Разбитый макет с панорамными окнами

Воздух в их просторной гостиной был тёплым и спокойным, пахнущим свежесваренным кофе и новой кожей дивана. Хёнджин, пользуясь редким выходным, развалился на этом самом диване, листая отчёт по проекту с планшета в одной руке. В другой он держал чашку. Он был дома. Полностью, без остатка. И это ощущение было таким же редким и ценным, как тишина в его кабинете посреди рабочего хаоса. Он прислушивался к тиканью часов, отсчитывающих время до возвращения Феликса. Последняя пара в университете у Ликса заканчивалась в шесть. Сейчас было без десяти. Хёнджин с лёгкой улыбкой вспомнил, как Феликс всю прошлую неделю, не спав ночами, возился с макетом и чертежами. «Индивидуальный жилой дом для творческой семьи», — важничал он, показывая эскизы панорамных окон, выходящих в воображаемый сад, и изящный переход от гостиной к бассейну. Хёнджин, не разбираясь в архитектуре, мог оценить главное: страсть, светящуюся в глазах его омеги. Он расхвалил его тогда, сказал, что это гениально, что у него талант, от которого сам Норман Фостер позавидовал бы. Феликс покраснел до корней своих светлых, вьющихся волос и прошептал: «Перестань, ты просто так говоришь», — но сиял, как солнце. Хёнджин ждал, что сегодня дверь распахнётся, и этот же сияющий, возбуждённый Феликс влетит в прихожую, сбросит рюкзак и накинется на него с объятиями и торопливым, сбивчивым рассказом о том, как его хвалили, как преподаватель был в восторге. Хёнджин уже приготовил ответную улыбку и слова: «Я же говорил». Ключ щёлкнул в замке ровно в шесть пять. Дверь открылась и захлопнулась не со звонким ударом, а с приглушённым, усталым щелчком. Хёнджин насторожился. Не было топота быстрых шагов, звонкого: «Джинни, я дома!». Был тихий, едва слышный шорох. Он отложил планшет. Феликс появился в проёме гостиной. Он не бежал. Он шёл медленно, волоча ноги, словно каждое движение давалось с огромным трудом. Его рюкзак, обычно заброшенный куда попало, был аккуратно, почти болезненно педантично поставлен у стены. Его лицо… Хёнджин почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опустилось ему в живот. Лицо Феликса было бледным, веснушки, обычно такие милые, сейчас выглядели как россыпь пепла на снегу. Его огромные глаза, обычно прозрачные и лучистые, были опухшими и невероятно тусклыми. Он стоял, не входя в комнату, просто глядя куда-то в пространство перед собой. Потом его подбородок дрогнул. Он шмыгнул носом — жалкий, детский звук. И с его ресниц скатилась первая, тяжёлая слеза. Сердце Хёнджина сжалось в комок ледяной стали. Все его ожидания праздника рассыпались в прах. — Ликс? — его собственный голос прозвучал непривычно тихо, почти неуверенно. Феликс попытался что-то сказать. Его губы шевельнулись, но вместо слов из горла вырвался лишь сдавленный, горловой звук, и слёзы полились ручьём. Он стоял и плакал молча, только плечи предательски вздрагивали. Хёнджин встал. Он не побежал — его движение было быстрым, но собранным, как всегда. Он пересек комнату за несколько широких шагов. — Ликси. Подойди сюда, — его голос был уже другим: твёрдым, не терпящим возражений, но в нём не было и тени гнева. Это был голос приказа, который должен был вытащить омегу из ступора. Феликс послушно, как лунатик, сделал шаг вперёд, потом ещё один. Хёнджин не стал ждать. Он обхватил его за плечи, развернул и мягко, но уверенно усадил к себе на колени, прямо там, в центре гостиной, опустившись с ним на ковёр. Феликс не сопротивлялся. Он просто обмяк, уткнувшись мокрым лицом в шею альфы, его руки бессильно повисли вдоль тела. Хёнджин обнял его, прижимая к своей груди. Одной рукой он крепко держал его за спину, другой начал медленно, ритмично гладить его по позвоночнику, от шеи до поясницы. — Тише-тише, всё хорошо. Я здесь. Всё хорошо, малыш. Дыши. Просто дыши со мной. Он повторял это, как мантру, чувствуя, как дрожь в теле Феликса постепенно сменяется глухими, содрогающимися рыданиями. Пальто Феликса пахло чужим холодом, улицей и слезами. Хёнджин прижался губами к его виску, вдыхая знакомый, но сейчас горький запах шафрана и тоски. Прошло несколько минут. Рыдания стали тише, перейдя в прерывистые всхлипы. Хёнджин оторвал его от своей шеи, взяв за подбородок. Он заставил Феликса посмотреть на себя. Лицо омеги было опустошённым, разбитым. — Хорошо, — сказал Хёнджин мягко, но не выпуская его взгляда из своего. — Теперь скажи мне. Кто? Что? Что случилось, ангел? Феликс снова попытался заговорить, и на этот раз ему удалось выдавить хриплое: — Пр… проект… — Проект? Тот, с панорамными окнами? — Хёнджин нахмурился. — Что с ним? Его украли? Сломался макет? — Н-нет… — Феликс снова шмыгнул носом, и новые слёзы навернулись на его ресницы. — П-преп… преподаватель… Пак… Хёнджин почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Пак Санхён. Декан факультета, бывший мэтр, известный своим убийственным сарказмом и непомерными требованиями. Человек, которого сам Хёнджин на совете попечителей характеризовал как «ценный актив с токсичными методами». — Что сделал Пак? — Голос Хёнджина стал низким, опасным. Он продолжал гладить Феликса по спине, но его пальцы напряглись. Феликс закрыл глаза, как будто пытаясь стереть картинку. — Я… я защищал. Всё как всегда. Показывал чертежи, объяснял концепцию… Он сначала молчал. Потом взял папку с распечатками… — Голос Феликса дрогнул и сорвался. — Он сказал… сказал: «Мистер Ли, вы решили построить хрустальный дворец для Золушки? Или это санаторий для богатых идиотов, которые не знают, куда девать деньги? Ваша работа — это безвкусная, инфантильная пародия на современную архитектуру, лишённая малейшего понимания конструкций, контекста и элементарной логики!». Хёнджин замер. Его собственное дыхание стало резче. Он видел, как каждое слово, как хлыст, оставляет шрам на душе его парня. — И потом… — Феликс снова зарыдал, но теперь это были не тихие слёзы, а горькие, истеричные рыдания, которые он не мог сдержать. — Потом он взял мой макет… мой макет, Джинни, который я делал три ночи… и он… он швырнул его в стену! Просто взял и швырнул! Он разлетелся… все эти окна, балкон… всё… — Он захлёбывался, его слова тонули в рыданиях. — А потом он посмотрел на меня и сказал… сказал: «Может, вам стоит бросить это, мистер Ли. У вас милое личико, вы омега. Идите лучше выходите замуж, рожайте детей и не засоряйте голову тем, чего у вас от природы нет. Таланта. Создавать что-то стоящее может только альфа или, в крайнем случае, сильная бета. Ваше место — в декорациях, а не за чертёжной доской». В комнате повисла тишина. Густая, тяжёлая, как смола. Хёнджин не двигался. Но внутри него всё закипело. Ярость, холодная и сконцентрированная, поднялась из самой глубины, затмевая всё. Он видел перед собой не взрослого мужчину, а того же маленького, ранимого Ли Ёнбока, которого когда-то взял под свою защиту. И кто-то посмел его тронуть. Посмел сломать его свет. Он крепче прижал Феликса к себе, давая тому выплакаться. Когда рыдания немного стихли, Хёнджин заговорил. Его голос был спокойным, но в нём вибрировала сталь. — Он сказал это. При всех? Феликс, уткнувшись носом в его плечо, кивнул. — Все… вся группа стояла… Они смеялись… некоторые… а я просто стоял и смотрел на осколки моего макета на полу… — Хорошо, — сказал Хёнджин. Одно слово. Оно прозвучало как приговор. Он отстранился, чтобы снова посмотреть в глаза Феликсу. Его собственные глаза были тёмными, непроницаемыми, но в них горела решимость. — Слушай меня, Феликс Ли. И запомни раз и навсегда. Тот человек, который сегодня говорил с тобой, — не преподаватель. Он жалкий, завистливый неудачник, который увидел искру настоящего таланта и испугался её. Он пытался её затоптать, потому что сам давно её лишился. — Но он… — Нет «но», — отрезал Хёнджин. Его пальцы мягко вытерли слёзы с щёк Феликса. — Я видел твой проект. Я видел эти чертежи. Я не архитектор, Ликс. Я бизнесмен. Я вижу инвестиции. И я говорю тебе: то, что ты создал, — это не «хрустальный дворец». Это продуманная, светлая, человечная среда. Это дом, в котором хочется жить. Это то, чего не хватает всем этим стеклянным монстрам, которые строят такие, как я. Ты вложил в это душу. А он… он даже не способен понять, что такое душа. Феликс смотрел на него, его глаза понемногу начинали проясняться от слёз, в них появилась робкая, неверящая надежда. — А насчёт того, что омега не может быть архитектором… — Хёнджин усмехнулся, и это была не добрая усмешка. Это был оскал волка, почуявшего добычу. — Завтра утром мой юрист отправит в университет запрос о нарушении профессиональной этики и дискриминации по гендерно-динамическому признаку. У нас есть спонсорский контракт с архитектурным факультетом. Я его либо разорву с громким скандалом, либо… — он прищурился, — …либо профессор Пак публично принесёт тебе извинения перед всей кафедрой и пересмотрит свою оценку на ту, которую ты заслуживаешь. Я даю тебе слово. — Хёнджин, нет… не нужно скандала… — прошептал Феликс, но в его голосе уже не было отчаяния, а лишь усталая тревога. — Нужно, — твёрдо сказал Хёнджин. — Это не только о тебе. Это о каждом омеге или бете, который придёт после тебя и услышит ту же гадость. Таких, как Пак, нужно ставить на место. Жёстко и публично. И я это сделаю. Потому что ты не «просто омега». Ты мой омега. И твой талант — это часть того, что принадлежит мне. И я никому не позволю его топтать. Понятно? Феликс снова кивнул, и на этот раз в его глазах, среди остатков слёз, вспыхнула искра — не радости, а чего-то большего. Признания. Защищённости. — А теперь, — Хёнджин вздохнул, и его выражение смягчилось. Он погладил его по растрёпанным светлым волосам. — Мы сделаем вот что. Ты идёшь, принимаешь горячий душ. Потом надеваешь мой самый большой и мягкий свитер. А я… я соберу каждый осколок твоего макета. Каждый. И мы склеим его вместе. Потому что ни один жалкий завистник не имеет права разрушать то, во что ты вложил часть своей души. А после… — он наклонился и поцеловал его в лоб, — …после я покажу тебе кое-что. — Что? — прошептал Феликс, его голос был хриплым от слёз. — У меня есть участок земли. На склоне холма, с видом на озеро. Я купил его год назад и не знал, что с ним делать. Теперь знаю. Ты построишь на нём этот дом. Для нас. Не для «творческой семьи» из задания. Для нашей семьи. Чтобы у нашего будущего щенка (или кого ты там захочешь) был этот самый бассейн. И чтобы мы с тобой пили кофе у этих самых панорамных окон. Ты будешь архитектором. Я — заказчиком и инвестором. И первое, что я потребую как заказчик — это твоё имя на табличке у входа. «Архитектор: Феликс Ли». Договорились? Феликс смотрел на него, и слёзы снова навернулись ему на глаза. Но на этот раз они были другими. Они были тёплыми, очищающими. Он не мог говорить. Он просто обвил шею Хёнджина руками и прижался к нему, снова пряча лицо у него на шее, но теперь не от горя, а от переполнявших его чувств — благодарности, любви, и впервые за этот ужасный день — гордости. — Д-договорились, — выдохнул он прямо в его кожу. Хёнджин держал его, этого своего ранимого, талантливого, сильного ангела, и знал, что завтра он объявит войну целому миру, если понадобится. Но сегодня его война была здесь, в их гостиной. И она была выиграна одним объятием, одной клятвой и обещанием дома, который построит тот, кого сегодня попытались сломать. А он, Хёнджин, просто будет стоять рядом, держа его за руку, и следить, чтобы больше никто и никогда не посмел погасить этот свет в его глазах.