Регламент стирания личности

Кира не находила себе места последние пару дней. В школе она держалась привычного круга — разговаривала с Полиной и Антоном, иногда перекидывалась короткими фразами с Бяшей, скорее по инерции, чем по желанию. Домой она возвращалась одна — Ромка попросту перестал приходить на занятия, будто вычеркнул школу из своей жизни. После случившегося у неё дома парень заметно отдалился. Он больше не искал взглядом, не писал, не ждал у поворота. Может быть, обида для него оказалась важнее зарождающегося общения. А может, дело было вовсе не в ней — от этой мысли становилось только тревожнее. Бяша на вопросы отмахивался. Иногда врал — не слишком убедительно, будто и сам не верил в свои слова: — Сейчас покурит и придёт, на. Но его всё не было и не было. Дни проходили, а Ромка так и не появлялся — ни в школе, ни во дворе, и свет в его комнате не горел. В потёмках, возвращаясь домой, Кира начала замечать странности. Она могла внезапно «зависнуть», остановиться посреди дороги и не помнить, как прошла какой-то участок пути. Раньше такое тоже случалось, но крайне редко — обычно после бессонных ночей или сильного стресса. Сейчас же это стало происходить слишком часто, чтобы списывать на усталость. Иногда она приходила в себя уже у подъезда, с ключами в руке, не помня, как миновала двор. Иногда — на знакомом повороте, будто кто-то аккуратно вырезал кусок времени. Это пугало, но ещё больше раздражало: Кира не любила чувствовать себя потерянной. Разговоры с Полиной проходили мимо ушей, слова теряли смысл ещё до того, как доходили до сознания. Новое место жительства начало бесить сильнее обычного — слишком тихо, слишком чужо, слишком много теней по вечерам. Подруга из города так и не позвонила, хотя обещала. Кира несколько раз проверяла телефон, злилась на себя за это, но всё равно возвращалась к трубке. Всё это наваливалось разом, тяжёлой, бесформенной горой. Плечи почти физически ныли, будто она действительно несла на себе лишний груз. Голова болела постоянно, тупо и глухо, не давая сосредоточиться ни на уроках, ни на собственных мыслях. И где-то на краю сознания жило странное ощущение — будто за ней наблюдают. Не пристально, не в упор, а издалека, терпеливо. К концу недели Кира жила будто на автопилоте. Уроки сменяли друг друга, звонки раздражали резкостью, а лица одноклассников сливались в одно сплошное пятно. Она машинально доставала тетради, отвечала на вопросы, даже улыбалась в нужных местах — всё это происходило без её участия. Когда на последнем уроке классная напомнила про физкультуру, Кира лишь кивнула, не сразу уловив смысл сказанного. Слова «лыжи» и «улица» долетели с опозданием, зацепились где-то в голове и осели неприятным холодком. Переодевались шумно. В раздевалке пахло мокрой одеждой, морозом и чьими-то духами. Полина что-то рассказывала, активно жестикулируя, но Кира отвечала односложно, больше слушая скрип половиц под ногами и собственное дыхание. Лыжи стояли вдоль стены, аккуратным рядом. Старые, потертые, с облезшими креплениями. Кира долго возилась с ботинками, пальцы плохо слушались, словно замёрзли заранее. — Ты чего такая тормознутая? — спросила Полина без злобы, застёгивая куртку. — Не знаю, — честно ответила Кира, натягивая перчатки. На улице было светлее, чем обычно. Снег слепил глаза, отражая редкое зимнее солнце. Лес начинался сразу за школьным стадионом — тёмной, плотной стеной. Обычно она не обращала на него внимания, но сегодня взгляд всё время цеплялся за деревья, за их неподвижность и странную глубину. Свисток физрука прозвучал резко. Класс выстроился неровной линией, кто-то шутил, кто-то ругался на холод. Кира встала с краю, проверяя крепления. Лыжи скрипнули, когда она сделала первый осторожный шаг. Двигаться было непривычно. Тело слушалось с задержкой, как будто не до конца понимало, что от него хотят. Снег под лыжами казался слишком мягким, почти ватным, и от этого возникало ощущение нереальности происходящего. — Два круга по трассе, без геройства! — крикнул физрук, указывая в сторону лесной тропы. Кира подняла голову. Узкая лыжня уходила вперёд, между деревьев, теряясь в тени. Там было тише, чем на стадионе. Глубже. Она почему-то поймала себя на мысли, что именно туда смотреть легче, чем обратно — на школу, на людей, на шум. Сделав ещё шаг, Кира медленно оттолкнулась палками и поехала вперёд, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие. Лес принимал звук её движения без сопротивления. Кира ехала медленно, стараясь держать равновесие. Лыжи скользили неровно, то цепляясь за наст, то вдруг ускоряясь, и каждый такой рывок отдавался напряжением в коленях. Палки с непривычки мешали — она то слишком сильно втыкала их в снег, то забывала пользоваться вовсе. Сзади слышались голоса, смех, чьи-то ругательства. Но чем дальше она продвигалась, тем тише становилось вокруг. Лес глотал звуки, оставляя только скрип лыж и её собственное дыхание — слишком громкое, слишком сбивчивое. Трасса делала плавный поворот. Потом ещё один. Деревья подбирались ближе, ветки нависали низко, будто склонялись к самой лыжне. Кира поймала себя на том, что снова «плывёт». Мысли рассыпались, взгляд цеплялся за одно и то же тёмное пятно между стволами. Она моргнула, пытаясь сосредоточиться, но в этот момент лыжа ушла в сторону. Резко. Она даже не успела понять как. Нога поехала, тело дёрнуло вперёд, палка выскользнула из руки. Кира попыталась удержаться, но вместо этого только сильнее накренилась — и упала. Боль пришла не сразу. Сначала был удар — глухой, тяжёлый, будто выбили воздух из груди. Потом — резкий, жгучий укол в боку и колене. Снег забился под куртку, в рукава, в лицо. Она застонала, пытаясь приподняться, но тело не послушалось. Нога отозвалась тупой болью, от которой потемнело в глазах. — Чёрт… — выдохнула Кира, сжимая зубы. Она лежала так несколько секунд, приходя в себя. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, а холод начинал пробираться под одежду. Крики одноклассников остались где-то далеко. Никто не заметил падения. Или не успел. Кира осторожно повернула голову — и замерла. Секунду она просто смотрела перед собой, не до конца понимая, что именно видит. Сердце глухо стукнуло где-то под рёбрами, а потом начало колотиться быстрее, словно пытаясь наверстать упущенное. С тяжестью поднявшись, она неуверенно оттолкнулась палками и проехала чуть дальше, лавируя между деревьями. Колено ныло, отдавая тупой болью при каждом движении, но сейчас это казалось чем-то второстепенным. — Стой! — крикнула она, хватаясь за ближайшую ветку. Сухая ель отозвалась хрустом. Снег сорвался с неё сразу, обрушившись Кире прямо на голову холодной, колючей массой. Она зажмурилась, выругалась сквозь зубы и попыталась стряхнуть его с плеч. Хохот раздался почти мгновенно — медленный, тягучий, с низкими нотками, от которых по коже пробежали мурашки. Волчик стоял в стороне, сложив руки на груди, повернувшись к ней полубоком. В его позе было что-то нарочито расслабленное, будто происходящее его откровенно забавляло. — Ну пр-р-ривет, подр-р-ружка! — воскликнул он, подходя ближе. Он без лишних вопросов стряхнул с неё снег — легко, почти заботливо, словно делал это уже не в первый раз. Кира усмехнулась, неожиданно поймав себя на странном чувстве. Забота — пусть такая, странная и неуместная — отзывалась внутри теплом, к которому она не привыкла. — Что ты тут делаешь? — спросила она, поправляя шапку и стараясь выглядеть спокойной. — Ищу тебя! — радостно отозвался Волчик. — Вышел на след. Он произнёс это так, будто его появление среди леса, на школьной лыжне, было самым обычным делом. — Нет, я имею в виду… — Кира отъехала назад на шаг, увеличивая расстояние. — Почему ты не в школе? Сколько тебе лет? Волчик почесал затылок, при этом негромко зарычав — звук был скорее инстинктивным, чем осознанным. — Где-то сто сор-р-рок! — выпалил он слишком живо, явно наслаждаясь её реакцией. Кира фыркнула и нервно смахнула выступившую «слезу» — то ли от холода, то ли от абсурдности происходящего. Но уже через секунду лицо её стало серьёзным. — Хватит придуриваться, — сказала она ровно. — Я серьёзно. — А, ты пр-р-ро это! — протянул он и окинул себя рукой, демонстрируя всё тело целиком. — Почти восемнадцать. Кира выдохнула. Напряжение, скопившееся внутри, чуть ослабло, позволив вспомнить вопрос, который крутился в голове с самого начала. — Слушай, Волчик, а как тебя… — Воронова, на! — раздалось вдруг из-за спины. Кира резко обернулась. — Газуй сюда! Голос Бяши прозвучал слишком близко, слишком громко, будто он стоял всего в паре шагов. Она хотела ответить, сказать, что её зовут, что она сейчас… Но за спиной не было никого. Только слегка притоптанный снег. И тишина, которая показалась вдруг слишком густой. Кира медленно повернулась обратно. Лес выглядел обычным. Слишком обычным. Странности этого парня не переставали удивлять. — Иду, Бяш! — крикнула она в сторону трассы, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается. — Иду, Бяш! — крикнула Кира, разворачиваясь к трассе. Она оттолкнулась палками слишком резко. Лыжи дёрнулись, поехали не туда, куда нужно, и Кира почти сразу поняла, что сейчас будет. Попыталась выровняться, но одна лыжа зацепилась за край лыжни. — Ай… Секунда — и она уже летела вперёд, неловко взмахнув руками. Палка опять выскользнула, ударилась о снег, а сама Кира плюхнулась на бок, больно стукнувшись бедром. Воздух вышибло из груди, и она несколько секунд просто лежала, глядя в серое небо сквозь ветки. — Воронова, ты чё?! — голос Бяши раздался почти сразу, уже совсем близко. Он подъехал быстро, затормозил слишком неловко, подняв снежную пыль, и остановился рядом, нависая сверху. — Ты нормальная вообще? — спросил он, приседая и подбирая её палку. — Я ж ору тебе, а ты как мешок… — Да нормально я, — выдохнула Кира, морщась и пытаясь приподняться. — Лыжи дурацкие. Она опёрлась на локоть, но колено отозвалось тупой болью, и Кира тут же зашипела. — Ага, конечно, на, — хмыкнул Бяша. — Они у всех дурацкие, а падаешь только ты. Он протянул ей палку, потом вторую, внимательно оглядывая. — Ты как вообще туда уехала? — добавил он уже тише. — Мы ж по кругу катаемся. — Задумалась, — коротко ответила Кира, не поднимая глаз. Бяша фыркнул. — Ну ты даёшь… — Бурят протянул руку. — Давай, вставай. Кира ухватилась за его ладонь. Он дёрнул сильнее, чем нужно, и она едва снова не завалилась, на этот раз на него. — Осторожней, блин! — буркнула она, машинально вцепившись в его куртку. — Да ты сама как тряпичная, на, — усмехнулся он, удерживая её за локоть. — Чё, башкой ударилась? — Нет, — ответила она слишком быстро. Бяша прищурился. — А чё ты тогда орёшь сама с собой? Я слышал, как ты тут кому-то «иду» кричала. Кира замерла на секунду. Сердце неприятно дёрнулось. — Я… тебе кричала, — сказала она, отводя взгляд. — Ты ж звал. Он пожал плечами, будто не придавая значения. — Ну да, звал. Кира сжала губы. А парень усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то настороженное. — Ты, это… не гоняй так далеко больше, а? Физрук потом мозг вынесет. — Ладно, — тихо сказала Кира. Она снова посмотрела туда, где совсем недавно стоял Волчик. Между деревьями — пусто. Только лыжня и нетронутый снег. — Поехали, — бросил Бяша, отталкиваясь палками. — А то ещё раз грохнешься.

***

Рома сидел дома, проклиная всё существующее на свете. Последняя неделя была адом — не красивым, книжным, а настоящим пеклом на земле, где нет ни выхода, ни передышки. В понедельник — странная девочка-кошка в маске, напрягающая одним своим видом, своим смехом, своей невозможной осведомлённостью. Во вторник — заявился лейтенант Тиханов. Пятифан никогда не любил ментов. Для него каждый из них был одной и той же мразью с погонами, только с разными лицами. И этот раз исключением не стал. Тиханов говорил спокойно, почти вежливо. Сообщил, что на выходных видел Ромку за рулём машины отца Петрова. Сказал это так, будто речь шла о погоде. Отец в тот момент находился дома, лейтенант поздоровался с ним через мамино плечо. Сердце ушло в пятки, когда за полицейским закрылась дверь. Щёлкнул замок — и вместе с этим звуком в квартире стало тесно. Слишком тихо. Отец оскалился. Медленно нахмурил брови, разглядывая сына так, будто видел его впервые. Рома даже не успел отступить. Его прижали к стене резко, без слов. Пальцы сомкнулись на глотке — крепко, без колебаний, выбивая воздух из лёгких. Мир сузился до точек перед глазами. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха в горло врезался собственный хрип. Крик, сорвавшийся с губ, показался ему оглушительным, будто он разносился по всей квартире. — По малолетке хочешь загреметь, щенок?! Первый удар пришёлся прямо в печень. Точный, отработанный. Из груди вырвался рваный, неконтролируемый вдох, больше похожий на всхлип. Дальше всё посыпалось. Мысли оборвались, тело перестало слушаться. Его били везде. Колено в живот — раз за разом, пока он лежал на полу, скрюченный, стараясь хоть как-то закрыться. Удар ногой в лицо. В нос. Хруст. Тепло мгновенно потекло вниз, на губы, подбородок. Кровь. Самое отвратительное было не в боли. Самое отвратительное — в бессилии. Хвалёный хулиган, лидер всех драк в деревне, тот, кого боялись и уважали, задыхался в собственной крови, не имея права даже поднять руку. Слёзы сами проступили на глазах — жгучие, унизительные. Не от слабости. От боли и злости, которой некуда было деться. Когда удары наконец прекратились, он даже не сразу понял это. Просто лежал, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Отец вышел из квартиры молча. Уже в дверях бросил матери коротко, не оборачиваясь: — Этого ублюдка не кормить дня три. Узнаю — убью обоих. Дверь захлопнулась. Рома остался лежать на полу, глядя в потолок сквозь пелену. И впервые за долгое время ему было по-настоящему страшно. Рома долго лежал, не двигаясь. Пол был холодный, липкий от растаявшего снега, который он принёс на обуви ещё утром. Щека прижималась к линолеуму, и этот холод казался почти облегчением — он притуплял жжение в лице и пульсацию в висках. Воздух входил в лёгкие рваными, короткими толчками. Каждый вдох отдавался болью в боку, будто внутри что-то треснуло и теперь царапало изнутри. Он сглатывал кровь, машинально, даже не морщась — вкус железа стал привычным. Где-то в квартире тихо плакала мать. Не навзрыд — сдержанно, глухо, как плачут люди, которые давно поняли, что крик ничего не меняет. Этот звук был хуже ударов. От него хотелось закрыть уши, исчезнуть, провалиться сквозь пол. Рома попытался пошевелиться. Рука дрогнула и тут же отозвалась резкой болью в плече. Он зашипел сквозь зубы и снова замер, глядя в одну точку. Перед глазами всё плыло — потолок расплывался, превращаясь в мутное серое пятно. Не сдохнуть бы, — мелькнула мысль. Не страшная. Спокойная. Почти равнодушная. Он пролежал так, пока дыхание не выровнялось. Пока сердце перестало колотиться в ушах. Только тогда смог перевернуться на бок, подтянув колени к груди. Это движение отдало такой болью, что на глаза снова навернулись слёзы, но он упрямо сжал зубы. Плакать сейчас было нельзя. Мать подошла не сразу. Шаги были осторожными, будто она боялась спугнуть его — или себя. Она опустилась рядом, не касаясь, словно не имела права. — Ром… — голос дрожал. Он не ответил. Даже не повернул голову. Слова застряли где-то глубоко, под болью и злостью. Мать всё же решилась. Медленно, почти несмело коснулась его плеча — и тут же убрала руку, когда Рома дернулся. — Я… я принесу лёд, — прошептала она. — Ты только… Она не договорила. Не потому что не знала что сказать — потому что любые слова сейчас были бессмысленны. Когда она ушла, Рома наконец позволил себе закрыть глаза. В темноте стало легче. Тело всё ещё болело, но сознание будто отступило на шаг, давая передышку. Всплыл смех. Тот самый — тягучий, медленный. И маска. И лес. Мне лес сказал. Мысль зацепилась, не отпускала. Он вдруг ясно вспомнил, как спокойно та девчонка смотрела на нож. Как будто знала, что он не ударит. Как будто знала его лучше, чем он сам. — Чушь… — хрипло выдохнул он в пустоту. Но чушью это уже не ощущалось. Ночь опускалась медленно. В комнате стало темнее, тени вытянулись по стенам. Рома лежал, уставившись в потолок, и считал трещины, чтобы не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. Есть хотелось зверски. Желудок сводило, но он знал — еды не будет. И от этого почему-то становилось даже легче: голод был понятным, честным. Его можно было терпеть. Боль тоже была терпимой. А вот пустота внутри — нет. Где-то за окном завыл ветер. Или это был не ветер. Звук был слишком низкий, протяжный. Он пробрался под кожу, заставив Рому вздрогнуть. Он медленно повернул голову к окну. Тьма за стеклом казалась гуще обычного. Лес начинался недалеко — он знал это, чувствовал. И в этот момент ему впервые пришла в голову мысль, от которой стало одновременно страшно и… спокойно. А если туда? Туда, где никто не кричат. Никто не смеет ударить сильнее, чем он. Никто не врет. Туда, где, возможно, уже кто-то ждет. Рома закрыл глаза. И впервые за всю неделю уснул — тяжело, беспокойно. Сначала было просто темно — густо, вязко, как под закрытыми веками. Потом холод отступил, и вместо него под кожу просочилось странное тепло. Не человеческое, живое. Рома понял это не сразу. Сначала ему казалось, что он просто смотрит сон — как кино, запущенное где-то внутри головы, где он сидит в тёмном зале и не может ни закрыть глаза, ни встать с места. Но чем дольше это продолжалось, тем отчётливее становилось: это не сон. Он ничего не контролировал. Он не мог моргнуть, не мог отвернуться, не мог остановить движение. Он был внутри — и одновременно в стороне. Тело жило своей жизнью. — Я покажу тебе, потому что ты заслужил, — чужой голос возник не снаружи, а прямо поверх мыслей, спокойный, уверенный, будто он всегда тут был. — Ты всё р-р-равно никуда не денешься. Я — это то, что делает, а ты — то, что видит. Лес был не декорацией, а живым существом. Он дышал, слушал, знал. Снег хрустел под лапами глухо и сочно, каждый шаг отдавался вибрацией где-то в глубине тела, отзываясь странным, неправильным удовольствием. Воздух был плотным от запахов: мокрая кора, холодная земля, старый след крови и — поверх всего — свежий, тёплый, пульсирующий запах страха. Маленькое сердце билось где-то совсем рядом, так быстро, что Роме казалось, будто этот стук раздаётся прямо у него в ушах. — Чуешь? — некто усмехнулся, и в этой усмешке не было злости, только уверенность хищника. — Она уже мер-р-ртва. Пр-р-росто ещё не поняла этого. Рывок произошёл мгновенно, без раздумий, без сомнений. Мир дёрнулся и сжался, а потом остановился. Зубы сомкнулись на тёплом, дёргающемся теле. Рома видел всё слишком чётко, до отвратительных деталей. Шерсть рвалась между клыками, тонкие кости ломались с сухим, мерзким хрустом, который отзывался где-то в челюстях. Горячая кровь хлынула в пасть — солёная, густая, настоящая. Она текла по языку, заливала горло, капала вниз, окрашивая снег под мордой в тёмно-красный цвет. Белка визжала. Высоко, тонко, отчаянно. Но недолго. Звук оборвался резко, будто его перерезали ножом. Зверь сильнее сжал челюсти, и тело в пасти обмякло, стало тяжёлым, безжизненным. Вот так, — сказал он довольно, медленно разрывая тушку. Мясо было мягким и тёплым. Оно легко поддавалось, рвалось, наполняя рот вкусом жизни, который невозможно было спутать ни с чем. Лапы упирались в снег, удерживая добычу, когти царапали наст, оставляя борозды. Кровь пачкала шерсть на шубе, впитывалась, делая белое грязным, липким, скользким.  Роме было плохо. Его мутило, тянуло отвернуться, закричать, остановить это. Но тело — не его тело — чувствовало другое. Удовлетворение. Сытость. Правильность происходящего. Рядом мелькнула Киса. Она не подошла — она влетела, резко, нетерпеливо. Белая шуба мгновенно окрасилась алыми пятнами, когда она вцепилась в добычу с другой стороны. Она ела жадно, зверски, будто не ела сто лет: рвала мясо, захлёбывалась кровью, пачкала морду и грудь, оставляя на белом мехе тёмные, неровные разводы. Кровь стекала с её подбородка, капала на снег, смешиваясь с волчьими следами. Она не смотрела на Рому. Она смотрела на Волчика. Глаза её блестели безумным, голодным блеском, и в этом взгляде было что-то сломанное, неправильное — и до странности притягательное. — Не смотр-р-ри так, — хмыкнул Волчик, и в его голосе появилась мягкость, почти ласка. — Ешь кошка. Тебе нужно. Киса усмехнулась, облизываясь, и снова вцепилась в остатки туши, будто слова были для неё чем-то второстепенным. Но она была рядом. Очень близко. Тепло её тела ощущалось даже сквозь чужую шкуру. Рома понял с пугающей ясностью: это чувство не его. Не его тянет к ней. Не его радует её присутствие. Это Волчик. Он любит так, как умеет зверь — не думая, не выбирая, не сомневаясь. Рома дернулся, будто кто-то резко схватил его за плечо. Он открыл глаза — комната была слишком яркой, свет из окна ослеплял, тело скованное после сна, а голова болела от тяжести. Сердце колотилось так, что казалось, его слышат стены. — Сука… — выдавил он, прижимая подушку к себе. — Че за херня... Он резко сел на кровати, ноги дрожали, руки с трудом слушались. Дыхание сбилось. — Всё… нормально, — хрипло пробормотал Рома, пытаясь выровнять дыхание. — Просто сон…  Волосы на затылке ещё стояли дыбом, кожа горела, а запах чего-то тёплого и железистого всё ещё висел в комнате.