Рождество между нами

      В общежитии отключили верхний свет — что-то с проводкой.       Осталась только гирлянда на солнечных батареях, которую Хичоль повесил ещё неделю назад «просто так». Он утверждал, что она раздражает, но каждый вечер включал её первым делом.       Я сидел за столом с нотами, пытаясь разобрать партию для завтрашнего выступления. Получалось плохо. Мысли постоянно уплывали, цеплялись за тишину, за мягкий свет, за присутствие рядом.       Хичоль лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и листал что-то в телефоне.       — Ты уже третий раз поёшь одно и то же место, — сказал он, не поднимая глаз.       — Потому что оно сложное, — ответил я.       — Потому что ты отвлекаешься.       Я вздохнул и отложил ноты.       — А ты вообще почему здесь?       Он наконец посмотрел на меня. Медленно, лениво, как будто у него было всё время мира.       — Потому что ты смешно хмуришься, когда думаешь.       Я отвернулся, чувствуя, как уши становятся горячими.       — Это не смешно.       — Очень даже, — сказал он и встал.       Подошёл ближе, остановился за моей спиной.       Я почувствовал, как он наклонился, чтобы посмотреть в ноты через моё плечо.       — Вот здесь, — сказал он, указывая пальцем. Его рука была близко. Слишком близко. — Ты берёшь дыхание слишком рано.       — Я знаю.       — Нет, не знаешь. Если бы знал — не делал бы так.       Он говорил спокойно, без насмешки. Просто… уверенно. Его голос был близко к моему уху, и я вдруг поймал себя на том, что перестал дышать.       — Расслабься, — тихо сказал он. — Ты всё время напряжён.       Я кивнул, хотя не был уверен, что это из-за вокала.       Он остался стоять так ещё секунду. Две.       Потом выпрямился и отступил, словно вспомнив, что между нами есть расстояние, которое нельзя сокращать.       — Хочешь мандарин? — спросил он, возвращаясь к столу.       — Сейчас?       — Сейчас Рождество, Кюхён. В Рождество едят мандарины. Это закон.       Он начал чистить кожуру, и комната наполнилась знакомым запахом — детским, тёплым, неожиданно домашним.       Он протянул мне дольку.       Наши пальцы соприкоснулись.       На этот раз он не убрал руку сразу.       Мы оба сделали вид, что не заметили.       — Ты сегодня хорошо пел, — сказал он неожиданно.       Я поднял на него глаза.       — Правда?       — Я бы не стал врать, — ответил он и пожал плечами. — Особенно сегодня.       Я улыбнулся. Не широко — так, как улыбаются, когда не хотят выдать слишком много.       Гирлянда тихо мигала. За окном падал снег.       Мы сидели рядом, ели мандарины и молчали.       И я снова подумал:       если Рождество — это момент, когда мир становится чуть мягче, то, наверное, оно сейчас.       Здесь.       Между нами.