часы: прошло всего полчаса, а ему казалось, что уже давно всё запустили, все всех поздравили и радостные разъехались, а он так и остался тут, как дурак.      Наконец наступил час икс, и их позвали в диспетчерскую. Сгорбленная спина Кирилла Александровича так и застыла над большим светящимся экраном, и он вздрогнул, когда всем крикнули грузиться в машину. По лестнице спускались молча: им, «как особо заинтересованным» — Саша перевёл про себя: «как тем, кому больше всего надо, и кто без толку шатается по Центру и мешает серьёзным людям работать» — предложили посмотреть на запуск не из командного центра, а прямиком с полигона. Никто, конечно же, не стал отказываться.      Саша бы упирался всеми руками и ногами, если бы знал тогда, что это значит «проторчать на морозе час кряду и отморозить себе всё что можно и нельзя», но ещё вчера он твёрдо пообещал себе, что будет наблюдать запуск вживую, не через круглые стёкла центра или видеозапись спецкамеры, а собственными глазами, лично, чтобы было что внукам рассказать.      Когда они вышли на мороз, Саша подумал, что с такими погодными условиями может до внуков и не дожить.      И вот теперь они стояли в нескольких километрах от пускового полигона на занесённом снегом пригорке и ждали. Саша ещё раз зевнул. Щеки уже, кажется, отмерли окончательно, поэтому за них он не переживал, только думал каждый раз, чего те не трещат на морозе? Или это ноги должны?      Меркулов стоял рядом с ним, и, также как остальные, смотрел в чернеющую пустоту. И с утра, но сейчас всё-таки больше, Саша всё удивлялся, как это он решился поехать без шапки. Меркулов ещё раньше, помнится, посерьёзнел на мгновение и сказал весомо:      — Хочу почувствовать.      Что он там хотел почувствовать, было неясно. Саша пока чувствовал только собачий холод.      Внезапно все зашевелились и стали оглядываться друг на друга. Саша тоже завертел головой, краем глаза зацепив Меркулова, который так и продолжал стоять, как изваяние, и увидел под пригорком едва различимую тёмную точку, приближающуюся к ракете.      Точка, должно быть, была машиной, потому что, как только она остановилась, из неё тут же выползли белые точки поменьше. Потоптавшись немного, они неровным строем двинулись к ракете, создавая впечатление раздробленной, но очень быстрой белой гусеницы.      «Им-то небось не холодно» — тоскливо подумал Саша — «Я им изолятор лично проектировал, а сам стою тут и мёрзну, как собака.».      Резко упала дверь ракеты, будто чёрную дырку пробили в корпусе, и межпланетники начали один за другим залезать внутрь. Когда последняя белая точка пропала в тёмном нутре ракеты, дверь также быстро захлопнулась.      Из высокого динамика захрипело, и Саша порадовался, что они стоят далеко: даже отсюда оглушало. А каково тогда там, в эпицентре?      — Ключ на старт!      В ракете что-то резко затарахтело, земля задрожала, и Саша панически ухватился за руку Меркулова. Тот сжал в ответ с такой силой, что Саша почти слышал, как трещит кожа на перчатках.      Дрожь всё не прекращалась, только набирая обороты — Саша подумал, что с Земного шара, должно быть, сыпется снег, когда стартует очередная ракета, и даже не успел себя отругать за такие глупости, как по земле поползли облака пара, и динамик снова зашипел:      — Зажигание!      У корпуса что-то мелькнуло, — видимо, отпала мачта — раздался оглушительный грохот, и под ракетой вспыхнул ослепительно-белый шар, тут же расползшийся неровными языками по земле, клубясь и ворочаясь.      Саша открыл рот, и даже не закашлялся, когда холодный воздух единым потоком ворвался в глотку.      — Промежуточное! Плавное!      Динамик заскрежетал помехами, и вдруг пламя взорвалось огромным снопом искр, озарив долину желтовато-розовым свечением. Рваные потоки быстрыми всполохами вырывались из этой сияющей массы и жадно лизали побелевшую поверхность площадки. У Саши заложило уши, и он бессмысленно дёрнулся их прикрыть, но рука намертво застряла в крепкой хватке Меркулова.      — Старт!      Ракету будто кто-то потянул за верёвочку: она плавно поднималась всё выше и выше, исторгая ровный поток розовато-красного пламени. Стало светло, как днём, и в раскрытые губы задувало тёплый воздух с нотками химозы. Он сглотнул, едва ворочая онемевшим языком, и быстро оглянулся на Меркулова.      Меркулов был похож на древнего бога: светлые волосы развевались на ветру, в очках отражалось пламя, на лице горела сумасшедшая улыбка. Он застыл, задрав голову, и так и стоял, не шелохнувшись, пока в его окулярах огненные струи теряли свою стройность и удалялись всё дальше и дальше, совсем покидая ровный чёрный круг.      Саша понял, что опять открыл рот, только когда в горло снова попал колючий холодный воздух и он всё-таки закашлялся, моргая слезящимися глазами. Он посмотрел на остальных: потрескавшиеся губы Кирилла Александровича искривляла нервная, похожая на Меркуловскую, улыбка, Жанна Терентьевна наоборот хмурилась и напряжённо смотрела на опустевший полигон.      Все помолчали, видимо, не зная, что сказать в такой торжественный момент. Кирилл Александрович опустил голову и тоже закашлялся, прижимая варежку ко рту. Утерев лоб, он быстро оглядел всех, но, видимо, не решился заговорить первым.      — Эхх!      Саша почувствовал, как крепкие руки хватают его за плечи, и вот он уже  прижат лицом к мокрым сосулькам на парке Кирилла Александровича. Меркулов, наконец вышедший из транса, сгрёб всех в свою мощную хватку и теперь обнимал до хруста, радостно скалясь.      — Э-ге-ге-гей! — Он заорал во всю глотку, и тёмная долина гулким эхом разнесла звуки низкого голоса. Саша почувствовал, как мурашки бегут по позвоночнику: всесильный красивый бог заявлял свои права. — Аууу!      Такой первобытный клич, это дикое, рвущееся наружу вопреки всему торжество так не вязалось с привычным образом Меркулова и невольно приводило в смущение, что Саша отвёл глаза, не в силах смотреть, какое по-детски смешливое и одновременно гордое выражение сверкало на лице Меркулова.      Жанна Терентьевна захохотала и вдруг тоже закричала, заставив Сашу вздрогнуть:      — Ауууу! Уууу!      Покрасневшие на морозе губы сложились очаровательной трубочкой, и эта лиса в модном пальто артистично откинула голову, бросая дерзкий вызов холодной зимней природе.      Кирилл Александрович тоже присоединился к всеобщему помешательству, оглашая долину хриплым воем, и Саша, решив, что ему тем более терять нечего, тоже завопил во всю мощь лёгких, чувствуя, как что-то отпускает внутри и даже дышать становится легче.      Уже позже, за торжественным обедом в Центре, потирая окоченевшие щёки, он чокался тонкими бокалами со всеми, кем только мог, с удовольствием слышал довольный смех и ловил радостные, полные искреннего счастья улыбки, но про себя всё-таки подумал, смотря на придремавшего в кресле Меркулова: по-настоящему они отпраздновали там, на пригорке. И лучше и достойнее празднования выдумать было нельзя.