Запутанное решение

Раннее утро. Птицы, свившие гнезда в редких деревьях, высаженных по обе стороны от проезжей части, — по видимому Администрация Санкт-Петербурга попыталась воссоздать на Дыбенко некое жалкое подобие былого дозастроечного леса, — весело щебечут, перелетая с ветки на ветку. Резиновые подошвы утепленных, но все-таки не зимних, а скорее весенних — по бежево-замшевым, аккуратным вставкам на непромокаемой черной ткани это становится понятно, — кроссовок, местами проскальзывают по влажному от прошедшего вчерашним вечером проливного дождя асфальту, расплескивая вокруг себя капли грязной сточной воды, накопившейся в стекших к канализационным люкам лужах. В черном пальто тело немного продувает, зеленый шарф давно выбился из под воротника, короткая шапка съехала на одно ухо. Серовато-тусклую, чуть подмороженную с истонченного, проржавевшего и прогнувшегося во внутреннюю сторону низа, местами покрывшуюся зеленой коррозией — патиной, — медную дверь, к счастью для вовремя подошедшего и чуть подмерзшего Кашина, открывает сердобольная бабулька, вышедшая в продуктовый магазин неподалеку. Данила поднимается по, местами пыльным, покрытым беловатыми разводами, — наверное от излишней концентрации хлорки в водном растворе, — широким, неровным ступеням, не желая в который раз испытывать на прочность свою судьбу в перекорёженном лифте, с перегоревшими лампами. Ступень, еще ступень, глаза уже неприятно щурятся, то и дело ловя радужкой искривленные солнечные блики — единственных живых существ, безвыходно осевших на темно-розовых каменных стенах, словно не имеющих воли к свободной жизни — не паразитическому существованию вне густой, мертвой духоты. Данила появляется здесь во второй раз, к тому же без приглашения и предупреждения, от того вынужден наощупь, — почти как слепой котенок, тыкающийся носиком в миску с молоком, — искать нужную квартиру, потому что в прошлый раз Тушенцов, заняв внимание молодого человека бессмысленными разговорами, привел его прямо к незапертой двери, а покинул дом Кашин столь быстро, — торопясь к Арине, к нормальной, привычной, не стыдной жизни, — что даже в голову не пришло и мысли о необходимости обернуться, не отложились нужные цифры в мозгу. Приходится ориентироваться лишь на зрительную память. Чувствительная стопа ощущает под собой очередную шершавую ступень, Данила хмыкает, вытащив из кармана полуразряженный айфон. Список исходящих пуст, как и список входящих. Кашин вчера не звонил Руслану, не рвался в его квартиру — все эти мысли, ставшие почти осязаемой, столь желанной реальностью в тот момент — оказались не более чем зрительными галлюцинациями. По приезде домой, Данила, заваривая мятный чай на светло-коричневой столешнице, бросил беглый взгляд на полочку с лекарствами, на которой, по соседству с Кломипрамилом, Венлафаксином, Карбамазепином и Ламотриджином, обнаружил еще даже не распакованную упаковку Галоперидола — новых таблеток, назначенных врачом-психиатром месяц назад для корректировки терапии и улучшения общего состояния Данилы. Выходит, уже чуть более месяца, Кашин, по забывчивости, а то и из-за гордынной убежденности в собственном выздоровлении, — в течение полугода психозы и тяжелые вегетативные состояния практически отсутствовали, некоторые врачи даже небезосновательно предполагали ремиссию, — не принимает необходимую дозу. Вообще. Арина вчера так и не вернулась. Только заботливо написала, когда Данила уже сидел в такси, проезжающем красиво украшенный, освещенный центр ночного города, что «с час уж как» поехала к матери, и пожелала, чтобы «её любимый мальчик хорошо отдохнул с Илюшей и не волновался за неё.» А Руслан? Кашин, спрятав телефон в карман светло-серых, местами рваных — креативное, но довольно приевшееся решение очередного питерского дизайнера, — джинс, сводит русые брови к переносице, потирая виски влажными пальцами, пока ноги сами собой продолжают совершать поступательные движения наверх. Руслан. Руслан вчера не звонил. Он..он, кажется, ждал ответа, но Данила так и не определился, чего ему больше хочется: быть с Ариной, жить как здоровый, нормальный, социально-одобряемый элемент человек, или, разворошив былые грубые и бестактные желания, стыдливые, похотливые, уродливые воспоминания, оттолкнуть от себя всех, подведя жизнь к логическому и достаточно печальному завершению, — блаженному, праздному удовлетворению собственных инстинктов в логове жадного зверя, — запереть в клетке разума здравый смысл и трахаться, трахаться, трахаться, пока не остановится сердце.. Кашин останавливается на мгновение, хватаясь за белые, железные прутья-перила свободной рукой — нужно перевести дух. Еще один лестничный пролет, и, кажется, Кашин будет на месте, не так уж и много, хотя испарина уже проступила на внешне красивом, румяном лице. Молодой человек шмыгает носом, отмахивается от почти невидимой тени, — что на мгновение, казалось бы, взрастает перед ним, сдавливая грудь собственным грузным весом ответственности, — и только усмехается, когда рука сама собой опускается на холодную ручку нужной двери. В еще не до конца затуманенной голове проскальзывает едва замеченная мысль об необъяснимом отсутствии еще минуту назад бывшего более чем материализованным лестничного пролета, но и от этого шепота, змейкой-искусительницей проструившегося внутри черепных костей, Данила отмахивается, почти отворачивается, брезгливо сморщившись, а, сжавшаяся на прохладном металле рука, почти дрожать начинает от напряжения, дергая ручку вниз.. Тишина, почти оглушающая, внедряется смрадным запахом отчаяния в ноздри, давит глухим звоном на нежные перепонки. Кашин хмурится – казалось бы, вот же дверь открылась, но нет, локоть молодого человека упирается в тканевую обивку, в попытках нащупать выключатель, привинченный к стене прихожей изнутри. Данила облизывает обветрившиеся губы, припадая ухом к двери. — Руслан? Котик, открой. — лелейный голос трепетно, густым сладким до омерзения сиропом, разливается по лестничной клетке, но в ответ — лишь тоскливое молчание. Минута, другая — Данила прислушивается, — с той стороны все ещё не слышно шаркающих шагов, в дверном глазке не появляется характерных световых бликов от включенной под полотком лампы. Зато гораздо более ощутимо звучит скрип грубых подошв: по лестнице, которую Данила покинул пару минут назад, поднимается нечто, одетое в медицинский, испачканный кровью и зеленоватыми соплями, ближе к низу изодранный бродячими, голодными собаками халат, сжимающее в руках темный шприц с едко-дымчатым содержимым. На заостренной игле виднеется капля бурого раствора: толи чья-то кровь, толи выделенная путем отсеивания и скрещивания разных мутировавших генов инфекция, подобная ВИЧ или ВПЧ, — правда Данила даже себе объяснить не может, с чего у него появилась стойкая уверенность в зараженности данной инъекции. Кашин вглядывается в темноту с почти болезненным на вид прищуром, потирает глаза с силой, почти пытаясь их вдавить себе в глазницы, к горлу подступает какая-то неописуемая тревога, на лбу выступает испарина. «Они снова заберут. Они снова будут лечить, колоть, давить. Они не оставят в покое, заберут последний глоток воздуха, каплю животворной крови, да даже само сознание. Они изымут все.» Данила, сколько не спрашивает себя, не может зацепиться за мысль, не может понять, от кого так пытается убежать все его существо, и вынужден лишь бессильно ощущать, как мозг отдел за отделом, доля за долей начинает отказывать, а дофаминовые рецепторы, расположенные в нигростриатальном пути испытывают крайнюю передозировку «гормоном-счастья психоза», на фоне выраженного выброса в кровь кортизола и норадреналина, провоцирующих ощущение подташнивания, вегетативных кризов с головокружением, потливостью и общей телесной слабостью.

— Умри. Или. Убей его. Хотя, ты все еще можешь спасти его. Кровью. Извлеки ножом свои артерии, вздерни на них его тело. —

шипит неоформленное в единую массу тело, потихоньку сгибая плотными пальцами тонкий железный прут решетки. Кашин, испуганно отводя взгляд от существа, чуть отходит и, присмотревшись к, кажущейся наиболее шаткой, чуть поеденной жучками-точильщиками, части двери, в которую врезан сам замок, бьет в нее стопой правой ноги с такой силой, что входная дверь трещит: ржавеющие железные петли, несмазанные маслом, жалобно скрипят. Не поддается. Оно, с размазанным лицом, — словно кто-то свыше стер его ластиком, оставив лишь неприглядное черно-серое пятно, — белыми зрачками, пронизанными светло-зелеными венами, когтистыми лапами, скребется в закрытую лестничную дверь, однако через небольшую решетку, благодаря рассеиванию света и диффузии проникает не только его облик, но и невыносимый, зловонный запах, усиливающийся, стоит существу лишь растянуть губы в клыкастой ухмылке.

— Вырви язык, опорожни желудок прямо на пол, кишечником обмотай руки, заместо наручников. Зловоние, бред, смрад. Помоги полиции. Раздави. Сожри. Убей. Убей. Убей.

Данила от безысходности, явно не желая слышать этот ужасающий голос, закрывает глаза и, чуть растерев ногу руками, чтобы сбросить напряжение и заметную дрожь мышц, бьет стопой еще раз в тоже место, а затем, прижав к боку локоть, бьет еще и плечом и локтем, наконец, пробивает дерево — в этом самом неплотном месте спрессованные щепки трескаются, осыпаются, потому появляется небольшая дырка, через которую Кашин наконец протягивает руку внутрь квартиры, почти судорожно, со щелчком проворачивает замок и заваливается внутрь, тяжело дыша, как загнанный зверь.

— Убей. —

рассеивается в тишине последнее слово. Дверь захлопывается. Данила ощущает, как расслабляется все тело, даже мышцы живота, которые еще секунду назад подавали сигналы дистонического зажима, наконец получается открыть глаза. Кашин сбрасывает на пуфик куртку, отставляет ботинки на ковер, куда попало, пачкая бледно-желтый ворс каплями грязной воды. И без того на износ работающее сердце пропускает удар, когда в узеньком дверном проеме коридора, опершись на косяк, показывается Руслан: не выспавшийся, разбуженный и напуганный непонятным шумом, криками с утра пораньше, осунувшийся, бледный, с дрожащими руками и искусанными в кровь губами — от ночных тиков. Однако, заместо привычной жалости, да пусть даже презрения, Данила ощущает, как руки, стиснутые на ремне джинс сзади, на уровне карманов, сжимаются в кулаки, а в голову ударяют гормоны, но уже не дофамин, тестостерон, и по телу расплывается похоть, непреодолимое желание разорвать на куски зубами, иссушить, впитать всего Тушенцова, с оболочкой кожи и гнильем внутри в самое свое нутро. За то, что не остановил несколько лет назад от опрометчивого звонка в полицию; за то, что не искал все это время по-настоящему, не попытался вернуть; за то, что захотел вчера простить за один только минет и не ломался как следует; за то, что отказался играть роль шлюхи по вызову и чрезмерно (в этой ситуации) ломался, принудив Данилу к совершению слишком тяжелого выбора, ухудшив его и без того плачевное психическое состояние.

— Трахни, сучку, ну же трахни. Используй. Он не заслужил жалости. И нежности. Ты знаешь, я прав, как никто другой, я знаю все. Я. знаю. все.

Кашин тихо подходит ближе: зрачки сужаются, словно у кошки перед нападением, волосы на затылке приподнимаются, плечи напрягаются, ноздри втягивают воздух с силой, пытаясь учуять феромоны желания, но лучше страха и боли. Данила берет Тушенцова за кисть, не замечая, случайно или намеренно, его искривленного от неприятных ощущений лица, и оборачивается, прикрыв лицо ладонью, оценивающим взглядом из под полуопущенных ресниц проходясь по камере, зависшей над потолком. Красная лампочка мигает, запись идет. «Не соврал вчера, тварь.»

— Сломай эту жалкую ручонку, ты ведь хочешь услышать хруст вкусных трапециевидных и ладьевидных косточек, фаланг с мизинца до большого пальца, до самых хрящиков, до стволовых клеток? Знаю, хочешь. Знаю, ты голоден. Так сожри же мясо, что прямо перед тобой и даже не сопротивляется.

Кашин хмыкает, но, видно не желая до конца подчиняться противному голосу вне разума, без особого желания, словно одолжение делает, размыкает пальцы с кислой гримасой на лице. Пока Руслан, чуть болезненно шипя, потирает вдавленную кожу, желая растереть ее и скрыть привычной бледностью чрезмерно красные отпечатки, Данила молча подталкивает его саднящим локтем в сторону спальни, а внутри все переворачивается: оно до сих пор не ушло, явно проломив дверь на лестничной клетке, и теперь следит через образовавшуюся в двери от локтя Кашина дыру, оно двигает одними только зрачками, и скребет когтями по тканевой обивке, шепча:

— Он виноват, это он виноват, он, сука, разбил тебе сердце. Он уволок в психушку, подвергал насилию. Он передал тебя врачам — этим тупым мразям в халатах, которые отстали от жизни до такой степени, что могут лишь пичкать тело таблетками, сажая все системы органов и кроветворения, не имея возможности повлиять прямо на меня; он кинул тебя, словно кость собаке, этим шлюхам в притонах, сосавшим отстойно, не дававшим кончить нормально даже за крупные суммы. То их рты были слишком узкими, не годящимися для размашистых толчков: они давились, рыдали, захлебывались слюной и спермой; то их задницы были чрезмерно нежными — один шлепок и кожи уже нет, толчок — и вся простынь снова заляпана кровью, а ты ведь знаешь, я не люблю когда её много. Он делал больно долгих семь лет, резал тебе руки, он хотел твой мозг, но ты не дался. Я защитил тебя, ведь ты со мной. Ты мой. Делай, что я говорю. Убей. —

Тушенцов, наверняка сам того не понимая, прерывает струящийся в голову Даниле змеиный шепот, тихо чертыхнувшись, потому что голова молодого человека снова пульсирующе дергается в сторону плеча, мышцы шеи напрягаются, сжимается челюсть, словно вот-вот раскрошит до основания зубы, однако у Руслана, несмотря на нестерпимую боль и спазм горловых мышц, все-таки хватает сил задать самый важный для него в этот момент вопрос: — Что ты решил, Даня? — и вдруг, непривычная тишина. Голос из коридора затихает, молчит, словно тоже ждет ответа. Правильного ответа. — Решил? — как будто очнувшись, тихо спрашивает Данила, переводя на Руслана на мгновение озарившийся чистотой и осознанием взгляд. — По поводу..?

— Идиот, на кону твое удовлетворение, отвечай верно. —

снова звучит шепелявое шипение из темноты и губы Кашина, словно по неслышной команде, снова растягиваются в мерзкой, нахальной ухмылочке. — Ах да-а. — молодой человек смакует последний выдох на языке, разглядывая Руслана как-то жадно, почти развратно, его рука медленно опускается на плечо Тушенцова, пока на плечо, но Руслан, пусть и только на задворках сознания, понимает: Кашин на этом не остановится. — По поводу твоей участи что решил, котик? Приятно, что ты вчера столь добросердечно предоставил данное право мне, я снова чувствую себя важным человеком в твоей жизни.

— Ты всегда был важным, главным, в его никчемной, отвратительной жизни, которая не стоит яичной скорлупы, исклеванной мусорными воронами. —

насмешливо добавляет голос. — Побудешь моей шлюхой на часик? У тебя это отлично получалось, зайка. — рука Кашина сползает по ткани вниз, подцепляя рукав домашней футболки Руслана. Тушенцов от услышанного на мгновение застывает, лишь брови, сохранившие подвижность, ползут к переносице, останавливаясь у небольшой выемки почти посередине — остаток от деформировавшейся, а затем и вовсе отпавшей родинки, — от того лицо молодого человека приобретает хмурый, суровый, почти обиженный оттенок. Тело чуть дергается, когда Руслан пытается отстраниться от Кашина, однако холодная стена за спиной, оказавшаяся резко слишком близко, и острый угол подоконника, впившийся в правый локоть, не дают молодому человеку большого пространства для маневров. — Нет не побуду, что за тупые вопросы? Я не хочу тебя видеть, мы же вроде уже говорили об этом вчера, тебе что, память отшибло? — Руслан пытается отодвинуть руку Данилы от своего плеча, пока не давя, — у него, к сожалению, не так много сил сейчас, после тяжелого, беспокойного сна и такого резкого пробуждения, так еще и голова нарывает так знакомо и неприятно, как будто вот-вот заболит. — Кашин в какое-то мгновение даже не подает признаков жизни, все так же сильно держа Руслана рукой за оголенное плечо и, спустя минуту, лишь скептически хмыкает. — Я помню, помню, блять, хорошо помню. Ты тогда много чего сказал, и про то, чтобы я никогда не возвращался, и про то, что я больной, а теперь стоишь тут и..дрожишь. Меня боишься? Или его? — Данила резко качает головой в сторону коридора, расширенные зрачки суетливо бегают по сухой оболочке глаз. — А он уже за тобой пришёл, котёнок. Он за дверью. Вон как дышит сквозь щель. Слышишь скрежет? Это он рвет когтями дверь, ждёт, когда ты ослабнешь, чтобы забрать тебя навсегда. А я, я просто хочу тебя спасти. Если ты согласишься на перепихон, я его не пущу. Хочешь быть хорошим мальчиком и спасти нас обоих? — шепчет молодой человек ласково, но нотки безумия внедряются в тихий, с виду спокойный тон. Руслан с явным дискомфортом поглядывает в сторону темного коридора, но, как и ожидается, никого там не видит, да и не может увидеть, от того молодому человеку становится немного неуютно. Он не может понять, о чем говорит Даня, и точно ли с ним вообще все в порядке. — Зайка, неужели ты не соскучился по мне за эту длинную ночь? — пальцы Кашина медленно, почти нежно ползут по бледной коже вверх, задевая шею, и с силой смыкаются на подбородке, заставляя Руслана приподнять голову, чтобы насильно вернуть его тело из состояния непонятного транса в состояние восприятия и переработки информации. — Кого не пустишь? От кого спасти? Тебе плохо? Спаси меня от себя лучше. — последнюю фразу Руслан выдыхает через рот почти неразборчивым шепотом, с тяжелым вздохом пытаясь отодвинуться и с горечью понимая: дальше некуда, ибо плечи и чуть выступающий позвоночник уже и так слишком сильно вдавлены в стену не только самим Тушенцовым, но и весом тела Данилы.

— Видишь, как он хочет, чтобы ты поскорее начал. Просит его спасти от тебя, такого размазни, сопляка, тряпки. Он хочет, чтобы ты взял наконец хоть что-то в свои руки и поступил как настоящий мужчина, а не ныл, не объяснялся, как баба. Он не хочет тебя такого. Он хочет меня внутри себя. —

голос заговорщически понижает тон еще сильнее, словно обволакивая тяжелыми тонами голову Данилы, давя на руки и глотку, заставляя кадык безудержно сокращаться в попытках проглотить все вырабатывающуюся слюну.

— У тебя все внутри горит. Я вижу. Еще минута и слюни потекут по губам и подбородку, не заляпай ими пол. —

насмехается унизительно голос.

— Не хочешь сделать себе приятное. Не хочешь поесть. Тупой идиот. Убей его.

— Он уже в квартире. Может быть даже в тебе. Ты ведь давно такой бледный. Такой чужой. А может, это он, а уже не ты? — Данила склоняется ближе к Руслану, его дыхание прерывистое, а потом молодой человек судорожно облизывает нижнюю губу. — Он...смотрит прямо сейчас. Сквозь стену. Сквозь дыру. Сквозь тебя. — шепчет Кашин медленно, будто марионетка на перебитых нитках. Его глаза уже не просто расширены — они как два разбитых экрана: трещины по зрачкам, белки желтые от недосыпа и чего-то хуже. — Я не больной… я очищаюсь. А ты должен быть рядом, потому что я один знаю, как тебя вытащить. Надо просто закрыть глаза и не бояться боли. Поверь мне, как раньше. — Губы Данилы трясутся в попытке улыбнуться. — Ну скажи, хоть разок скажи: Дань, я верю тебе. Руслан смотрит то на темный, пустой коридор, то на полоток, то на тебя, почти с полным непониманием. Его дыхание ускоряется и становится более поверхностным от страха, а в глазах темнеет. Конечности становятся немного холоднее, особенно руки, которые даже немного спазмируются и Тушенцову уже не удается без приложения особых усилий сжать их в кулаки. Да и тики, на минуты прекратившиеся от накатившего страха, наконец преодолевают судорожный барьер, выстроенный гормонами адреналина, и у Руслана снова дергаются мышцы лицевой мускулатуры — неконтролируемые миоклонии, затрагивающие в основном правый глаз и уголок левой губы. — Тебе не хорошо. Ты пил таблетки? Может вызвать скорую? — в голосе молодого человека почти появляются нотки заботы, все-таки Руслан любит этого человека, или любил.. — Скорую? — Данила вдруг замирает, будто его ударили чем-то тяжелым по голове. Глаза мертвецки блестят. Молодой человек отмахивается и хмуро усмехается, словно вашу заботу расценивает как личное оскорбление. — Ага… Белые халаты, инъекции, стабилизация. Они называют это помощью. Я не пью таблетки. Я больше не хочу от них зависеть, не хочу быть таким..слепым, как ты. Неужели не понимаешь? Если я уйду — оно заберёт тебя вместо меня. Оно уже шепчет через стены, через щели, оно знает твой страх. А я, я хотя бы знаю твоё тепло. Прижмись ко мне ещё хоть раз, котёнок, и не бойся. Ты же теперь со мной, так? А значит я защищаю тебя, пока ты не расстраиваешь меня. — Данила вдруг усмехается мягко и почти с нежностью. Тёплые пальцы ложатся на лицо Руслана, нежно касаясь щеки: легкое поглаживание, будто молодой человек хочет заботливо успокоить, но в следующий миг ладонь сильнее прижимается к коже, и Кашин резко дергает голову Тушенцова вверх, провоцируя новый болезненный тик. Но Руслан, понимая, что говорить об этом бесполезно, ибо ничего подобного и близко в его квартире не наблюдается, и, желая все-таки отстоять свои границы, так просто сдаваться не собирается. Молодой человек совершает ещё одну попытку, пока Кашин выглядит не злым, а расстроенным и более сочувственным, нежели в самом начале диалога, вывести Данилу на более эмоциональный разговор, чтобы занять поиском переубеждений его перегруженный этим непонятным состоянием мозг и иметь возможность, как минимум благодаря отвлеченному вниманию, оттолкнуть Данилу и убежать в более безопасное для себя место. — Ответа, в котором я нуждаюсь для продолжения взаимодействия с тобой на тех условиях, которые устраивают и меня, ты мне до сих пор не дал, насколько я могу судить, а значит сейчас ты пытаешься нарушить границы, которые я выстроил, чтобы сохранить себя от тебя. Я не позволю тебе сделать это. И на секс я не соглашаюсь по той же причине. Ты не уважаешь меня, раз не можешь решить, чего хочешь: быть со мной в отношениях, как нормальная пара, против чего я не выступаю, или остаться жить со своей девушкой, как нормотипичная пара, против чего я не имею права выступать, если это твой осознанный выбор. — Руслан выдыхает более спокойно, избегая смотреть Кашину в глаза. Черные зрачки, заполонившие почти всю радужку, жадно глазеющие куда-то сквозь живое тело, Руслана, честно сказать, сильно пугают. — Либо ты сейчас отходишь на безопасное для меня расстояние и у нас с тобой появляется шанс поговорить нормально, — при условии, что я увижу в твоих словах и действиях, относительно меня, уважение, пойму, что ты любишь меня и правда хочешь вернуть меня в качестве живого человека, а не ограниченного в желаниях и правах мяса, — то есть не только для бездушного и болезненного секса, но и для нежных, заботливых отношений, в которых я крайне нуждаюсь, — либо уходишь вообще и навсегда забываешь дорогу сюда. Будь добр, не веди себя как животное, хотя бы сейчас. Я вижу, что тебе плохо и, если я прав, иди лучше домой, выпей таблетки, полежи, приди в себя.

— Свинья совсем обнаглела.

— шипит тихий голос раздраженно, словно сквозь сжатые клыки.

— Крыса смеет решать, можешь ты использовать его никчемное тельце для собственного удовлетворения, смеет перечить. Ты подумай, может он наебывает, интрижку с кем-то крутит за твоей спиной?

— голос насмешливо выдыхает и этот выдох звучит почти как сдавленный стон, но настолько болезненный, что Данила едва сдерживается, чтобы не зажать ладонями ушные раковины.

— Может ты недостаточно хорош стал? И твое по праву рождения мясо трахает другой никчемный мусор. Говорю тебе, покажи себя во всей красе. Он не поймет иначе. Ему нужна жестокость и боль. Должен благодарить тебя за каждый глоток воздуха, что ты позволяешь ему делать своим грязным ртом. Он должен кровить. Он должен стать живым.

— Ты видимо не понял. Я теперь здесь. И ты не можешь сказать нет. Ты всегда говорил да, даже когда плакал, особенно когда плакал. И знаешь, ты слишком болтлив, зайка. Ты забываешь о том, что я тебе не друг, и мне нет дела до твоих хотелок. — голос Кашина резко становится чересчур холодным и пустым, даже взгляд стекленеет, остановившись где-то на шероховатой неровности стены. — Да и вообще, прояви благодарность, я делаю тебе одолжение, я знаю, что тебе этого хочется, потому что ты слишком долго был одинок, а сейчас, своими глупыми словами, ты лишь пытаешься меня запутать, соврать мне, потому что боишься, а может у тебя и вовсе появился кто-то другой, кто лучше трахается, кто не такой сложный и больной, м, Русик? — тон из сурового меняется на насмешливый, почти отцовски-нежный, приправленный отравленным ехидством. — Так не забывай, как ты четыре долгих года бегал за мной, пытаясь вернуть. Ты хотел меня и до сих пор хочешь, иначе я бы не оказался вчера в твоей квартире по подстроенному тобой хитроумному плану, не так ли? — Данила хрипло смеётся, дышит шумно в самое ухо, пока пальцы впиваются в кожу подбородка ещё сильнее, снова запрокидывая голову Руслана, уже до неприятной боли. — Я тебя до сих пор люблю. — тише обычного говорит Руслан, ощущая, как слабеют ноги, а по телу, медленно распространяясь через кровоток, идет жар, и ощущение подташнивания скапливается в сжатом от очередного тиккозного спазма горле. В груди тяжелое, давящее ощущение, лицо Данилы расплывается между двух карих глаз. Тушенцов, чуть собравшись с мыслями и попытавшись не обращать особого внимания на свое не очень хорошее состояние, собирается продолжить говорить, но Данила вдруг срывается на тихий, ломающийся шёпот, почти всхлипывая: — Ты никогда меня не видел. Видел только то, что разрешил себе видеть. А я, я весь внутри этого. — Кашин резко хватает рукав своей рубашки за подворот и задирает его: под кожей будто что-то двигается, как будто тени ползают по венам. — А я не хочу это видеть. Мне хватает своих проблем. Будь добр, избавь меня от лицезрения своего психоза. Уходи. Я тебя боюсь и не хочу, чтобы ты сейчас был рядом со мной в таком состоянии. — Руслан пытается контролировать свой голос, чтобы он не дрожал, но выходит не очень хорошо, да и пальцы явно становятся ещё холоднее. Данила вдавливает Тушенцова сильнее в стену, хотя, казалось бы, глубже некуда, и Руслан чувствует тепло его тела сквозь тонкую ткань домашней футболки. Кашин на мгновение прижимается своей щекой ближе к лицу молодого человека, его взгляд становится жадным, почти одержимым. — Ты боишься меня? — кажется, Данила едва сдерживается, чтобы не рассмеяться во весь голос, словно сейчас он услышал одну из лучших шуток за всю свою жизнь. — Ты? Меня? Думаешь, я тебе наврежу? — Кашин склоняется к ключице Руслана, утыкаясь носом в кожу, словно пытаясь ощутить запах, вдохнуть его глубоко в себя. Его руки скользят по дрожащему телу Тушенцова, задрав футболку, и оглаживают подтянутые за годы тренировок в спортзале бока. — Я знаю, что тебе это нравится. И я помню, как ты выгибаешься. Руслан резко вздыхает, не от возбуждения, а от животного страха, пронизавшего тело холодом. Ко всему прочему судорожные тики совершенно отказываются подчиняться обессилевшему телу, потому рука дергается даже несмотря на то, что Кашин крепко зажал запястье своими пальцами, а из горла вырывается несколько тюленьих всхлипов. — Нет, нет не трогай меня, я тебе не шлюха на вызов, убери свои руки от меня, мне может стать хуже. — голос Руслана в самом деле чуть надламывается, потому что общее ощущение тошнотворной слабости только нарастает, а теперь наконец в полной мере накатывает страх осознания, что Кашин может сделать что-то совсем не приятное и у Тушенцова может просто-напросто не хватить сил для сопротивления. Данила сквозь зубы усмехается, с силой проводя горячими, грубыми ладонями вдоль тела. — Тише, котёнок, спокойно. Ты все такой же нежный и трепетный.. Хочешь ласки. Мне это нравится, ведь я знаю, что может тебя успокоить. Если хочешь, я тебя связать могу, и тогда тики не будут тебя мучить, и ты сможешь отдаться всецело мне. На миг Данила отстраняется, а затем снова прижимается грудью к груди Руслана, целуя покрывшуюся мурашками кожу за ухом, проводя языком тонкую линию по дергающейся шее и до плеч. Кашину мало этой близости, мало запаха, мало тепла — его ведёт. Кашин проводит рукой вверх вдоль чуть выступающих ребер Руслана, потихоньку поднимается к затылку, с силой вплетаясь пальцами в достаточно короткие волосы и чуть оттягивая голову Тушенцова назад, заставляя его посмотреть себе в глаза. — Я и хочу лишь только обласкать тебя. Поцелуями, прикосновениями, как раньше. — но, не видя от явно испуганного и по этой причине чуть заторможенного Руслана никакой взаимной отдачи, Данила снова скептически, холодно хмыкает и чуть отстраняется, только чтобы осмотреть его бледное, тусклое лицо и вздымающуюся от частого дыхания грудь с почти звериной дерзостью и зарождающимся раздражением. — Я знаю, ты ведь чувствуешь тоже самое, что и я. — голос Данилы становится ниже, молодой человек почти хрипит от возбуждения, его пальцы крепче сжимают нижнюю челюсть Руслана, затем Данила прижимается бедрами к низу живота Руслана вплотную, заставляя чувствовать свой пульсирующий и набухший член через не толстую ткань джинсов. — Ты посмотри на себя, как ты выглядишь? Стоишь передо мной и смотришь своими глазами большими так, что любая заправская шлюха обзавидуется. Губы пухлые, искусанные, влажные, ноги подкашиваются, и ты пытаешься убедить меня в том, что ты прямо сейчас не течешь, как сучка, от одного моего дыхания? — горячо выдыхает Данила Руслану в ухо, перебирая пальцами пряди его шатеновых волос: то до одури нежно, то чрезмерно болезненно, едва не вырывая клочки и не царапая ногтями кожу. — Нет, отпусти меня, я не хочу! Я не хочу это чувствовать, уйди. — Руслан чувствует, что голову совсем ведет кругом, колени от постоянной дрожи уже ноют, от того молодой человек хватается руками за подоконник, чтобы не упасть. Состояние почти предобморочное, его зрачки мутнеют. Данила моментально замечает это и хищно улыбается, сжимая бедра молодого человека в своих ладонях сильнее, утыкаясь губами ему в пульсирующую венку на виске. — О, вот так вот, да. Как же сильно ты меня хочешь, раз даже на ногах удержатся уже не в состоянии. — Кашин мурлычет почти одобрительно, даже, в качестве поощрения, хватку, но не отстраняется далеко. — Мало поспал, наверное? Все думал обо мне и о моем члене в твоем грязном ротике? — Спал достаточно.. пока ты не пришел. У меня тяжелое неврологическое заболевание диагностировано, а ты меня не слышишь сейчас, как никогда не слышал. У меня уже аура, я могу упасть в обморок. Руслан тяжело дышит, до сих пор очень сильно напуган, но пытается отвлечь тебя разговором и решает действовать более решительно, ибо терпеть дальше возможным просто не представляется. Молодой человек шарит рукой по подоконнику за спиной, находит нож, лежащий там с прошлой недели, — кажется, тогда Тушенцов резал обои для стены, чтобы ровно их наклеить, или что-то чинил.. Руслан хватает строительный нож за рукоять и резко выставляет перед собой, несмотря на то, что его тело все ещё чуть пошатывается, пальцы едва держат холодную железную оболочку, ибо слабы, взгляд мутноватый. — А теперь лучше убирайся, пока я не вскрыл тебе шею, раз не понимаешь по-хорошему. Данила сразу хмурится, стоит только увидеть нож перед своим лицом, он хмыкает и пристально смотрит на острое лезвие: тело молодого человека словно окатывает холодом, глаза снова расширяются, а зрачки напротив — сужаются до чёрных полосочек. И вдруг, губы Кашина растягиваются почти в одобрительной ухмылочке, так, будто его это возбуждает. — Вот значит какой ты, когда боишься. И что же ты сделаешь мне, котёнок? — голос звучит нежно, почти успокаивающе. — Ты такой слабый, ручки трясутся. Ну давай, разрежь меня. Вскрой ножиком череп. Посмотри, как из меня потечёт не кровь, а оно. Увидишь тогда? Поверишь наконец? Я ведь всё равно вернусь. Даже если ты вырежешь мне сердце, лишишь тела, я буду всегда жить внутри тебя, потому что твой страх — это мой дом. — Кашин говорит намеренно вкрадчиво, почти шепчет, пока его пальцы разжимают сомкнутый кулак Тушенцова и вытаскивают нож, сжавшись вокруг лезвия. Руслан приходит в себя, когда видит капли крови на белом ковре, в ворсе которого почти утонули его ноги в махровых тапочках. Тушенцов медленно переводит взгляд с пола на руку Данилы и видит, как лезвие врезается в плоть ладони и нижних фаланг пальцев, а Кашин, почти не реагируя, лишь безумно ухмыляясь, чуть поворачивается и отшвыривает нож назад, попадая острием в камеру, висящую чуть ниже потолка. Затем звучит громкий звон — это нож ударился кончиком о деревянный пол, а затем шлепнулся плашмя. — Все, зайка, теперь ты полностью отрезан от внешнего мира, и никто не сможет запретить мне получить то, что мое по праву, что я заслужил и что я хочу взять прямо сейчас. Тело Руслана дрожит ещё сильнее, его почти передергивает, когда он чувствует тепло дыхания Кашина и его сомкнувшиеся зубы на своей шее. Карие глаза молодого человека увлажняются, он бормочет что-то про заболевание, плохое самочувствие, но лепет этот едва слышен, а рука, более не чувствующая ножа, в бессилии разжимается. — Уйди.. уйди. — повторяет жалобно Руслан, словно в трансе, чуть покачиваясь от переизбытка адреналина в крови и тревоги в вегетативной системе, что прямо сейчас дает сбой и буквально отключает сознание молодого человека от ранящего, опасного внешнего мира. Данила хмыкает и вдруг чуть отстраняется, но только для того, чтобы увеличить пространство для собственного маневра и, схватив Руслана за талию, буквально тащит его через полкомнаты на руках, — пока Тушенцов пытается отпихнуться, кричит, дергается и сопротивляется, пиная Данилу ногами по коленям и бедрам, — и швыряет на кровать, нависая сверху, ядовито, хищно облизываясь. Кашин вдыхает страх Руслана, почти наслаждаясь этим ощущением, пальцами подцепляет рукав его растянутой футболки и сдирает ткань, обнажая целиком левое плечо. Данила прижимается губами к нежной коже, прикусывает её, с каждым движением все сильнее и больнее, а затем приподнимается и касается губ Тушенцова влажным от слюны языком. — Я ведь знаю все твои слабости. Я знаю, как тебя касаться, чтобы тебе было хорошо. — Данила прижимается ещё ближе: плотно, горячо, ловит губами дрожащий выдох партнера. — Ты всегда кончал от страха. И сейчас я — всё, что тебе нужно. Я займу все твоё тело. Чтобы ты больше не думал, не переживал. Просто чувствовал. — Данила кладет теплую ладонь молодому человеку на горло и потихоньку начинает её сжимать, сдавливая трахею, голосовые мышцы, кадык, ухмыляясь, когда видит как у Тушенцова от страха расширяются глаза. Руслан все ещё не теряет надежды и снова, чуть слабее, пытается отпихнуть Кашина от себя. По щекам молодого человека струятся, пока, едва заметные слезы, лицо искажается в жалобной гримасе. — Перестань, пожалуйста, тебе плохо, уйди, оставь меня в покое. Я не хочу. — Не хочешь, но нуждаешься. — парирует Данила почти зло и прижимается к Руслану ближе, вдавливая его дрожащее тело в жесткий матрас, снова заставляя его ощутить набухшую выпуклость органа прямо между своих, насильно разведенных и удерживаемых в таком не очень удобном положении массой тела Данилы, ног. — Я знаю тебя, Руслан. Я знаю, что тебе нравится только боль. Глаза Тушенцова потихоньку высыхают: сил плакать больше нет, да и в слезных железах жидкость иссякла. Молодой человек смотрит на Данилу почти пустым взглядом, понимая: ему, в таком отвратительно-слабом вегетативном состоянии с себя это тело не скинуть, ко всему прочему приступ в самом разгаре, подташнивает, воротит, шатает. Нужно попробовать не бороться, а перетерпеть, вдруг в самом деле полегче станет. «Трахнет и отстанет.» Руслан почти насильно заставляет себя перестать дергаться и теперь просто лежит под Кашиным, смотря куда-то сквозь его лицо и рыжие волосы пустым взглядом. Губы еще шевелятся, словно пытаются Данилу до сих пор убедить в чем-то, но Руслан уже понимает: все бесполезно и бессмысленно, от того и лишь несвязно, неразборчиво шепчет мольбы о пощаде. — Вижу, ты наконец понял, что я от тебя хочу. Умничка. Это я и люблю в тебе больше всего. — хрипло шепчет Данила, когда чувствует, что тело под ним потихоньку перестает дергаться, сопротивляться и пытается просто лечь так, чтобы было не так больно. — Когда ты наконец-то перестаёшь сопротивляться… когда позволяешь себя взять. Ты же знаешь: я всё равно добьюсь своего. А ты просто перестань дрожать. Позволь мне сделать тебе хорошо — по-своему. — Данила смягчает голос, будто почувствовал красноречивую пустоту вместо добросердечного и кроткого смирения. Кашин прижимается губами к шее Руслана, оставляя влажные следы на бледной коже. — Видишь? — его голос дрожит от возбуждения. — Ты всегда так заканчивал, оставаясь слабым, пустым, моим. Губы Данилы медленно накрывают губы напротив, но поцелуй не длится долго, Кашин замирает и отстраняется почти резко, когда, доселе притихший голос, снова шипит откуда-то из-за стенки, проворачивая дверную ручку.

— Ты слишком долго тянул, придурок. Он не твой. Он не сдался тебе. Он лишь сделал вид. Он не принял тебя на глубинном уровне, в своей крови и ДНК. Ты должен стать его хозяином во всех смыслах, иначе я тебя убью. —

Кашин дергается, переводит на едва успокоившегося Руслана раздраженный взгляд и одной рукой хватает его за футболку у самой груди, натягивая ткань на себя так, что хлопок начинает трещать и в конце концов, не выдержав напора, наконец разрывается. — Ты, тварь, смеешь не подчиняться мне? Я хотел по-хорошему, но ты довел меня окончательно. — почти рычит злобно Данила, резко сдвигая ткань боксеров, — оставшегося на Тушенцове нижнего белья, — в сторону. Молодой человек чуть наклоняется при этом чтобы было удобнее и чтобы видеть все, что необходимо, и одним рывком проникает внутрь ануса пальцем — грубо, на всю глубину. — Ай! — когда пальцы Данилы входят резко внутрь без смазки, без подготовки, без растяжки, Руслан вскрикивает, переходя на всхлипы, инстинктивно сжимаясь всем телом, отчего между ног становится только больнее. И голова нарывает, ноет так некстати. Молодой человек без преувеличения почти ощущает физически правое полушарие своего мозга изнутри и чувствует, что сосуды внутри пульсируют, натягиваются и дергаются, как лопающиеся струны. Боль, пронзающая голову насквозь, резкая, ядреная настолько, что Руслан, на мгновение, перестает дышать. И снова болезненный тик в виске, отчего Тушенцов лишь бессильно жмурится, пока с ресничек сжатых век капают редкие слезы. — Пожалуйста, прекрати, мне больно! Ты меня порвешь сейчас. Данила замедляется, словно пожалев партнера на мгновение, но, злобно хихикнув, не вынимает пальцев. Напротив, глубже вдавливается, почти с наслаждением чувствуя спазм его худого, немного и без того сжатого тела. — Сжимаешься. — шепчет Кашин Руслану в самое ухо, облизывая ушную раковину, спускаясь куда-то в сторону мочки. — Видишь? Тело говорит да, даже когда ты воешь от боли. — Данила начинает двигаться пальцем, вбиваться внутрь снова — резче, сильнее, обхватывая оставшимися пальцами чуть напряженный член, ближе к основанию, так же на сухую. — Я знаю, что ты хочешь, чтобы я порвал тебя на части, чтобы ты больше не мог ходить, чтобы никогда не смог меня забыть. Я помню, как было в последний раз. Ты тогда тоже плакал и просил меня перестать, но я не остановился. И вспомни, ты закричал уже от другого. Ты же хочешь снова ощутить оргазм такой же интенсивности, котёнок? — И уже второй палец Данилы проникает внутрь неподатливо сжатого тела — грубо, без жалости, без пощады. — Нет, пожалуйста, я сжимаюсь, потому что больно. Я не люблю боль. — Руслан говорит неразборчиво, не очень связно, тихо — на большее просто сейчас не хватает сил, — всхлипывает, почти в ритм толчков Кашина, его тело потряхивает, он пытается запоздало руками прикрыться, пока щеки густо краснеют, а из его ануса начинает капать что-то влажное, но не вязкое, а красноватое: кровь. Данила, толкнувшись пальцами в очередной раз, наконец чуть опускает взгляд и замечает капли на простыне, после чего медленно, чтобы продлить мучения и размазать неопознанную пока жидкость по внутренним стенкам ануса, вытягивает из Руслана пальцы, оглядывая их со всех сторон, отмечая, что кровь стекает по фалангам вниз к ладони, а так же по уже обнаженным от скинутых на пол боксер внутренним сторонам бедер Тушенцова. — Неужели, кровь.. — Данила почти мурлычет это, его взгляд почти в моменте вспыхивает — не жалостью, нет, чем-то жестоким, почти экстазическим наслаждением. — Значит, правда никто после меня тебя там не трогал. А я думал ты, как обычно, лжёшь. Кашин медленно облизывает сначала один палец, потом другой, не сводя с лица Руслана взгляд, пристально смотря ему в глаза, словно ожидая реакции. — Ммм, солоновато. — выдыхает Данила почти благоговейно. — Я не готов, конечно будет кровь, Ты даже прелюдии не уделил никакого внимания, а сразу, насухую, без смазки пальцы внутрь пихать, так резко, грубо и больно, чего ты ещё ожидал? Я же не резиновая кукла. — тихо хнычет Руслан, ощущая, как между ног все саднит от тупой боли: их даже свести вместе теперь наверное будет тяжело и неприятно, потому что, кроме травм ануса, от давления на бедра коленей Кашина, на нежной коже почти образовались фиолетовые синяки, в местах, где кровь, из-за насильственно-суженных капилляров и вен, просто не доходит до клеток с кислородом а нужном объеме. Кашин прикусывает мочку уха Руслана, тяжело дыша рядом с его снова дернувшейся шеей. — А зачем прелюдия? — Кашин низко и хрипло усмехается. — Я ожидал оттрахать свою любимую сучку, как и когда-то. А ты что-то слишком хнычешь. Тебе что, уже не нравится быть моим? — Кашин пристально смотрит через темные ресницы в глаза Руслану — почти с отвращением. — Ты совсем забыл, каково это. Бедный мальчик. — голос снова меняется, становится похотливо-тягучим и нежным. Данила словно вдруг жалеет своего партнера, но на деле это лишь очередная порция унижений. — Ты забыл. Ты всегда начинал течь именно от страха. — Данила проводит чистым пальцем по щеке партнера, подцепляя слезу и медленно подносит кончик к своим губам, слизывая соленую, прозрачную каплю. Пальцы Данилы снова скользят ниже, на свое место между ног Руслана, — уже не два, а три, грубо раздвигают нежные стеночки, то и дело судорожно сжимающиеся, словно пытающиеся вытолкнуть продолговатые инородные предметы из своего нутра, и Кашин входит ими до самых костяшек, не обращая должного внимания на сдавленный вскрик Тушенцова, а напротив, пытаясь интерпретировать его в выгодном для себя свете. — Вот…чувствуешь? Я знаю твой ритм. Знаю, как ты кончаешь от боли, даже если сам этого не признаёшь. Тушенцов смотрит на Данилу с настоящим ужасом в глазах — единственная эмоция, пробившаяся через остывшее, пустое тело, ошибочно отпустившее ситуацию, потому что «так будет не слишком больно.» — Да, мне не нравится, уйди, отстань от меня. — Руслан снова совершает несколько попыток дернуться, только теперь любые движения для него ощущаются гораздо больнее, чем раньше. — Тише, тише, котик, не сопротивляйся, сейчас уже слишком поздно для этого, не лишай себя последнего наслаждения. Я ведь тебе уже сказал, что не уйду, однако только в твоих силах сделать наш с тобой секс либо болезненным — своим непослушанием и сопротивлением; — либо приятным, в той степени, в какой я позволю ему быть приятным для тебя. Я знаю — ты этого хочешь, тебе нравится, когда я контролирую тебя и твое возбуждение. Я знаю, как нужно с тобой обращаться. Я уже чувствую — ты влажный от страха. — Кашин резко входит двумя пальцами до костяшек, чуть поворачивая руку, чтобы найти согнутыми кончиками фаланг нужную точку — простату, но не находит сразу, а как кончиками тыкается в чувствительный бугорок — Руслан всхныкивает, почти впервые за весь акт насилия не столь болезненно, но более чем униженно от осознания реакции и полноценного предательства собственного тела. Губы Данилы, растянутые в довольной и хитрой ухмылке, почти ласково касаются виска Руслана, когда тот проявляет столь ожидаемую Кашиным слабость. — Это не прелюдия и не секс. Это слом, твой слом, твоя передача своей жизни, своего тела, души, дыхания мне. — свободной ладонью Данила резко хлопает Руслана по внутренней стороне бедра — отрывисто, со щелчком, до образования красного расплывчатого пятна. — Всё, что ты делаешь, только возбуждает меня сильнее. Кашин снова наклоняется к самому уху: — Ты плачешь. Дрожишь. Противишься. А я всё равно знаю, что ты кончишь подо мной. Потому что всегда кончал, даже когда это было больно. — Данила снова обхватывает ладонью горло Руслана: давит на кадык, провоцируя ощущение подташнивания, нащупывает быстрый, прерывистый пульс под кожей. — Да, и по правде, мне наплевать, ты, может, и не скажешь да. Я и не хочу этого. Хочу видеть только страх. Хочу чувствовать твою боль как раньше, когда ты был моим по-настоящему. — Руслан резко дергается, пытаясь вытащить свою ногу из-под колена Данилы и голос того снова серьезнеет, становится ощутимо раздраженным, колено сильнее давит обратно, вжимая нижнюю часть тела Руслана обратно в матрас. — Перестань трепыхаться, а то я тебя свяжу. И тогда тебе будет больнее намного, будешь меня умолять, чтобы я также нежно, как сейчас, трахал тебя лишь пальчиками, а не своим большим членом и ещё чем-нибудь. — Данила загадочно отводит взгляд куда-то в сторону, словно и на этот случай у него есть какой-то садистский план. Пальцы Кашина снова входят глубоко внутрь ануса Тушенцова, срывая с губ молодого человека болезненный, сиплый стон. — Больно? Хорошо. Значит, живой. А то ты молчал и лицо у тебя такое серое стало, я уж думал ты сейчас если не отключишься, так умрешь. Плачь. Кричи. Мне всё равно как ты ответишь, что будешь говорить, как будешь отпинываться. Всё будет продолжаться до тех пор, пока я не кончу и не уйду отсюда удовлетворенным полностью. — Данила медленно, с характерным металлическим визгом, расстегивает ширинку на своих джинсах. — Сейчас начнётся самое сладкое. Руслан видит, что ты собираешься совсем раздеться и уж явно его трахнуть, чего молодой человек после такого насилия совсем не хочет, потому Тушенцов находит последние силы в себе и, несмотря на приступ подташнивания, пихает Кашина коленом прямо в пах, пока тот стягивает с ног джинсы. Данила скулит, почти животно. Резко сгибается, хватаясь ладонью за член. Из груди вырывается хриплый стон — но не от боли совсем, а от странного, почти похотливого удовольствия. — А..ах, ну ты и сучка. — шипит молодой человек, едва не задохнувшись, сквозь стиснутые зубы, его лицо мгновенно бледнеет от боли, но глаза: горят не гневом, а почти диким, нечеловеческим восторгом. — Да, я обожаю, когда ты царапаешься. — Кашин ухмыляется сквозь боль, вытирая слезу в уголке глаза. — Давай ещё раз. Я почти кончил от одного этого движения. Данила тут же выпрямляется и с силой хватает Руслана за голени, примерно под коленными чашечками, так, что тот вскрикивает, после чего переворачивает Тушенцова на живот, вжимая рукой, обхватившей затылок, его лицо в подушку, практически не давая вздохнуть. Во вторую руку Данила берет свой, изнывающий от нетерпения, набухший от прилившей крови, член, и направляет себя прямо к немного уже разодранному анусу, который до сих пор слабовато кровит. — Приготовься. — голос Кашина насмешливо дрожит от возбуждения. — Нет-нет-нет, пусти меня! — Руслан начинает почти истерически бить кулаками по кровати, дергать ногами, пытаясь попасть Даниле стопами или коленями в лицо и вроде даже попадает пару раз, потому что слышит сверху болезненные охи. Тушенцов ерзает и дергается так, чтобы ты не мог отвлечься и начать его трахать. Данила хрипло смеётся сквозь боль, получая удары ногами по лицу — один, другой: кровь сочится из уголка губы. — Ох…ну ты даёшь. — Данила стонет, но уже не от боли, скорее от сумасшедшего восхищения. Кашин ловит следующий пинок Руслана, почти звериным движением: хватает за лодыжку, выкручивает чуть назад и вжимает его ногу в матрас всем весом верхней половины тела, а самого Руслана хватает за волосы, резко запрокидывая его голову назад. Каждый удар, каждая попытка сбросить его — только распаляет Кашина сильнее. И вот, снова удар от Тушенцова. Уже рукой, кое как, через голову. — Ох, мразь… Как же я тебя люблю. Данила ловит его запястье одной рукой, перехватывает и сжимает так, что кости тихонько хрустят. Второй вцепляется в отведенное бедро Руслана — ногти впиваются в нежную кожу до крови. — Бейся в конвульсиях, зайка, мне все равно. Чем сильнее ты сопротивляешься, тем больше я хочу. Я же знаю, ты любишь, когда больно, когда некуда убежать. — Данила входит членом внутрь ануса — грубо, глубоко, насильно, одним толчком сразу до основания, не размениваясь на небольшие подталкивания, не давая Тушенцову привыкнуть к ощущениям, а почти раздирая его в один момент изнутри. Руслан выгибается дугой, похожей по клинической картине на тонико-клоническую судорогу, почти задыхается от пронзившей все тело резкой, едкой боли. Карие глаза расширяются до предела, из горла молодого человека вырывается несколько хриплых вскриков, и вместе они собираются в страшный звук почти чистого ужаса. Данила замирает внутри на секунду, потом медленно утыкается лбом Руслану между лопаток, не начиная двигаться, пока, потому что самому в таком положении ещё не очень удобно. — Вот ты какой, когда на самом деле рвешься, а не имитируешь. — голос Кашина дрожит от возбуждения. По щекам Руслана струятся слезы, однако молодой человек так вот просто сдаваться не собирается. Сжимая от боли зубы, он хватает подушку свободной рукой и бьет ею со всей оставшейся силы Данилу по голове. — Я тебе блять жизни не дам, понял? По статье сядешь, за изнасилование. — голос Руслана, как и все тело, сильно дрожит от напряжения и страха, несмотря на то, что молодой человек искренне пытается защищать себя, пусть даже слабыми ударами. Лицо Данилы искажает едва заметная усмешка, он с коротким смешком перехватывает татуированную руку с подушкой — пальцы Кашина плотно сжимаются на тонком запястье, не давая Тушенцову пошевелить рукой. — О да. Выйдешь на суде и расскажешь, что я тебя изнасиловал. И почему же так вышло? Ах да, потому что ты не смог сказать нет. А точнее не так. Ты говоришь нет, а тело…оно сжимает меня. Дрожит не от страха даже, а от возбуждения. — Данила резко хватает партнера за волосы, запрокидывая его голову, чтобы поймать взглядом голубых глаз почти опустошенный, карий. — Думаешь, я не смогу свести твои жалобы на природную эмоциональность? На вегетативный приступ? Данила улыбается — почти нежно. — Признайся честно, когда ты в последний раз кончал и ощущал удовлетворение? Ну ни с кем же не было так, как со мной. Ни один не бил тебя по лицу перед оргазмом, ни один не заставлял плакать и стонать одновременно. Его толчки становятся жёстче и глубже. — Признайся, тебе ведь нравится, что я вернулся. — Я ненавижу тебя, тварь. — выдыхает Руслан тяжело, все еще хныча: приступ тошноты возвращается, подкатывает к горлу, так ещё и кровь капает все сильнее, потому что Кашин продолжает поступательными движениями драть внутренние стеночки ануса изнутри. — Ненавидь…ненавидь, сколько влезет, а потом кричи мое имя во время оргазма до хрипоты. Сука. — Данила сдавленно хмыкает Тушенцову прямо в ухо, склонив голову чуть вбок. — Ненавидишь. — Данила повторяет снова приятное слуху слово, хрипло посмеивается, чувствуя, как тело под ним снова сжимается от очередного грубого толчка бедер. — А внутри горишь. Я чувствую. Ты ведь не перестаёшь дрожать. И это не от страха. Ты живёшь только сейчас. Через меня. — Рука Данилы скользит вверх по коленке Руслана, пальцы почти до крови впиваются в свежие царапины на внутренней стороне его бедра. — И кровь? Это моя награда, за то, что я настоящий. Не как все эти слабые ублюдки, что боялись тебя не так тронуть, задеть, обидеть. Ещё один рывок бедрами — глубоко внутрь, так, что простыня окрашивается в светло-красный под разведенными ногами Тушенцова. — Я знаю, ты будешь меня ненавидеть, но ночью будешь просыпаться и думать обо мне. А потом, можешь бесконечно повторять в суде: и о ненависти, и о криках, и о жарких стонах. Скажешь, что я монстр, и никто тебе не поверит, котёнок. Ведь у меня связи: и в полиции, и в прокуратуре, и, поверь, даже в высшем чиновничьем аппарате. Твое заявление изрешетят в специальном аппарате на самой нижней инстанции, дело даже до суда не дойдет, разве что если по причине множественных недоработок. — Данила ухмыляется довольно, почти издевательски, видя, как стекленеют от затухания последних искорок надежды карие глаза Руслана и превращаются в темно-серые. — А у тебя ничего нет, даже друзья последние и те отвернулись, ибо поверили не тебе, а мне. Ты никому не нужен, кроме меня, а мне ты нужен лишь до тех пор, пока меня устраивает твое поведение. А будешь не слушаться и сопротивляться: пожалеешь, потому что навсегда останешься один. Никого у тебя не будет, я заберу всех и даже тебя, твое нутро заберу себе. И тебя, как человека, как личности, больше не будет никогда в этом мире, Руслан Тушенцов, а будет лишь оболочка, кожа да кости, сдавленный, сломленный, разбитый и изничтоженный, и весь мой. Руслан рыдает, уткнувшись лицом в подушку. Все тело ослабло от постоянного сопротивления и теперь он просто лежит: не сопротивляясь и не помогая, словно тело, у которого не осталось выбора, кроме как терпеть насилие и головную боль в придачу. Молодой человек более чем явно ощущает, что, после долгих тиков, правое полушарие становится менее ощутимым, каким-то пустым и правым глазом становится немного сложнее моргать, чем левым. Тушенцов до крови искусывает себе губы в попытках вернуть контроль хоть над какой-то частью тела. Взгляд Руслана становится пустым, даже ощущение боли немного притупляется, чему в моменте Тушенцов не может ни радоваться. Данила чувствует, как тело партнера, ослабнув, обмякло, как сопротивление сменилось пугающим безмолвием. Кашин на мгновение замирает внутри, затем медленно наклоняется, шепчет в ухо, облизывая многострадальную мочку, касаясь влажными губами его щеки. — Вижу, ты наконец ушел туда, где всё тихо. Где боль — просто эхо. Сдался мне на милость. Я знаю, что больно и что ты меня ненавидишь. Но слушай, — Кашин чуть приподнимает бёдра Руслана, глубже входя в него, его движения становятся жестче, резче. — Ты ведь сейчас не чувствуешь голову? Не мыслишь? Ничего не видишь? — Его голос почти ласковый. Почти. — Значит, я выключил этот ад в твоей голове хотя бы на время. Я теперь твой психоз, но зато реальный. Данила хватает партнера за короткие волосы и резко поворачивает его голову вбок. — Смотри на меня. Даже если внутри ты уже пустой и безжизненный, я хочу видеть это в твоих глазах до самого конца. — Дыхание Кашина обжигает кожу щеки Руслана. — А когда я кончу внутрь, ты даже не сможешь сказать нет. Просто примешь мое семя и станешь моим полностью, даже изнутри. Будешь помеченный для всех, и никто больше никогда не посмеет тебя даже пальцем тронуть без моего позволения. — Данила прищуривается, продолжая говорить вкрадчивым шепотом. — Ты уже кусаешь губы не от боли, а, кажется, от стыда? От того, что осознаешь, буквально чувствуешь, как внутри тебя всё ещё шевелится грязное, похотливое желание, м? Движения бедер Кашина становятся чуть глубже, ритмичнее и даже немного нежнее. Руслан отпихивается, кое-как выдергивая свою голову из рук Данилы, хотя в пальцах последнего остается клок жестких волос, и снова утыкается лицом в подушку: не хочет ничего слушать, слышать и даже понимать. — Отъебись от меня, просто отъебись. — шепчет Руслан монотонно, всхлипывая, даже не пытаясь уже сжиматься и вообще хоть как-то реагировать на происходящее. — О-о. — Данила хрипло смеётся, чувствуя, как тело под ним стало податливым, почти бесчувственным. — Я тебя недооценил. Ты умный. Хочешь, чтобы я просто кончил и ушел, не трогая тебя? Чтобы это стало моим грехом? — шепчет Кашин почти с восхищением и резко впивается зубами Тушенцову в кожу чуть ниже лопатки. — Но так не будет. Я хочу, чтобы ты сломался окончательно, чтобы тело кончило, а глаза вытекли наружу от слез. — Данила двигает бедрами быстрее и глубже настолько, будто хочет не просто войти внутрь, а выжечь всё, что осталось внутри Руслана от живого человека после расставания. — Ты уже мокрый. И скоро задрожишь не от приступа. Я знаю, как ты дышишь перед оргазмом, и, по моим наблюдениям, ты уже почти там. Ритм Кашина становится почти судорожным, теряет такт и всякую осторожность, он больше даже не старается сдерживаться. Каждый его толчок почти сотрясает тело Руслана, бедра похотливо шлепают по бедрам, на лбу выступает легкая испарина. — Ты запомнишь меня внутри: и завтра, и через неделю, когда будешь мочиться кровью от моих толчков. — нарочито лелейно, густо и приторно шепчет Данила, пока его свободная рука скользит вниз, между их телами, и пальцы находят едва вставший член. — Я заставлю тебя чувствовать каждую секунду собственной слабости, покажу, насколько сильно ты, несмотря на страх, боль и ненависть продолжаешь меня хотеть. Я заставлю тебя кончить и испытать один из лучших оргазмов в твоей жизни. — Кашин начинает водить рукой по набухшему стволу органа, медленно, но настойчиво, не забывая уделять необходимое внимание головке. — Да, именно так ты и кончал раньше. Когда я не давал тебе выбора. Руслан всхлипывает от неприятного давления, почти рвет зубами подушку, его руки сжимаются в кулаки, а ткань наволочки пропитана слезами насквозь. Анус обильно кровоточит, а член набухает почти болезненно, из-за чего молодой человек взвывает сквозь всхлипы. — Вот он, мой мальчик, настоящий. Ты даже не понимаешь, не осознаешь, как красиво сейчас звучит каждый твой стон, пропитанный потом, болью и кровью, но каждый этот стон вопреки всему принадлежит мне, сугубо мне. — Данила чувствует, как тело его партнера начинает выдавать реакцию вопреки его укрощенной воле — дрожь, напряжение бёдер, сжатие изнутри. Кашин ускоряется, словно оголодавший зверь: взгляд жадный, пальцы давят на член сильнее, двигая ладонью вверх-вниз, его бедра все звучнее и ощутимее бьются едва ли не о ягодицы Руслана. — Да-да-да! Прими это. Прими меня. Даже если ненавидишь — кончи на мне. — Его пальцы на головке члена ускоряются. Давят грубее. Становятся настойчивее. — Я знаю, ты всегда кончал от унижения, от невозможности выбраться. Даже когда ты весь кровоточишь, ты кончаешь на мне. На члене своего самого главного кошмара. И знаешь самое страшное? Ты будешь скучать по этому. Слыша это, Руслан выгибается дугой — глубоко внутри всё сжимается резко и беспомощно. Он не может говорить. Не может плакать. Только всхлипывает и вскрикивает, — голос сипло срывается на визг, — а затем обмякает целиком, когда оргазм все-таки прорывается сквозь боль и шок — мучительный, позорный, настоящий. Руслан без сил опадает на кровать, только продолжает тихо плакать в подушку, не пытаясь даже прикрыться. Данила медленно выходит из его разгоряченного тела — с глухим, влажным звуком, нависает сверху, разглядывая измученное тело партнера, мокрые от слёз кисти, дрожащие плечи. Данила молча и медленно встаёт, натягивает джинсы и застегивает ширинку. Берёт простыню с кровати, осторожно стирает своё семя и кровь с внутренних сторон бедёр Тушенцова, но оставляет грязную ткань рядом — прямо между разведенных ног Руслана, все ещё утыкающегося носом в промявшуюся подушку. — Пускай это лежит как напоминание: ты теперь моя грязная собственность, которую я могу метить как угодно и пользовать как захочу, абсолютно не задумываясь о твоем состоянии и желаниях, Руслан. Затем, Данила спокойно надевает рубашку, начиная застегивать пуговицы, даже не смотря на разверзнутое и измученное тело перед ним. — Нет нет, не приходи никогда. Больше никогда. — Руслан наконец находит в себе силы перевернуться и отползти к изголовью кровати, прикрывшись окровавленной простыней. — Уходи. Чтоб я тебя никогда, никогда не видел. — голос звучит тихо, сломленно, надрывисто. Данила, лишь застегнув последнюю пуговицу, наконец переводит на Руслана — окровавленного, дрожащего, прижавшегося к стене, как раненое животное, — расчетливый, холодный взгляд. — Нет.. — Кашин усмехается, губы растягиваются в почти милой улыбочке, обнажая верхние клыки. — Ты же знаешь, твои слова не решают ничего. — Данила делает шаг к Руслану, нагибается и берёт его подбородок пальцами, приподнимая тяжелую голову к себе. — А теперь скажи честно: ты чувствовал меня? Да. Значит — ты мой. Моли о спасении кого хочешь, но тебе не отмыться. — Кашин разжимает пальцы и голова Руслана грузно падает на собственную грудь, тяжело вздымающуюся в попытках захватить в передавленные легкие побольше воздуха. — Я чувствую твой страх, твою боль, однако этот маленький грязный оргазм в конце, он был на самом деле, и ни ты, ни я не сможем его забыть и увериться, что ты непорочный агнец. Спи, зайка. Спи спокойно. — За что ты так со мной? — почти обессиленно спрашивает Руслан, уткнувшись носом в свои покрасневшие колени, покрытые фиолетовыми синяками. Нет сил даже встать и попытаться обработать раны, да и в голову не лезут мысли: лишь звон, пустота и давящее осознание. Грязь не только вокруг, она внутри. — Ты ведь знаешь ответ. — безэмоционально хмыкает Кашин, потирая ладонью влажный лоб. — Ты спрашивал это у меня много раз. Ты просто уже не помнишь из-за приступов. Тушенцов не реагирует, лишь сидит, раскачиваясь на кровати монотонно, вперед-назад, и шепчет осипло: — За что? За что? За что? По щеке стекает одинокая слезинка, капнувшая с подбородка на полосатый матрас. Данила все-таки останавливается у двери. Оборачивается медленно, как будто этот бессвязный шепот зацепил что-то глубокое — не боль, а воспоминание. — За что?.. — Данила будто неловко пробует фразу на языке. Затем подходит обратно, на коленях опускается перед кроватью, не касаясь качающегося в трансе тела. — За мою испорченную жизнь. Я стал таким из-за тебя. Потому что ты выжил. А я — нет. — Данила тяжело смотрит на изогнутый позвоночник Руслана, сквозь пелену собственного безумия. — Ты не видел меня, когда мне первый раз стало страшно. Когда я начал слышать их. Я был в психушке, за закрытыми дверьми, а ты, наверняка зная где я, не пришел навестить, извиниться, не пришел попытаться меня вернуть. Потому, теперь я прихожу только тогда, когда всё рушится. Как разрушил меня ты, когда ушел, точнее когда позволил мне уйти и оставил меня одного с ними. С шепотом в стенах, с запахом гнили под дверью. А ты просто забыл и жил дальше. Ты скучал, но не страдал, как я. — Пальцы Кашина чуть касаются окровавленного бедра Руслана, почти нежно. — И не нужно ничего говорить про таблетки и врачей. Я не лечусь. И не буду лечиться. А ты — единственный, кто чувствует, что я живой, кто является подтверждением этому факту. Даже если для этого приходится пройти через боль. Потому что никто кроме тебя не заслужил такой участи — быть моим подтверждением: ни моя девушка, ни даже шлюха за деньги. Они — люди, а ты — мой. Моя вещь, частная собственность. Ты мертв. А я жив. — Кашин смотрит на Руслана сверху вниз, глаза мокрые, но не от слёз — от психоза, перегружающего психику, от галлюцинаций за спиной: оно шепчет ему снова прямо в череп неразборчивые, жестокие слова.

— Убей. Убей. Убей. —

это стало почти неосознанной мантрой. Голос заело, как старую пластинку, а может Руслан заслуживает лишь такого конца? Кашин хмыкает. Не поймешь, кто прав, кто виноват. — Я давно хотел стереть, растоптать тебя, чтобы снова чувствовать себя целым. Чтобы ты понял, что твое тело помнит меня даже тогда, когда разум отказывается, когда пытается возгордиться и отказаться от единственной земной опоры, уйти и стать свободным. Ты — моя последняя правда. И я не могу дать тебе уйти, как и позволить умереть, ты поймешь вскоре, ты живой, только когда я рядом. Только когда твоя боль — настоящая. Ты забываешь себя, день за днем, погружаешься в быт, рутину, а я напоминаю. Что ты чувствуешь. Что ты кричишь, кончаешь, кровоточишь. — Голос Кашина почти срывается: — А если бы меня не было? Ты бы просто исчез. Как тень без света. — И тут Данила резко отворачивается. — И остались бы только голоса. А они делают мне больно, они меня мучают. Я не хочу. Мне нужен ты. Прости, если хочешь. Или не прощай. Мне все равно. Я вернусь скоро и сделаю тебе больнее, потому что только так я могу остаться вживых. Данила поднимается достаточно резко и выходит в коридор, не оборачиваясь. Через пару минт гулко хлопает входная дверь. Руслан наконец сползает по подушке вниз и утыкается носом в грудь, обхватывая голову руками: все его тело сотрясается от рыданий. Он не скоро сможет поняться с кровати даже ради того, чтобы обработать раны, царапины, трещины, даже чтобы помыться. Телефон, все это время лежащий на столе, вдруг загорается, показывая экран блокировки — красивые обои с лицом Данилы Кашина в синих очках и серой футболке, кажется с какого-то стрима, — а причиной этому: высвеченное, новое уведомление. D.K: «Через два дня в это же время будь дома, котёнок, я с тобой ещё не закончил. У меня дела, извини, придется дать тебе передышку. Ну ничего, ты как раз поуже станешь и я буду счастлив снова порвать тебя. Одно наслаждение видеть, как из тебя течет кровь. И не надейся, что я всегда буду добрым. Они сказали: ты плохой и заслужил ударов, толчков, побольше крови, а кто я такой, чтобы ослушаться? ;)» ○○○ Руслан, сотрясаясь от текущих по щекам слез, тяжело дыша и вздрагивая от любого шороха, только шепчет в свои колени, почти без передышки: — Я никогда не позволю тебе снова оказаться рядом. Я тебя убью, если посмеешь подойти ближе. — Кажется Тушенцов уже сам сделал выбор, который ещё вчера добродушно возложил на Данилу. И кольцо, стоящее на полочке в коридоре, чуть спрятанное за шарфами и шапками, — чтобы никто из гостей или друзей, мало ли, не увидел и не стал расспрашивать: «А что за красотку ждет такой сюрприз, свадьба с таким крутым рейв-исполнителем?»; «Кого поздравлять?»; «А познакомь нас.», — теперь определенно окажется либо в мусорном ведре, либо, если повезет, на безымянном пальце какой-нибудь красивой девушки. Но точно не на руке Данилы. Да и эта квартира, — надеется Руслан, — завтра же станет пустой и нежилой. «Осталось лишь придумать куда уехать, к кому уехать.» Тушенцов медленно поднимается, распрямляя изогнутую, ссутулившуюся спину, потягивается, болезненно мыча от мышечного спазма между ног. На глаза бросается уже почти гаснущий телефон, и Руслан, хоть и не может сейчас думать ни о чем, кроме принятия душа и нанесения заживляющих мазей, пересиливает себя и кое-как поднимается с матраса, охая, всхлипывая, придерживаясь за стену дрожащей рукой. По пути Тушенцов бросает мимолетный, пустой взгляд в зеркало, но застывает явно на более дольший срок, нежели ожидал изначально. Внешний вид приводит в ужас: мало того, что нагой, так еще и все тело в синяках и ссадинах; на горле желтые отпечатки, от удушья; на коленях и бедрах — огромные фиолетовые гематомы от сдавливания сосудов; на руках царапины от ногтей. Руслан наконец буквально заставляет себя отвести взгляд в сторону, в глазах уже скапливаются новые слезы: от ужаса, от страха, от сдерживаемых эмоций, резко вывалившихся наружу во всех этих несовершенных уродствах кожи и души. Тушенцов, всхлипывая, поднимает со стола телефон, игнорируя сообщение Кашина, — от одного только вида теперь передергивает, словно от удара током, — открывает Телеграмм и пишет тому человеку, которому в здравом уме не написал бы никогда.

CMH:

«Здравствуй, Арина. Кашин не пьет лекарства. Он опасен.»

— на большее не хватает ни сил, ни желания, да и расказывать совершенно незнакомой девушке, а уж тем более девушке Данилы, о произошедшем — приятного мало. Но предупредить было нужно, чтобы спасти кого-то другого, кто может попасть под горячую руку Кашина психоз и пострадать. Руслан, медленно ковыляя, чуть хромая, возвращается в кровать, оседая на матрас с тихим стоном. Он осматривает свои ноги, чуть отдохнув, встает, направляясь маленькими шажочками в душ, придерживаясь за стены руками, чтобы не упасть от накатывающей тошноты. Тушенцов знает точно: этот день в этой квартире — для него последний. Кашин был прав в одном: у Руслана здесь нет друзей, нет ничего важного и ценного, кроме денег, которые можно увезти с собой, в этом его слабость, и сила, ибо теперь ничего не держит его в этом аду, шея не обмотана цепями обязательств. Потому-то никто из его нынешних друзей и знакомых больше не узнает, какие у Руслана планы на этот год, и куда Руслан уедет на этот раз. Желательно заграницу. «Кашин меня не получит, не возымеет власть хозяина, ни при каких обстоятельствах.» Тушенцов, стоя под струями горячей воды, смывая с себя и вымывая из себя грязные отпечатки, следы, укусы, все ещё тихонько всхлипывает, но где-то в глубине сердца зарождается та самая искорка надежды, потухшая в момент оргазма. «Лечиться, после этого, мне придется долго, будет сложно, но самый главный крест, начало символического пути, установлено — я больше не его.» — думает Руслан, моча под проточной водой всклокоченные, сбившиеся волосы. «Я не стану боятся этого ничтожества. Я не стану зависеть от него, от той боли, что он причинил мне. Ему стало обидно, что он сломан, что он пустой, и не может чувствовать себя хорошо, как показывал это я, своим успехом, жизнью, он захотел забрать у меня это – мою силу, мой свет. Захотел сделать так же больно, как было ему, захотел моей энергией напитаться, чтобы на время вернуть себе иллюзию власти и контроля над тем, кто априори слабее, но только эта власть оказалась слабой для него, недостаточной, потому она не смогла заполнить его внутреннюю пустоту. И он давил больше, больше, пытаясь из меня выжечь все, создать во мне свою гнилую, пустую, мертвую копию, ведь, раз ему плохо, то и мне пусть будет тоже плохо, потому что не может быть так, что кому-то может быть лучше, чем ему. Его ничтожность помешала ему любить, она, как зависть, вынуждала его сгорать от злобы, ненавидеть, уничтожать, пользовать, лапать, пытаться присвоить этот слабый свет себе, чтобы заполнить то, что внутри болит. Но даже насилием свою пустоту закрыть ему не удалось, ему не стало лучше, он умер ещё больше, он дошел до края, хоть и извлек мои ресурсы, они стали не силой для него, как настоящая любовь, они стали грузом, тайной, обманом, ненавистью. Он сделал хуже всем, только я смогу выбраться из этого временного ада, а он останется там, не жить — существовать, как оболочка без души, как живой труп, как тот, кто жаждет умереть, но не может. Кто вынужден всякий раз страдать и нести за собой этот груз всеобъемлющей вины. Он и кто-либо еще мне никогда не испортят больше жизнь. Он есть и будет в самом низу моральной ямы, даже думая, что победил меня, радуясь, что я стал одной из многих теней, что на время позволили ему ощутить себя живым, сильным, важным. Он может думать что ему угодно, но в душе у него будет всегда пусто. Потому что люди, совершившие такое, никогда не смогут быть свободны, счастливы. Он может сколько угодно пытаться напитаться этим фальшивым контролем, но ему будет мало, он будет как наркоман, идти за новой дозой, за новой, он не сможет жить для себя, он будет жить так, как его вынуждают травмы. Он не свободный человек — он раб своих страхов. Он не целен, ему нужно подтверждение, ему нужны чужие силы, ему нужна власть, контроль, чтобы ощущать себя сильнее. Только это все ложь. Все его жертвы, прошлые и будущие, будут уходить, будут спасаться, а он будет оставаться один, наедине с собой. И в конце концов он поймет — это он мертв, и все это время пытался лишь заглушить эту пустоту внутри, всем тем, что творил. Он — ничтожество, жалкое ничтожество, которое смогло только воспользоваться ещё более несчастным человеком, который наивно поверил ему, который хотел любить и не сделал ничего плохого, однако он — ничто против меня настоящего, даже после такой грязи, даже после этой боли. Я могу дать себе любовь, могу прямо отблагодарить за что-то простое, за выживание. Он казался счастливым, сейчас, когда трахал меня, когда рвал на куски, когда грубо убеждал, что я — его вещь, что я — под его властью, однако счастье это будет ложным, всегда, потому что он будет чувствовать пустоту в душе, ту самую, что он попытался заполнить мной. И на самом деле никто не сможет заполнить её, кроме него. А он слишком слаб и ничтожен, чтобы помочь себе самостоятельно. Без него я стану даже сильнее, я начну дышать полной грудью, пусть и потихоньку, пусть мне сейчас страшно и будет страшно, но я есть у себя и в таком случае я точно знаю — я не останусь в одиночестве, у меня есть самый лучший союзник: то, внутри, что пережило этот ад вместе со мной и не сдалось. А что есть в нем? Есть ли у него союзник хотя бы в его лице? Помог ли ему чем-то тот контроль, которым он упивался, над людьми, заведомо слабее него, которых даже не пришлось ломать, они уже были сломаны. Смог ли такой псевдоконтроль заполнить то внутри него, где зияет дыра его собственной неполноценности? Нет. Нет и нет. И я, из-за произошедшего, не стал хуже, грязнее, стыднее, не таким, виноватым. Я просто остался жив и это уже сила. Я просто смог перетерпеть, могу сейчас принять душ, подумаю по поводу составления заявления для полиции. но все это будет потом. А пока я просто сделаю вдох. И ещё один. Чтобы понять окончательно: я жив, а он — нет.» Руслан закручивает клапан душа, вода перестает литься и только капельки стекают по его влажным волосам и немного подрагивающему, но более менее раскрасневшемуся, принявшему более здоровый облик телу. «Завтра меня здесь не будет.» — сам с собой договаривается Тушенцов, потихоньку вылезая из ванной. «Скоро мне станет легче, а если не скоро, то когда-нибудь, хоть когда-нибудь, но мне обязательно станет легче. Потому что вина, — сила огненного ада, — уже начала грызть и пожирать изнутри, но не меня. А его.»